Год, когда я не умер

Время было в районе восьми утра. Звуки улиц пробивались сквозь приоткрытую форточку, а еле доходящие до кровати лучи кое как грели. Обстановка в комнате была весьма спокойной, учитывая ряд ночных событий. На полу валялась раскиданная и явно кем-то снятая одежда: пропитанная потом футболка, носки и вывернутые наизнанку черные джинсы. Парень просыпается с чугунной головой и привкусом рвоты во рту. Глаза сопротивлялись, наотрез отказываясь открываться. Язык сухой, шершавый, прилипает к нёбу. Он сглатывает и острая боль пронзает его глотку. Раздражённое горло саднит то ли от вчерашних песен, то ли от сильнейшего обезвоживания, с которым даже паучья регенерация уже справиться не могла. Во рту отчетливый вкус пожёванных сигаретных окурков. Спустя какое-то время, подросток кое как приходит в себя, начиная сумбурно осознавать кто он и где. Воспоминания о последних событиях, как ледяной душ, окутывают Питера мурашками и, накрывшись одеялом с головой, он морщится от стыда. Ну или от чего-то подобного, как стыд. Знакомство с какими-то чуваками из соседнего квартала, какие-то таблетки, от которых должно было снести крышу, разборки на улице. Участок, наручники и блять Тони Старк, забирающий его из под ареста, как обосравшегося ребенка. Он садится на кровать. В боку что-то ноет от не самой удобной позы сна, а в гудящей голове прокручиваются прошедшие события. Вокруг было, на удивление, тихо. Та особая, глубокая тишина, которая бывает только когда никого не бывает дома в Башне. Ни шагов, ни голоса, ни бряцанья инструментов из мастерской. Абсолютнейшая тишина, которая в какой-то степени даже пугала. Вставать, конечно же, не хотелось –выход из комнаты обозначал бы окончательное пробуждение парня, после чего, его сто процентов ожидал бы серьёзный разговор. Причём, в этот раз, Питер кристально понимал контекст претензий и действительно серьёзность последствий.

***

Тишина, как на кладбище, ощущалась даже на кухне, где в своё время не утихали разговоры. Тони сидит за кухонным столом с кружкой свеже-сваренного кофе и рабочим планшетом. Ни в костюме, ни в галстуке – в старом свитере с протёртым локтем и обычных домашних штанах, которые кто-то уже точно отправил бы «на дачу». Снова всё тот же уставший вид и синяки под глазами, против которых даже патчи были бессильны. У Питера скользит мысль: «Опять не спал из-за меня», но решиться её озвучить, он всё таки не может. Когда подросток, своей обычной расслабленной походкой, заходит, мужчина поднимает глаза, но вместо привычного доброго утра, просто кивает – коротко и сдержанно, как здророваются с незнакомцами в лифте. Никаких попыток расспроса про сны, школу и так далее. Сегодня атмосфера иная: — Кофе есть. - бубнит он, наблюдая за действиями подростка. Питер подходит к кофемашине, наливает себе кружку. Руки держат чашку не совсем уверенно – играет то ли похмелье, то ли нервы. Тело дрожжит, и выдвинув единственный стул напротив Тони, он садится. Несколько секунд они просто молчат. Молчание не неловкое – скорей настороженное. Разговор начинать никто не хотел. — Я хочу поговорить о рехабе. - неожиданно, даже для самого себя, спокойно сказал мужчина, поднимая серьёзный взгляд на подопечного. Без нажима. Без обвинения. Просто предложение, от которого у любого родителя могут пойти слёзы. Питер делает глоток. Кофе слишком горячий, обжигает язык. Самое оно для больного горла. — Я не готов. - тихо, без ненависти или возмущения. — Я знаю, - ещё тише, ответил Тони, отрезая любые возможные пути отсупления парня одной фразой, — Но поговорить мы должны. — Что Вы хотите от меня услышать, мистер Старк? - разговор перешел на шепот, — У меня всё относительно, - усмешка, — относительно нормально. Я справляюсь, Вам не мешаю, - горький вкус кофе заставляет повысить громкость, — для чего тогда это всё? Тони откладывает планшет. Движение медленное, обдуманное. Просто кладёт на стол экраном вниз. Смотрит на Питера прямо — без своей обычной уклончивости или шутки на языке. — Потому что я вчера видел тебя, — говорит он, пытаясь произносить каждое слово максимально осмысленно. — Ты не мог связать двух слов, Питер. Ты сломал стул. Ты сломал чёртов стул, швырнув его об стену в порыве злости, Паркер! - сохранить начальный тон не вышло, и последние предложения, мужчина сдерживал себя, лишь бы не начать кричать. Питер молчит. Кружка греет ладони. Он смотрит в тёмную поверхность кофе и видит там своё отражение — мутное, искажённое, как в кривом зеркале. — Я не говорю, что ты должен ехать завтра, - продолжает Тони, выдыхая, — Я не говорю, что запру тебя там, но с твоей зависимостью нужно что-то делать. Я уже год притворяюсь, что всё нормально, будучи уверенным, что в один прекрасный момент, ты сам подойдешь и заговоришь. Пойми, я херовое подобие родителя, который 24/7 находится на работе, - пауза, — И может быть, уделяй я тебе больше времени, всего этого бы не случилось. Но ебучий факт остаётся фактом. Ты убиваешь себя, Питер, и хоть мы и, - ещё одна пауза. Мужчина пытается подобрать подходящие к ситуации слова, чтобы они оба друг друга поняли корректно, — отдалились в последнее время, мне не всё равно. — И поверь мне, если я захочу, я буду плохим полицейским. — он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой, однобокой — Мне ничего не стоит закрыть тебя в спец учереждении под капельницами и наблюдениями врачей, насильно избавив тебя от физической зависимости, но, - Питер чувствует, как внутри что-то ёкнуло, — я хочу сохранить между нами нормальные отношения настолько, насколько ты позволишь. Подросток поднял глаза, первый раз за долгое время, взглянув на наставника с такого ракурса. — Мистер Старк, мне нужно время. — И я даю его тебе, - Тони кивает, — Ты сможешь подойти ко мне тогда, когда будешь готов. Питер отводит взгляд. Почему то ему хочется огрызнуться, привычно бросить «отъебитесь» и уйти к лифту. Но сил уже не было. Желание встать и молча исчезнуть. Но тело тяжёлое, как будто приклеенное к стулу, заставляло сидеть на месте. — Я Вас услышал. — говорит он наконец. Слова еле слышно, будто он говорит сквозь подушку. Пауза. Мужчина допивает кофе и встаёт. Ставит кружку в раковину — аккуратно, не гремя. Оборачивается уже у двери. — Я уезжаю сегодня. Командировка, - глухая констатация факта. От былой заботы не осталось и следа. — Пеппер будет рядом. Если что-то нужно — позвони ей. Я буду не на связи. — Ладно. Питер кивает — почти незаметно, просто дёргает подбородком вниз. Тони уходит. В коридоре ещё слышны его шаги — три, четыре, пять, — потом хлопает дверь лифта, и подросток вновь остаётся один. Рука уже полезла к номеру телефона единственного человека на этой блядской Земле, который мог бы понять и разделить его чувства.

***

К Эм Джей он идёт пешком, привычным маршрутом, который, как и остальные, знает наизусть. Ноги сами несут его через перекрёстки и дворы, мимо пиццерии и парикмахерской — он не смотрит по сторонам. Идёт, фактически без остановок, засунув руки в карманы широких штанов, низко запрокинув на лоб капюшон первой попавшейся кофты. На улице было зябко, но Паркер максимально пресекает в себе любое понятие комфорта, поэтому о куртке речи не идёт. Дом встречает его запахом ягодного кальяна и свежеприготовленной еды — что-то на подобии супа. В подъезде было всего четыре квартиры, поэтому найти нужную дверь не составило труда. Он стучит и ждёт, активно переминаясь с ноги на ногу. Всё таки холодно. Мишель встречает его в той же чёрной толстовке, что и всегда — она, кажется, не снимала её уже месяц. В зубах застыла ментоловая сигарета. Дым щиплет Питеру глаза, но тот не морщится. Привык. — О, живой, - говорит она вместо приветствия, разглядывая его с головы до ног, прислонившись плечом к дверному косяку. — Миссис Гонсалес сказала, что тебя вчера взяли. — Откуда она знает? - заходя в квартиру, с искренним удивлением спросил Паркер. В нос вновь ударил запах еды. — Её муж там работает, гений. - девушка иронично фыркает, и отступает вглубь коридора, пропуская его внутрь. — Мир тесен. - ещё одна ухмылка, — На кухню, придурок Он проходит, оглядывается. Всё как всегда: грязная посуда в раковине, переполненная пепельница на подоконнике, пустые бутылки в углу. Но на плите стоит кастрюля с очень интересным и вкуснопахнущим содержимым. Питер внимательно смотрит на неё с подозрением. — Ты готовишь? - К такой части биографии подруги его точно жизнь не готовила. — Ага, щас, - девушка как будто бы немного оскорбилась, — Соседка принесла. Она думает, что если будет носить суп каждый день, я не сдохну. - Мишель садится за стол и выдыхает дым в сторону. — Она оптимистка. Иногда бесит. Питер садится напротив, перетирая руку о руку. Ладони всё ещё холодные. — Старк хочет положить меня в рехаб, — говорит он зачем-то, прикасаясь к лицу. Кожа сальная, под пальцами чувствуются прыщи на лбу. Мишель тушит сигарету — долго, тщательно, как будто это имеет значение, и садится напротив. Смотрит на него, чуть склонив голову. Без жалости и сочувствия. Она никогда не жалеет. Это одна из причин, почему он здесь. — И что ты? — Сказал, что не готов. — А ты готов? — Не знаю. Может, нет. Может, да. Мы нормально поговорили вообще. Впервые за дохуище времени. Мишель хмыкает. Достаёт новую сигарету, но не закуривает — просто крутит в пальцах, наблюдая, как мнётся бумага. — Меня тоже хотели отправить когда-то, — говорит она. Голос меняется: становится тише, как-то глуше, как будто она говорит из другой комнаты. — После того, что случилось с Лили. Питер поднимает глаза. Это имя она произносит иначе — осторожнее и тише. — Лили? Она кивает. Наконец закуривает. Затяжка, выдох. Дым идёт вверх, к лампочке, и Питер смотрит, как он танцует, закручиваясь спиралью. За окном темнеет — ноябрь, рано смеркается, хоть еще и утро. — Моя сестра, — говорит Мишель. — Ей было пять. Её изнасиловал и убил отчим, - пауза, — Ну я рассказывала же. — Да. Помню. — его голос звучит чуждо, плоско, как будто кто-то другой говорит за него. Мишель затягивается. Пепел сыплется на деревянный стол — она не стряхивает, даже не замечает. — Я была дома. Сидела в своей комнате, делала уроки — второй класс, таблица умножения, - чёртовы детали, — Слышала, как она кричала, но не поняла из-за чего. Дети орут постоянно. Подумала, может, капризничает. Лили не любила мыть голову, вечно ревела. Она делает паузу. Затяжка. Выдох. — Когда я зашла в ванную, его уже не было, а вода в ванне розовая. Почти бордовая. Я посмотрела и сразу всё поняла. В свои девять лет. Питер не может дышать. Воздух в кухне стал плотным, как вода. Он смотрит на Мишель, и ему кажется, что она говорит о ком-то другом — не о себе. О другой девочке. В другой жизни. Она рассказывала эту историю уже несколько раз, но каждый раз эмоции от осознавания ситуации, накрывают по новой. — Блять, — вырывается у него. Не слово — выдох. Звук, в котором всё: ужас, отвращение, бессилие. — Да, точное описание. - она наконец стряхивает пепел. — Я пошла в полицию сама. Пешком, три квартала, в домашних тапочках. На улице был дождь, тапочки промокли. Меня допрашивали несколько часов, а потом я ещё два года давала показания на судах. По три, по четыре раза одно и то же. Подкупные адвокаты орали на меня. Говорили, что я всё выдумала, что я хотела внимания. Девять блять лет. Выдумала, - под конец, в голосе прибавилась агрессия и дрожжь. — Эм Джей... Она пожимает плечами — едва заметно, просто дёргая одним плечом вверх. — Всё круто, - голос девушки вновь стал обычным, — Я научилась с этим жить. Питер смотрит на неё. Она не может даже поплакать. Глаза сухие, лицо спокойное, только пальцы, держащие сигарету, чуть дрожат. Он плакать тоже не умеет — разучился где-то между похоронами Мэй и десятой дозой. — Иди сюда, — говорит он хрипло. Она смотрит на него с удивлением — они никогда этого не делали. Не обнимались. Никогда. Это не их формат, не их язык. Она курит, он молчит, они трахаются — вот их закономерность. Но сейчас он тянет руку через стол и кладёт ладонь на её запястье. Осторожно, как будто она стеклянная. Как будто может разбиться. Мишель смотрит на его руку и на него. Медленно тушит сигарету и встаёт. Обходит достаточно большой для одного человека стол и неспешно садится рядом с ним на старый продавленный стул, который жалобно заскрипел под её весом. Он кладёт руку ей на плечо — неловко, неуклюже, пальцы застревают в складках толстовки. Девушка не отстраняется — наклоняет голову и прижимается виском к его плечу. Спустя пару минут, она поднимает голову. — Идём, — остраняясь, говорит девушка. — Куда? — В комнату.

***

Она стягивает толстовку через голову — резко, одним движением, и остаётся в обычном чёрном лифчике. Острые ключицы выступают под кожей. Питер знает этот ритуал. Никакой нежности, никаких прелюдий. Простой способ забыться. Простой способ почувствовать что-то, что не является саморазрушением. Парень подходит ближе — два шага, пол скрипит под ногами. Медленно кладёт ладони на её оголённые плечи. Кожа прохладная, покрыта мурашками. Он ведёт руками вниз, медленно, чувствуя каждый позвонок под пальцами, нащупывая каждую выступающую косточку. Эм Джей слишком худая для своего роста. Питер целует её — сначала в шею, в то место, где бьётся пульс, в ложбинку над ключицей. Нежно, с некой любовью и страстью, а она, в свою очередь, запускает пальцы ему в волосы и тянет — сильно, почти грубо, заставляя поднять голову и посмотреть ей в глаза. — Меньше прелюдий, Паркер. - голос низкий и хриплый. Он разворачивает её к кровати, толкает на матрас — не сильно, но достаточно, чтобы пружины старой кровати заскрипели. Она не протестует и даже не комментирует, просто смотрит на него снизу вверх и ждёт. Глаза тёмные, зрачки немного расширены. Парень нависает над ней, упираясь коленом в матрас. Быстро расстёгивает джинсы. Пара движений и Питер оказывается полностью обнажённым. В то же мгновение, он стягивает джинсы и трусы с девушки. Ткань застревает на щиколотках — она нетерпеливо брыкается, и он дёргает сильнее. Пуговица отлетает и катится по полу, закатывается под кровать. Похер. Он целует её ниже — грудь поверх лифчика, живот, выступающие тазовые косточки. Она выгибается дугой, дышит часто, с присвистом. Ногти впиваются ему в плечи, оставляя красные полосы, которые завтра будут саднить. Питер перехватывает её руки и прижимает к матрасу над головой. На секунду замирает, глядя на прекрасное тело сверху: запястья в его ладонях, губы приоткрыты, а грудь вздымается часто-часто, будто она сейчас задохнётся. Она смотрит на него, но в этом взгляде нет любви. Только голод. Только животное желание и возбуждение. — Паркер. — просит, почти снонет, девушка. Он резко отпускает её руки, и не дожидаясь ответной реакции, входит. Мишель тут же вцепляется ему в спину, притягивая ближе. Движения резкие, рваные — они не подстраиваются друг под друга, они берут то, что им нужно. Тазовые кости сталкиваются, и это почти больно. Ковать скрипит в такт, ритмично, как метроном. Они негромко и сдавленно стонут, уткнувшись лицами в тела друг друга. Ритм сбивается, учащается. Эм Джей вскрикивает — коротко, резко, выгибаясь дугой, и парень чувствует, как её тело сжимается вокруг него. Этого для них достаточно. Он кончает следом, и на секунду, после эмоциональной разрядки, весь мир становится абсолютно не важным. Питер скатывается с Мишель, и тяжело дыша, падает на спину. Девушка вслед поворачивается на бок, чуть передохнув, тянется к тумбочке за сигаретой. Щелчок зажигалки. Первая затяжка. Она выдыхает дым в потолок и стряхивает пепел в банку из-под колы, стоящую на полу. — Нормально, — говорит она. — Ага. Это их «спасибо» и «пожалуйста». Они лежат молча. Каждый думает о своём. Она — о Лили. Он — о рехабе и Тони. В соседней квартире загорается свет. Где-то вдалеке сирена — то ли полиция, то ли скорая. Город живёт своей жизнью. А они лежат на продавленной кровати, обдумывая жизненный план. Спустя минуту Мишель спрашивает, глядя в потолок: — Соседка попросила отдать тебе остаток супа в кастрюле. Питер поворачивает голову. Смотрит на неё. Она не улыбается, но уголок губ чуть дёрнулся. — Ладно, — говорит он. — Спасибо, - почти усмешка. Всё это казалось таким неважным сейчас. — Передам, - ещё одно подобие улыбки. Насколько нормального дня у парня не было давно.

***

Домой он возвращается затемно. За банками пива они разговорились так, что даже не заметили как наступил вечер. Воздух холодный, ноябрьский, пахнет бензином и прелыми листьями. Фонари размываются в глазах — то ли от усталости, то ли от небольшого опьянения. Людей почти не было, лишь изредка можно заметить проезжающую мимо машину. Он сворачивает в переулок и слышит внезапный крик. Двое на одного. Парень лет двадцати прижат к стене, двое бьют, двое наблюдают. Тело само тащит вперёд. — Эй, — говорит Питер, но его голос звучит чуждо, как будто кто-то другой произносит это слово. Остальные оборачиваются, параллельно оценивая незваного гостя: тощий, бледный, руки в карманах. Звучат ленивые смешки. Дальше — лишь животные инстинкты. Уклонение вправо — воздух свистит там, где только что была его голова. Удар слева — кулак врезается в челюсть, отдача в плечо. Захват за куртку, колено в живот — один отлетает к мусорным бакам, с грохотом, роняя крышку. Второй достаёт нож. Лезвие короткое, тусклое — кухонный, заточенный наспех. Питер видит его краем глаза и не успевает полностью уйти — нож заходит в бок, по касательной, неглубоко, боль обжигает до самых кончиков пальцев. Паучье чутьё не спасло. Он рычит — звериный звук, низкий, гортанный, и выбивает нож. Удар в челюсть, хруст. Бандит падает. Второй убегает, шаги гулко отдаются в пустом переулке. Парень у стены сползает вниз, держась за живот, и мычит что-то благодарное, а Питер машет рукой — «проехали», и стремительно выходит из переулка, прижимая ладонь к боку. По телу что-то стекает. Кровь. Он ускоряет шаг. В Башню он заходит через гараж, чтобы не попасться ПЯТНИЦЕ. В лифте прислоняется к стене и на долю секунды закрывает глаза. Боль уже не острая, а тупая и ноющая, разливающаяся по рёбрам. Завтра уже пройдёт. В ванной он стягивает футболку. Ткань прилипла к ране и её приходится отдирать, а это в какой-то степени больнее, чем сам удар. Рана неглубокая, но длинная, кровь течёт по рёбрам вниз, капая на дорогой кафель. Он открывает аптечку — бинты, перекись, "Спасибо Тони" и буквально за пару минут, ловкими движениями накладывает повязку, Готово. Неспешными шагами выходит в гостиную, попутно отвечая ИИ, что у него "Всё точнно хорошо". На этаже пусто. Пеппер, скорее всего, у себя в офисе. Он включает телевизор, чисто на фон, и пару раз прошипев от вынужденных движений, достаёт почти разряженный телефон. Мишель: «Миссис Гонсалес спрашивает, как тебе суп». Он почти смеётся. Почти. «Передай спасибо». «Спокойной ночи». «И тебе». Телевизор бубнит на фоне. Питер Паркер закрывает глаза и засыпает на диване — с ножевой раной в боку, с чужим супом в холодильнике и с сообщением от Мишель, которое он перечитает утром ещё тысячу раз. И с чувством, которое он почти забыл: спокойствие.