На круги своя

— Какого чёрта ты припёрся? — отмерев после первичного удивления, спросил Чуя, не делая попыток отступить, чтобы впустить незваного гостя. Несмотря на то, что его голос звучал ровно, в нём слышалось явное предупреждение, для понимания которого не обязательно обладать выдающимся интеллектом, — у Дазая была ровно одна попытка объясниться, пока дверь перед его носом не захлопнулась. Он, впрочем, не спешил ей воспользоваться — просто стоял, глядя в упор и не двигаясь, и молчание между ними затягивалось, становясь практически неловким. — Я же сказал: нам надо поговорить, — по тону Дазая — ровному, серьёзному, без намёка на попытку сыграть на эмоциях — было понятно, что он настроен решительно и не собирается отступать. — А если я скажу, что мне не о чем с тобой разговаривать? — Чуя скрестил руки на груди и привалился плечом к дверному косяку, всем своим видом демонстрируя, что не намерен сдаваться без боя. — Думаешь, можешь просто прийти ко мне, и я встречу тебя с распростёртыми объятиями? А что, если я тебя вообще не впущу? — Могу хоть всю ночь просидеть у тебя под дверью, — просто ответил Дазай без тени иронии в голосе или взгляде. Он вообще не выглядел, как человек, которого хоть немного забавляет происходящее, хотя раньше ситуации, когда ему удавалось застать Чую врасплох, как сейчас, вызывали у него явное торжество и самодовольную усмешку. — Могу и не одну, если понадобится. Чуя прищурился, разглядывая его. В другое время он бы отшутился или, что ещё вероятней, послал его куда подальше, но сейчас, глядя на этого непривычно серьёзного и тихого Дазая, он вдруг понял, что тот не врёт. Хотя, конечно, поверить в это было непросто: во-первых, Чуя слишком привык к умению Дазая состроить из себя жертву, когда это было необходимо; во-вторых, он не мог принять саму идею таких резких перемен и того, что напарник неожиданно что-то осознал, поэтому предпочёл пока занять настороженную позицию. — Может, тебе одеяло принести, чтобы лучше спалось? — хмыкнул Чуя с лёгкой иронией в голосе, решив не выказывать открытую враждебность, потому что ему неожиданно стало интересно, к чему это приведёт. Он сомневался, что разговор выйдет продуктивным: он сам, скорее всего, как всегда вспылит, Дазай попытается сманипулировать и вывернуть ситуацию в свою пользу, и всё закончится скандалом и взаимными оскорблениями, как случалось не раз и не два, когда они раньше пытались изобразить какое-то подобие взрослого диалога после ссоры. Но только вот никакого «раньше» уже давно не существовало, теперь они оба были действительно взрослыми людьми, а Дазай, который так и стоял у порога, не пытаясь надавить или бесцеремонно ввалиться в квартиру, пробуждал внутри непрошенную слабую надежду, что на этот раз будет иначе. Может, разговор и не будет продуктивным, но, по крайней мере, он будет другим. Не таким, как те бессмысленные перепалки, которые они устраивали в юности, когда ни один не умел слушать, а только нападать и защищаться. — Было бы неплохо, — уголки губ Дазая дрогнули в намёке на улыбку, но тут же вернулись на место. — Но вообще-то я надеюсь, что ты всё-таки меня впустишь и одеяло не понадобится. Чуя выдержал паузу, чувствуя, как внутри борются два противоречивых желания: захлопнуть дверь и покончить с этим, или всё-таки впустить его и узнать, что он скажет. Он пытался убедить себя, что ему плевать, что Дазай не заслужил и минуты его времени, что никакие разговоры не помогут восстановить доверие и починить то, что он сломал своим предательством. Но то, что ему хватило духа — или наглости — явиться к нему домой, было поступком, который Чуя не мог просто проигнорировать. В итоге любопытство вкупе с совершенно неуместной надеждой, которая, похоже, не собиралась никуда исчезать, всё-таки победило — Чуя ненавидел неопределённость, а Дазай, который, на первый взгляд, вполне искренне ждал его решения и едва ли не впервые в жизни был серьёзен, был одной большой неопределённостью, которую хотелось разрешить. Именно поэтому Чуя отступил в сторону и пригласительно махнул рукой, надеясь, что не пожалеет об этом. — Заходи, — сухо проговорил он, не глядя на Дазая и стараясь не думать о том, чем они занимались, когда он, в теперь уже далёком прошлом, последний раз переступал порог его квартиры. — Только без фокусов, если не хочешь вылететь отсюда в первую же секунду. Дазай шагнул в квартиру, и Чуя отметил про себя, что он сделал это не как всегда — нагло, будто имел полное право находиться, где угодно, — а вместо этого замер на мгновение, и эта заминка была настолько театральной, что Накахара едва не фыркнул. Ну просто форменный, блять, вампир — стоял на пороге и ждал, пока его пригласят, будто в дверном проёме возник волшебный невидимый барьер, который он не мог переступить без согласия хозяина жилища. А может, даже у таких людей, как Дазай, иногда просыпалось что-то похожее на уважение к чужим границам, или, что вероятнее, он понимал, что наглеть сейчас было не в его интересах. Дазай прошёл в гостиную и остановился посреди комнаты, оглядываясь по сторонам с нескрываемым интересом — последний раз он был тут четыре года назад, когда Чуя только купил и начал обживать эту квартиру, и с того времени многое в ней изменилось. Его взгляд скользил по стенам, по мебели, по новым шторам, которых не было раньше, по книжным полкам, которые Чуя забил не столько книгами, сколько всякой всячиной вроде безделушек из командировок или памятных мелочей. Дазай ничего не комментировал, просто смотрел и, наверное, делал какие-то выводы, но Чуе вдруг стало неуютно от этого анализа, будто напарник вторгся не только в его жилище, но и в ту жизнь, которую он все эти годы выстраивал без него. Ему нестерпимо захотелось передумать, схватить Дазая за шкирку и выставить за дверь, и плевать на любопытство и надежду на то, что у них, возможно, впервые в жизни может случиться нормальный разговор. Он настолько привык находиться в квартире один — с коллегами встречался в барах и никогда не приводил случайных партнёров домой, — что присутствие рядом другого человека, особенно, если им был Дазай, казалось неправильным. — Садись уже, тебе здесь не музей, — отмахнувшись от навязчивых мыслей, бросил Чуя, проходя на кухню, которая была отделена от гостиной только барной стойкой, так что он оставался в поле зрения Дазая, а тот — в его. Повернувшись к комнате спиной, он услышал, как едва заметно скрипнули пружины дивана, и принялся переставлять что-то на кухне: поставил чистую кружку в шкафчик, выровнял бутылочку со средством для мытья посуды, зачем-то проверил, сколько у него осталось риса, смахнул с разделочного стола несуществующие крошки. В общем, делал всё то, что обычно делают люди, которым нужно чем-то занять руки, пока они собираются с мыслями, потому что элементарно не знал, с чего начать разговор. Вернее, Чуя понимал, что начать его должен Дазай — в конце концов, это не он явился на ночь глядя в чужую квартиру с желанием поговорить, так пусть и будет инициатором. Но пока в комнате так и висела тишина. Как ни странно, не враждебная, а та, что обычно возникает между теми, кто знает друг друга очень давно и слишком многое не договаривал. Тишина, которая нужна, чтобы подобрать правильные слова — если в их случае таковые вообще существовали — и решиться произнести их вслух. Она была тяжёлой, почти осязаемой, и Чуя, продолжая переставлять посуду без всякой цели, вдруг поймал себя на том, что ждёт. Даже не самих слов — Дазай всегда умел говорить, и сейчас в его голове уже тоже наверняка сложились нужные сочетания, — а чего-то другого, чему сам не мог дать точного определения. Может быть, объяснений, потому что, прожив два года в неведении и ещё два — в попытках понять чужие мотивы, Чуя точно их заслуживал. Может, извинений, пусть Дазай и признался, что не умеет извиняться, и Чуя этому, пожалуй, верил. А может, искренности, пусть и использовать слова «Дазай» и «искренний» в одном предложении было абсурдно. Хотя сейчас хватило бы и того, чтобы он просто перестал глазеть по сторонам и сказал то, зачем пришёл. В дверь позвонили — доставка, которую Чуя заказал ещё до прихода Дазая и о которой почти забыл за эти несколько минут. Коротко бросив через плечо «сиди», он пошёл открывать, чувствуя облегчение от того, что хотя бы ненадолго можно выйти из этой напряжённой тишины в холл, где его ждала улыбчивая девушка в яркой футболке. Провозившись чуть дольше необходимого, Чуя вернулся в гостиную с пакетом в руках и обнаружил, что Дазай сидит в той же позе, но смотрит уже не на обстановку, а на него самого. — Ты изменился, — из ниоткуда вдруг произнёс он абсолютно бесцветным тоном, по которому было невозможно понять, что он пытался вложить в эту фразу. — А ты думал, что за четыре года я останусь таким же? — не дожидаясь ответа, потому что вопрос был риторическим, Чуя убрал пакет на разделочный стол и впервые за вечер, не считая встречи у входа, повернулся лицом к Дазаю. Он смотрел на него несколько секунд, думая о том, что тот тоже изменился, — не только внешне, теперь у него был другой взгляд, что-то новое в том, как он держался, когда не пытался вывести Чую из себя и делать вид, что всё по-старому, — а потом наконец сказал: — Ты пришёл поговорить — так говори. Я не собираюсь ждать всю ночь. Дазай посмотрел ему в глаза — не так, как недавно делал это на совещании, когда в его взгляде читался вызов и интерес, куда этот разговор заведёт, он смотрел изучающе, пристально, будто пытался разглядеть в Чуе человека, которого знал несколько лет назад. Потом он слегка нахмурился, подбирая слова, и это было настолько на него не похоже — обычно Дазай всегда знал, что сказать, и совсем не задумывался о последствиях сказанного, — что внутри у Чуи что-то дрогнуло. Он не испытывал к Дазаю сочувствия и не считал, что должен его пожалеть из-за этой неожиданной, совершенно несвойственной ему нерешительности, но не мог и остаться равнодушным к такой перемене. Чуя лишь надеялся, что она была искренней, а не очередной игрой и попыткой вывернуть всё в свою пользу. Тогда, возможно, сегодняшний разговор будет не таким, как все их предыдущие попытки, которые неизменно заканчивались криками и взаимными оскорблениями. — Ты не знаешь, почему я ушёл из мафии, — наконец начал Дазай будничным тоном, будто не сидел несколько секунд назад с видом человека, которому приходилось заставлять себя заговорить. — Просто поразительная, блять, наблюдательность, — сам того не ожидая, саркастично выплюнул Чуя, хотя вообще-то не собирался превращать этот разговор в конфликт. Покачав головой собственной несдержанности, он присел на стул у барной стойки и продолжил, стараясь звучать как можно более миролюбиво: — Ты исчез, не сказав ни слова, даже сраную записку не оставил. Откуда мне знать твои мотивы, если ты ни разу не удосужился их озвучить? Я мог только гадать, и, поверь, я перебрал все варианты — от «он наконец-то вздёрнулся» до «он просто устал от меня и свалил, не попрощавшись». Дазай никак не среагировал на его выпад, что тоже было не в его духе. Раньше бы он точно сыронизировал на тему того, что Чуя, как всегда, драматизирует, или бы в очередной раз проехался по его умственным способностям, усмехнувшись, что и не знал, что тот способен на такую рефлексию. Но сейчас он просто продолжил, всё тем же ровным, спокойным голосом, и Чуя вдруг понял, что Дазай не играет, не пытается манипулировать или надавить на жалость. И это было настолько непривычно, что он даже растерялся, не зная, как на такое реагировать. — Ты же помнишь Оду? И то, что он умер как раз четыре года назад? — голос Дазая на мгновение стал тише — так люди говорят, когда вспоминают что-то неприятное. — Он был моим другом и, наверное, понимал меня лучше других, пусть наши взгляды на жизнь во многом и отличались. Чуя ничего не ответил, только чуть нахмурился, продолжая слушать. Он помнил Оду — они пересекались пару раз, но близко не общались, — и тот, честно говоря, казался ему немного странным. Особенно его едва ли не пацифистские взгляды, которые совершенно не подходили члену мафии и бывшему наёмнику, но Дазая, видимо, всё устраивало. Чуя помнил, как по-мальчишески глупо ревновал к их дружбе, не понимая, что напарник нашёл в этом молчаливом идеалисте, который верил в добро, сидя по уши в крови. — Перед смертью он сказал мне кое-что, — продолжил Дазай. — Что знает, что я не вижу особой разницы между добром и злом, и, если так, то почему бы не попробовать выбрать ту сторону, которая помогает людям? Он сказал это, а потом умер, и я остался сидеть с его кровью на руках и думать, что, возможно, он был прав. Дазай замолчал, и Чуя увидел, как на его лице всего на секунду промелькнуло что-то, что можно было бы принять за тень старой боли, если бы он верил, что тот способен на такую откровенность. Но уже в следующее мгновение выражение его лица стало отстранённым, будто он рассказывал не о себе, а о чужом человеке или фильме, который недавно посмотрел. Это уже было больше похоже на прежнего Дазая, мальчишку с пустым взглядом, которого Чуя знал с пятнадцати лет. Видимо, эта отстранённость была такой же чертой его характера, как любовь к подколам или безалаберность, а не наигранной попыткой спрятаться от мира. — И ты просто взял и ушёл, потому что тебе сказали, что так надо? — голос Чуи прозвучал резче, чем он хотел, но он не стал смягчать его. Он имел полное право как задавать вопросы, так и быть грубым, учитывая обстоятельства. К конфликту Чуя всё ещё не стремился, но и полностью отпустить ситуацию не мог, подсознательно ища подвох и цепляясь за прошлые обиды, которые никуда не делись. — Ты, который никогда не слушал ничьих советов и всегда делал всё, как сам посчитаешь нужным, вдруг решил прислушаться к умирающему другу и сбежать? — Я не сбегал, — Дазай не пытался защититься, скорее обозначал своё видение произошедшего. — Я принял решение, и то, что для его исполнения мне пришлось покинуть мафию, не означает, что я сбежал. Просто двинулся дальше. Ода был прав, по крайней мере, так я тогда думал — в мафии для меня нет будущего. Поэтому я и решил попробовать стать кем-то другим. Не потому что он так сказал, а потому что так решил я сам. — А ещё ты решил не говорить мне, — прищурившись, холодным тоном констатировал Чуя, невольно сжимая кулаки в карманах домашних штанов, потому что разговор неизбежно приближался к теме, которая задевала его сильнее всего. — Почему? Неужели было так сложно просто прийти и сказать, что ты уходишь, потому что Ода, видите ли, предложил тебе попробовать другую жизнь? Вместо ответа Дазай склонился, оперевшись локтями о колени и некоторое время молча сидел, уставившись в пол. От вида того, как он медлит, явно пытаясь подобрать правильные слова, внутри Чуи шевельнулось слабое удовлетворение от того, что Дазаю действительно не всё равно, раз он так тщательно обдумывает следующую реплику, а не говорит первое, что пришло в голову. Конечно, всегда оставалась вероятность того, что это очередное представление, но что-то подсказывало Чуе, что в этот раз всё было по-настоящему. У него не было никаких логических доводов, чтобы подтвердить своё предположение, он просто чувствовал, как чувствовал во время миссий, когда нужно прикрыть напарнику спину или, когда между ними было ещё что-то, кроме натянутого нейтралитета, знал, где прикоснуться, чтобы услышать, как сбивается чужое дыхание. — Я не хотел сцен, — наконец констатировал Дазай. — Я знал, что тебе эта идея не понравится и что ты попытаешься меня отговорить. А я, если честно, не был до конца уверен, что не передумаю. Не потому что ты такой мастер слова, ты им никогда не был, — он коротко усмехнулся своей безобидной шутке, — а просто… Ты знаешь, в каком состоянии я тогда был, и если бы ты посмотрел на меня так, как смотришь сейчас, и сказал: «Останься», я бы, может, и послушал, просто потому что так было проще. Но я должен был попробовать другую жизнь, хотя бы из уважения к Оде. Чуя хмыкнул, без злости или сарказма, вдруг почувствовав, что быть циничным ему больше не хотелось, потому что Дазай едва ли не впервые в жизни — редкие моменты, когда его пробивало на искренность по пьяни, не в счёт — был с ним откровенен. Судя по всему, Дазай, который всегда казался непробиваемым, не хотел проверять свои границы на прочность. Не хотел знать, сможет ли Чуя его удержать, потому что если бы смог, это означало бы, что у Чуи была над ним власть, которую Дазай наверняка считал слабостью. А если бы нет — то, что Чуя не имеет для него никакого значения, а он, очевидно, имел, иначе бы Дазай не сидел сейчас здесь, став инициатором серьёзного разговора, которых раньше всегда избегал. И оба варианта были одинаково неприемлемы для человека, который привык контролировать всё, включая собственные чувства. — То есть ты струсил, — подытожил Чуя, не пытаясь обвинить или унизить Дазая, а просто, как ему казалось, констатируя факты. — Испугался, что я смогу тебя переубедить, поэтому решил, что лучшим вариантом будет свалить, пока я не узнал. Дазай не стал спорить, просто коротко кивнул и вернулся в исходную позу, оперевшись о спинку дивана. И от этого кивка у Чуи внутри что-то перевернулось, потому что Дазай никогда не признавал своих ошибок — всегда умел вывернуться и переложить вину на обстоятельства или на кого-то другого. А теперь не стал этого делать, а лишь кивнул, соглашаясь со сказанным, будто это было для него самым естественным действием. Решив, что ему нужно немного времени, чтобы переварить услышанное, Чуя прошёл на кухню и достал из шкафчика новую бутылку виски, которую купил взамен той, что выпил недавно. Он никогда не собирался с коллегами на посиделки у себя дома, но иногда принимал их по рабочим вопросам и на такой случай всегда имел что-то, кроме излюбленного вина, потому что предложить выпить было правилом хорошего тона. Не то чтобы Чуя сегодня собирался изображать гостеприимного хозяина, но решил, что им обоим нужна небольшая разрядка, поэтому достал два стакана, плеснул в них немного виски — как всегда, на два пальца, — и протянул один Дазаю. — Ладно, — наконец сказал он, делая небольшой глоток. — Допустим, ты испугался, что я тебя отговорю, поэтому свалил, не попрощавшись. Но почему не дал знать о себе потом? Почему, блять, молчал четыре года? Дазай взял стакан, но не стал пить, просто смотрел на уровень жидкости в нём, как будто это имело какое-то сокровенное значение. — Ты всё так же наливаешь, — отметил он, покачивая стакан в руке. — Всегда на два пальца. — Привычка, — пожал плечами Чуя, хотя внутри у него что-то дрогнуло, потому что понял, что привычек, связывающих их, было слишком много и они никуда не делись, несмотря на годы, злость на предательство и раздрай, происходивший у него внутри последнее время. — Поначалу я запретил себе думать о тебе, — произнёс Дазай, опрокинув всё содержимое стакана одним большим глотком и даже не поморщившись. — Так было проще, потому что с мыслями могли прийти ненужные сожаления, хоть я и был уверен в своём выборе, как и в том, что ты со временем поймёшь его. И я убедил себя, что ты, наверное, уже забыл и живёшь своей жизнью, а может, даже рад, что я исчез — меньше проблем и раздражения. — Забыл, — в голосе Чуи прорезалась горечь, которую он так старательно скрывал последние недели. — Ты реально думал, что я могу забыть? Что ты исчезнешь, а я просто пожму плечами и пойду дальше, как будто тебя и не было в моей жизни? Если так, то ты туповат для гения, которым тебя все считают. — Я не думал, — Дазай поднял на него взгляд, и в его глазах снова мелькнула такая непривычная нерешительность. — Я убедил себя, потому что верить в это было проще, чем признать, что я облажался и сделал тебе больно. Чуя замер, не донеся стакан до рта, и несколько секунд смотрел на Дазая, чувствуя, как внутри всё переворачивается от услышанного. Он ожидал чего угодно — оправданий, попытки отшутиться и вывернуться, — но точно не признания, что Дазаю было не всё равно. Что он вообще был способен думать о ком-то, кроме себя, и уж тем более — о Чуе, которого, как ему всегда казалось, Дазай воспринимал как данность, удобную и привычную, но не стоящую душевных терзаний. Все эти годы Чуя был уверен, что напарнику плевать на чужие чувства в принципе, учитывая, что он всегда действовал только в своих интересах, не оглядываясь на других, и уход из мафии был этому подтверждением. А теперь выяснилось, что Дазай, оказывается, думал, как Чуя отреагирует на его исчезновение, и не просто теоретизировал, а гнал эти мысли от себя. Потому что они, видимо, заставляли его чувствовать то, чего он чувствовать не хотел. И это означало, что все его слова про «это было просто удобно» были если не ложью, то как минимум сильным преуменьшением — с его стороны это тоже было чем-то большим, чем просто способом сбросить напряжение с тем, кто всегда под рукой. Но Чуя не дал себе додумать эту мысль до конца, потому что она тянула за собой слишком много опасных выводов. Хуже того — давала ложные надежды, с которыми он, казалось бы, уже распрощался. Дазай всё ещё оставался Дазаем, и то, что он раз в жизни повёл себя откровенно, ещё не означало, что он изменился и ему можно доверять. — Рассказывай дальше, — сказал он, отставляя стакан и скрещивая руки на груди. — Что было после того, как ты ушёл? Где ты был все эти годы? И Дазай рассказал: о двух годах на дне, когда он шатался от квартиры к квартире и пил, потому что это было хоть каким-то занятием. О том, как просто ждал, пока наступит нужный момент, а потом попал в Агентство через Танеду. Он говорил спокойно, без драматизма, не пытаясь вызвать жалость или сочувствие, и Чуя слушал, иногда вставляя короткие, резкие вопросы, но не перебивая. Он знал, что к этому моменту их разговор был больше похож на допрос, но ему нужно было заполнить пробелы, которые мучили его последние четыре года, и узнать всю правду, какой бы горькой она ни была. Слушая рассказ Дазая, который говорил ровным тоном, не пытаясь задеть или надавить, Чуя вдруг понял, что впервые за долгое время не ждёт подвоха. Он всё ещё не доверял Дазаю окончательно и вряд ли сможет сделать это в обозримом будущем, но то, как тот вёл себя, несомненно, подкупало. Чуя слушал его рассказ, совершенно позабыв про свой виски и думая, до чего же нелепо было даже представлять Дазая в роли спасителя сирот и помощника полицейских. Это настолько не вязалось с тем образом жестокого и равнодушного к чужим судьбам человека, который Чуя помнил, что вызывало лёгкую усмешку, хотя ничего смешного, по сути, в его рассказе не было. Но когда Дазай закончил, Чуя не стал отпускать комментариев, вместо этого он отставил стакан в сторону, опёрся локтями о барную стойку и несколько секунд просто молчал, собираясь с мыслями. Он понимал, что в разговоре участвовало две стороны и, пусть Дазай и не просил об этом прямым текстом, подразумевалось, что открываться будет не только он — иначе какой смысл от игры в одни ворота? Чуя знал, что теперь его очередь говорить о том, что он не рассказывал никому, просто потому что не видел в этом смысла да и не был близок с кем-то достаточно, чтобы жаловаться на «разбитое сердце». Но сейчас смысл появился, потому что Дазай сидел напротив и, кажется, действительно хотел знать или, по крайней мере, был готов слушать. — Ты рассказал свою версию, — решив, что нет смысла больше тянуть, начал Чуя, стараясь, чтобы голос звучал ровно, словно он говорил о чём-то, что давно пережил и с чем смирился, пусть на самом деле это было не так. — Теперь я расскажу свою. Не для того, чтобы ты почувствовал себя виноватым, ты, скорее всего, не почувствуешь, да и я в чьей-то жалости не нуждаюсь. Я просто хочу, чтобы между нами в очередной раз не осталось недосказанности, из-за которой мы будем ходить кругами и делать вид, что ничего не было. Когда Дазай лишь кивнул в ответ, Чуя, выдержав короткую паузу, заговорил. Он рассказал о том, как узнал о его исчезновении и разозлился поначалу не столько из-за него, сколько из-за того, что узнал об этом последним. О том, что не поверил сначала и потребовал от Мори подтверждения, как стоял в кабинете Дазая и не мог осознать, что он действительно ушёл, и чувствовал, как эмоции внутри сменяются от ярости до растерянности, которую он раньше за собой не замечал. Чуя не стал рассказывать о том, как сидел потом в тёмной кухне, выкуривая сигарету за сигаретой, и думал, что, возможно, он сам был причиной этого ухода. Он говорил спокойно, но в его словах явственно слышалась горечь, которой он сам от себя не ожидал. И Дазай, кажется, тоже её чувствовал. Это было видно по его позе, по тому, как он молчаливо сидит, не перебивая и крутя в руках пустой стакан. — Потом я искал тебя, — продолжил Чуя, на секунду замолчав, чтобы сделать глоток. — Сначала думал, что ты просто где-то шляешься, как обычно. Помнишь, лет в шестнадцать ты вдруг пропал на две недели, а потом вернулся как ни в чём ни бывало, с таким видом, будто всё это время ночевал под мостом, и заявлением, что просто «искал себя»? Дазай слегка усмехнулся в ответ, как будто это было просто милое воспоминание, которое они разделили друг с другом. — Но я быстро понял, что на этот раз всё по-другому, поэтому искал: через информаторов, сводки новостей, морги. Ты даже не представляешь, сколько трупов я пересмотрел, потому что каждый раз, когда в морг поступал кто-то, похожий на твоё описание, я ехал туда, чтобы проверить. И каждый раз, когда под простынёй оказывался не ты, я чувствовал… — он осёкся, подбирая слово, — облегчение, а потом — разочарование. Потому что если бы ты был мёртв, это поставило бы точку и мне бы не пришлось и дальше жить в неведении. Чуя замолчал, переводя дыхание. Дазай так и сидел молча, и в его взгляде читалась такая сосредоточенность и внимание, что Накахаре на секунду стало немного не по себе — казалось, что тот пытается заглянуть ему прямо в душу. — Через год я сдался: решил, что ты всё-таки мёртв и я никогда не узнаю, что именно с тобой случилось, — Чуя помассировал виски, чувствуя, как в них начинает неприятно покалывать — видимо, откровенность давалась ему сложнее, чем он предполагал. — И знаешь, это было легче, чем думать, что ты жив и просто не хочешь, чтобы тебя нашли. Потому что если бы ты был жив и не давал о себе знать, это значило бы, что я для тебя ничего не значу, а я, может и наивно, думал, что это всё-таки не так. Поняв, что последние слова были слишком уж похожи на попытку надавить на жалость, Чуя допил остатки виски, чувствуя, как от слишком быстрого глотка алкоголь неприятно обжигает горло. — А потом я узнал, что ты жив, здоров и работаешь на детективов. Я тогда просто пиздец как разозлился, — Чуя горько усмехнулся, вспоминая свою реакцию. — Я разнёс твой кабинет, а потом поехал домой и порвал нашу старую фотографию, помнишь, где нам по шестнадцать и ты сунул палец мне в рот? Это тупо, наверное, но раз уж я не мог врезать тебе настоящему, то оторвался хотя бы на том, что напоминало о тебе. Чуя вздохнул, чувствуя, что покалывание в висках к этому моменту перешло в ноющую боль. — Я похоронил тебя второй раз. Решил, что теперь ты для меня враг и, если мы встретимся на поле боя, пощады не будет. А потом ты заявился в тот бар с этим своим «Давно не виделись», как будто мы просто не пересекались пару недель. В комнате повисла тяжёлая тишина — Чуя стоял, не зная, куда себя деть после этого затянувшегося монолога, Дазай всё ещё молчал, пытаясь, видимо, переварить услышанное. Глядя на него, притихшего и странно сосредоточенного, Чуя в очередной раз поймал себя на мысли, что хотел бы знать, что творится у него в голове. Сегодня он немного приоткрыл эту завесу тайны, показав, что может быть неожиданно человечным, но, тем не менее, Чуя так и не умел читать эмоции Дазая так же просто, как тот читал его. — Я не знал, что ты искал меня, — произнёс он наконец хриплым голосом. — Не думал, что будешь. И тут Чую, который весь вечер был поразительно сдержан, прорвало. Не той слепой всепоглощающей яростью, которая захватила его, когда он узнал, что Дазай присоединился к Агентству, но достаточной, чтобы забыть о своём решении не срываться и поговорить исключительно спокойно. Злость на него, конечно, никуда не делась, и это «я не знал» стало поводом, чтобы дать ей выход. — Ты не знал, — повторил Чуя, и его голос прозвучал ниже и жёстче, чем несколько секунд назад. — То есть ты реально думал, что я забью? Что ты исчезнешь, не сказав ни слова, а я просто подумаю «ну и хер с ним» и пойду дальше, будто ты мне никто? Как будто мы с тобой просто работали вместе и разошлись, как два случайных человека? Ты, блять, был мне не чужим, Осаму! Ты был единственным, кого я подпустил к себе после всей той херни, которая со мной случилась! И когда ты исчез, я два года думал, что ты где-то сдох, потому что похоронить тебя было проще, чем думать, что тебе насрать. Два грёбаных года! А ты говоришь мне «я не знал»? Чуя замолчал так же резко, как и сорвался, чувствуя, как кровь стучит в висках, и мысленно ругая себя за такую откровенность, потому что не собирался открываться перед Дазаем настолько. Да, у них действительно складывался почти нормальный разговор, они в принципе впервые в жизни говорили о том, что происходит между ними. И Дазай, кажется, был с ним искренен и правда хотел что-то исправить, а не пытался выкрутить всё в свою пользу, как делал это обычно. Однако этого было недостаточно, чтобы восстановить доверие, Чуя не был уверен, что Дазай не использует это в своих целях или снова не уйдёт, поэтому признание собственной уязвимости казалось ему непростительной ошибкой. — Ты прав, — сказал Дазай после долгой паузы непривычно тихим голосом. — Я не думал, вернее, не хотел думать, потому что так было проще. Поэтому я убедил себя, что ты перебесишься и тебе будет всё равно, потому что если бы я признал, что тебе не всё равно… — он осёкся, не закончив, но Чуя понял, что он имел в виду: если бы он признал, что Чуе было больно, ему пришлось бы признать и то, что больно ему сделал именно он. А этого Дазай не умел — признавать, что его действия имеют последствия для других людей. Чуя вздохнул, отводя взгляд. Ярость всё ещё тлела где-то внутри, но теперь к ней добавилась усталость — от этого разговора, от попыток понять, к чему он приведёт, от количества эмоциональных ресурсов, которые на него тратились. Его, привыкшего действовать, а не говорить, это выматывало сильнее любой тренировки. Он чувствовал себя так, будто пробежал несколько километров без отдыха, но при этом странным образом ощущал облегчение, как будто с каждым сказанным словом сбрасывал с плеч часть груза, который тащил последние четыре года. Поэтому, как бы тяжело ему ни давался этот разговор, Чуя решил продолжить, потому что второго шанса, возможно, не будет. — А дальше что? — резко сменив фокус со своего недавнего выпада, он протянул руку, жестом призывая Дазая передать ему стакан. — Почему ты ушёл от детективов и вернулся в мафию? По твоему рассказу не похоже, что тебе с ними было так уж плохо. — Я проработал в Агентстве два года, — он забрал стакан, но на этот раз не осушил его разом, а сделал один глоток. — Сначала было непривычно, но потом я настолько вжился в роль ленивого весельчака, которую выбрал для себя, что иногда даже сам почти верил, что я действительно такой. — Ты и есть ленивый, тут никакой игры точно не было, а вот весельчак… — Чуя невольно улыбнулся, представив себе Дазая, который развлекал коллег. Не то чтобы он помнил его исключительно мрачным, но и назвать его весельчаком язык у него бы не повернулся. — Ты сказал «почти поверил», то есть где-то ты прокололся и показал реального себя? — Не то чтобы, — Дазай откинулся на спинку дивана, на секунду прикрыв глаза. — В Агентстве работала Йосано, ты, может, помнишь, босс упоминал её пару раз. У неё были свои счёты с Мори, и, когда она узнала, что я был его правой рукой, то, мягко говоря, не обрадовалась. А потом об этом узнали и остальные. Потом он коротко обрисовал реакцию коллег: как изменилось их отношение — кто-то начал бояться его, кто-то относиться с подозрением, а некоторые так, видимо, и не решили, как эту информацию понимать, но одно было ясно: они принимали Дазая, пока он был удобным, но не смогли принять его настоящего. — Ацуши, кстати, — прервал его Чуя, когда Дазай упомянул парня, — это тот, которого ты подобрал на улице? — Он самый, — кивнул Дазай. — И как, он нормальный? Ну, в смысле, не псих? А то ты обычно притягиваешь к себе всяких… — Нормальный, — он перебил его, в голосе явно слышалась улыбка. — Наивный, бесконечно благодарный за то, что я его спас, хотя спасал я его, честно говоря, не из благородных побуждений, а потому решил, что это будет идеально соответствовать моему новому стилю жизни. Чуя хмыкнул, но комментировать не стал, а вместо этого спросил: — А Йосано? Ты сказал, у неё были счёты с боссом. Что именно? Дазай на секунду замялся, но потом ответил, не вдаваясь в детали чужой истории: — Мори когда-то сломал ей жизнь. Она была ребёнком, а он использовал её способность в своих целях и явно не заботился о том, чтобы сделать это помягче. Подробностей я не знаю, но не могу винить её за то, что она не смогла смотреть на меня, как прежде, когда моё прошлое вскрылось, — он некоторое время помолчал, глядя в одну точку. — Но эта ситуация дала мне понять, что светлая сторона — не для меня, как бы я ни пытался быть другим. Эти люди не лучше меня, добро — субъективно. Я не говорю, что заслужил безусловное принятие, но и то, как они отреагировали, было, особенно учитывая, что многие сами не святые, как минимум, лицемерно. А смысл строить из себя кого-то другого, если для окружающих ты всё равно останешься убийцей из мафии, сколько бы бедных сироток ты не спас? Чуя вспомнил свой разговор с Коё и её слова о том, что она не лезла в их с Дазаем отношения, потому что это было не её дело, хотя и знала обо всём с самого начала. В Агентстве, похоже, такого подхода не практиковали. — И ты ушёл, — подытожил Чуя. — Так же, как когда-то из мафии. Только теперь не в никуда, а чтобы вернуться в обратную сторону. — Да, — Дазай пожал плечами. — Мори, как я и предполагал, легко принял меня обратно, хотя и не преминул съязвить на тему того, как мне работалось под началом Фукудзавы. А потом я пришёл в наш старый бар, потому что был уверен, что ты всё ещё туда ходишь. — И думал, что я встречу тебя с распростёртыми объятиями, — хмыкнул Чуя. — Я думал, что ты хотя бы выслушаешь, но ты ушёл. — Потому что ты вёл себя так, будто ничего не случилось! — Чуя повысил голос, но тут же замолчал, напоминая себе, что не хочет снова скатываться в ссору. — Ты даже не подумал, что я могу быть зол или не хочу тебя видеть, что мне, блять, элементарно больно от твоего поступка. — Теперь знаю, — просто ответил Дазай, в который раз за вечер признавая свою неправоту. Чуя покачал головой, отставляя стакан, и на несколько секунд в комнате снова повисла тишина. Ему нужно было переварить услышанное — не столько факты, сколько то, как Дазай их преподносил. То, что он не пытался играть, одновременно вводило в ступор и подкупало сильнее любых извинений, пусть Чуя ещё и не был готов простить его. — Когда я искал тебя, — вдруг сказал он, опираясь на барную стойку, — в начале я обошёл все наши старые места. Даже ту дурацкую закусочную на окраине, где мы сидели ночами. Губы Дазая дрогнули в намёке на улыбку. — Мы в неё и ходили, потому что она работала круглосуточно. Ты там однажды уснул прямо за столом, и мне пришлось тащить тебя до машины. — Ага, и ты меня уронил по дороге, — Чуя фыркнул, поймав себя на том, что болтать с Дазаем о прошлом вот так, не затрагивая болезненные темы, было даже приятно. Как будто всё на мгновение стало, как раньше, и между ними было что-то, кроме предательства и обид. Он не позволял себе обмануться и слишком уж сильно наслаждаться этим чувством, но был благодарен за эту короткую передышку. — Я потом синяк на рёбрах неделю сводил. — Сам виноват, нечего было столько пить, — парировал Дазай, и его голос стал чуть живее, словно это короткое погружение в прошлое напомнило и ему, что они не всегда были врагами. — А ты, можно подумать, был абсолютно трезвым, — беззлобно бросил ему Чуя. — Тебе просто повезло, что ты переносишь алкоголь лучше меня, иначе ещё неизвестно, кого бы пришлось в итоге тащить. Они замолчали, думая каждый о своём, и впервые за вечер тишина не казалась гнетущей. Она не стала уютной или дружеской, но теперь, по крайней мере, в ней не висело то напряжение, которое невыносимо давило на обоих в начале разговора. Чуя допивал виски мелкими глотками, чувствуя внутри странную смесь из облегчения и опустошения: облегчение — от того, что они наконец проговорили то, о чём молчали годами, опустошение — потому что оно всегда наступало, когда выплёскиваешь слишком много эмоций. Он отставил опустевший стакан в сторону, уже подумывая о том, что на сегодня было достаточно и пора уже закругляться, когда Дазай заговорил снова. — Знаешь, я иногда думал о том, как всё было между нами, — его голос звучал задумчиво, будто он говорил сам с собой, а не с Чуей. — Я не про работу сейчас, а про другое. Например, когда я впервые поцеловал тебя, то был уверен, что ты мне врежешь, но никак не ожидал, что… — Заткнись, — резко перебил его Чуя, невольно дёрнувшись от сказанного. Дазай смерил его пристальным взглядом, в котором не было ни удивления, ни издёвки, а потом коротко пожал плечами и замолчал. Поняв, что он просто последовал его просьбе, Чуя на секунду замер — он не привык, что Дазай уважал его границы, слишком часто тот делал что-то назло, когда его просили не делать. — Не надо, — отмерев, уже спокойным голосом добавил он. — Сейчас реально не время. Чуя понимал, что Дазай, вероятно, не хотел ничего плохого — просто тоже вспомнил, ведомый его воспоминаниями о закусочной, и захотел поделиться без всякого злого умысла и попыток манипулировать. Но Чуя был к такому не готов, потому что разговоры о том, что между ними было — о поцелуях, о близости, о непонятных, никем не озвученных чувствах — были слишком опасной территорией. Если он позволит Дазаю зайти туда сейчас, это размягчит его, сделает уязвимым, а он не мог себе этого позволить, пока не был уверен, что Дазай искренен и не использует эту уязвимость против него. Они некоторое время помолчали, потому что разговор, очевидно, исчерпал себя, но и становиться инициатором его окончания не хотелось никому. Когда тишина начала становиться почти некомфортной, Чуя хотел было напомнить, что время уже заполночь и неплохо бы поспать хотя бы несколько часов перед работой, но Дазай, как это часто бывало, понял всё без слов — допив остатки виски, он поднялся с дивана и так же молча пошёл в прихожую. — Спасибо, что впустил, — вместо прощания будничным тоном сказал он, обернувшись на пороге, явно не вкладывая в эти слова ничего, кроме простой человеческой благодарности. Чуя коротко кивнул, не зная, что ответить. Ему не хотелось ни язвить, ни благодарить в ответ — он слишком устал для первого и не был готов ко второму. Поэтому просто стоял и смотрел, как Дазай выходит в холл, аккуратно прикрывая за собой дверь, без привычного хлопка, из-за которых раньше они вечно ругались. Когда дверь закрылась, Чуя ещё какое-то время стоял неподвижно, чувствуя, как напряжение, которое сжимало его грудь весь вечер, постепенно отступает. Он не знал, что чувствует. Вернее, знал, но ощущения эти были настолько сумбурны, что разложить по полочкам эту мешанину из обрывков мыслей и эмоций не представлялось возможным. Фоновое раздражение, которое, особенно теперь, всегда возникало в присутствии Дазая, никуда не делось, но вместе с ним осталось и облегчение от того, что они наконец проговорили хотя бы часть того, что накопилось. Усталость смешивалась с неверием, а лёгкая, почти незаметная радость — с настороженностью и здравым пониманием того, что этого мало. Но вместе с этим где-то на периферии теплилась непрошенная надежда на то, что эта малость может стать первым шагом на пути к чему-то большему. Вернувшись на кухню, Чуя сполоснул бокалы, убрал их на место, протёр барную стойку, на которой не было ни капли, просто потому что ему опять надо было занять руки, заземлиться простыми механическими действиями, пока голова переваривала произошедшее. Ставя бутылку на место, он посмотрел на диван, на котором всего несколько минут назад сидел Дазай, и снова и снова прокручивал в мыслях его рассказ и то, каким неожиданно серьёзным и искренним он выглядел. Чуя думал о том, как непривычно было, что тот просто пришёл и рассказал обо всём, потому что решил, что он имеет право знать, а не чтобы выгородить себя и оправдаться. И, пожалуй, именно это заставляло его думать, что в их отношениях, каких бы то ни было, могло что-то измениться. Но вместе с этой мыслью приходила и другая, более трезвая и неприятная: а что, если Дазай всё-таки сделал это не для него? Вдруг этот разговор был нужен ему самому, чтобы сбросить с себя груз, который он таскал последние годы, и теперь, когда он выговорился, ему станет легче, а Чуя останется с этим один на один, как и всегда? Дазай был эгоистичным, и Чуя слишком хорошо знал это, чтобы так просто ему поверить. Даже если предположить, что его откровенность была искренней, один разговор не может перечеркнуть всё то дерьмо, через которое Чуе пришлось пройти за эти четыре года, и он не собирался об этом забывать. Покачав головой, Чуя выключил свет на кухне и пересёк гостиную, чтобы задёрнуть шторы, в очередной раз задумываясь о том, что стоит установить какую-нибудь автоматическую систему, чтобы не делать это вручную. Остановившись у последнего окна, он замер на месте, глядя на огни порта вдалеке и думая о том, насколько бы проще жилось, будь они героями какого-нибудь фильма, где после одного откровенного разговора всё волшебным образом налаживается, герои целуются под красивую музыку и на экране появляются титры. Там, в кино, он, наверное, уже давно бросился бы Дазаю на шею, и они бы жили долго и счастливо, забыв о прошлом, как о страшном сне. Но они были не в кино, где доверие восстанавливается по щелчку пальцев и где Чуя Накахара, даже признавая, что Дазай был ему небезразличен, не собирался терять голову только из-за того, что с ним впервые в жизни поговорили по-человечески. Отрицать очевидное было глупо: Дазая ему не хватало. Не хватало их перепалок, близости, той странной связи, которая всегда была между ними и никуда не исчезла, даже будучи погребённой под слоем обид и недоверия. Именно поэтому упоминание их первого поцелуя задело Чую больше, чем он ожидал и хотел признавать. Где-то глубоко внутри, под усталостью и здравым смыслом, теплилось практически неприятное чувство, которое пока он всеми силами пытался заглушить, — что между ними снова могло быть что-то, кроме рабочего партнёрства и взаимных обид. Иначе ради чего стоило затевать этот разговор и сидеть здесь, выворачивая душу наизнанку? Но Чуя не был подростком, чтобы вестись на эмоции, как и героем фильма, чтобы так просто падать в объятия человека, который однажды уже доказал, что может исчезнуть в любой момент. У него, в конце концов, было чувство собственного достоинства, и он не собирался разменивать его на призрачную надежду, которая могла обернуться очередным разочарованием. Ещё немного посмотрев на перемигивающиеся огни, Чуя отошёл от окна и направился в спальню, чувствуя неприятное покалывание в затёкшей шее. Сегодня он сделал достаточно: выслушал, высказался сам и, возможно, впервые за четыре года перестал ходить по кругу, убеждая себя, что ему всё равно. Он не знал, что будет дальше, и, если честно, не хотел гадать, потому что уже слишком много времени провёл в попытках просчитать мотивы чужих поступков. Если Дазай действительно хотел что-то исправить, ему придётся доказать это не словами, а действиями, потому что говорить он всегда умел, но умел ли делать — другой вопрос. Можно сколько угодно трепаться о том, что тебе жаль, что ты не хотел сделать больно, но оставаться всё тем же мудаком, которого на самом деле не заботят чужие чувства. И, как бы Чуя ни хотел верить в перемены, он не мог позволить себе обжечься ещё раз, поэтому он просто подождёт. В конце концов, время всегда расставляло всё по своим местам, так что рано или поздно станет понятно, был ли этот разговор началом чего-то нового или очередной манипуляцией, на которую Чуя, сам того не заметив, купился.