Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Сломленная и потерявшая себя Джинкс погружена в безумие, вину и отчаяние. Её навещает Кейтлин — противоречивый образ света и долга, пытающийся пробиться к остатку человечности в девушке. История принимает неожиданный поворот с появлением Муравьишки — уличного мальчишки, который своей искренностью возвращает Джинкс чувство утраченной связи с миром.
Примечания
Доска с пинами: https://pin.it/1MRlB1lWd
Автор обложки: fairy cry
Приглашаю в телеграмм-канал, чтобы не пропустить обновления: https://t.me/annavein
И больше не хочется страдать.
30 декабря 2025, 11:50
Вставки из будущего.
***
Кейтлин смотрит на белые манжеты — капли вина расползаются по накрахмаленной ткани. Чтобы она еще раз когда-нибудь пошла на уловки Джинкс и присутствовала на балу! Ни-за-что. Ей хватило всех этих светских тусовок в собственном доме, и вычурность, к счастью, её не манила, пусть хоть золотым покрывалом устилают холл и зал. Вино, впрочем, было вкусное и неплохо расслабляло, отчего и голова шла кругом, и ноги немного болели, налившись незнакомой тяжестью. В общем, было сносно... Зеркала от люстр, однако, били в её единственный глаз, к которому и без того было приковано слишком много внимания, чтобы тут же возжелать скрыться с чужих глаз на этот темный, занавешенный куполом балкон демасийского банкетного помещения — колонны, подпирающие резную арку, были вытесаны из причудливого камня, напоминающего то ли бронзу, то ли неотшлифованный янтарь. Она вздохнула, смирившись с шелковой тканью: маловат шанс, что её можно будет отстирать, а уж воспоминания в голове останутся на добрый десяток лет... Она кажется себе чужой. Хочет потрогать уставшее веко, растереть зудящую усталость, но вовремя вспоминает, что ресницы накрашены, а последнее, чего она хочет — выглядеть как Джинкс в худшей своей версии... Здесь, на балконе — темнота и тонкий лунный свет, который царапает тюль, укрывающий пару колонн, приближенных архитектором друг к другу. Здесь нет этого жесткого и прямого света, от которого кружит голову сильнее, чем от алкоголя. Щелчок. Скрип. Джинкс опирается на раму балконной двери, будто мир до неё шатался, а теперь — решил упасть. Волосы торчат небрежно, и нет большой той уложенности, какая была в самом начале. Из-под юбки всё так же виднеются штаны, и ботинки венчают это безобразие. У Джинкс кожа сияет — она красива на самом-то деле. Чертовски красива. Но Кейтлин не оборачивается, боясь собственного головокружения. Джинкс опускается на перила, закидывая одну ногу и чуть покачиваясь, и у Кейтлин руки зудят подстраховать — ведь свалится в пропасть... Она знает, как выглядит сейчас — всё её тело поддалось этому порыву внутри неё. — Я скучала по тебе. Зачем убежала? Кейтлин молчит. Бокал дрожит, вино в нём замирает. Джинкс голову ей вскружила, а она уж было думала, что это не возможно ни в теории, ни на практике. Вся Джинкс — мундир и юбка, но под всем этим — что-то ядовитое и притягательное одновременно выстраивается в хоровод сцепленных намертво бликов. — Я надеялась, что ты устроишь взрыв. Как минимум... — О, как мило, — Джинкс опирается на перила, — а ты превосходно танцуешь, Кейт-Кейт... Комплимент за комплимент. Джинкс извивается, чуть ли не падает на неё и держит своё тело на добром слове «не упаду, не упаду, не бойся», а Кейтлин и не боится, потому что давно перестала — её теперь разъедает отвратительным желанием контроля, которого не было так много там, в туманном прошлом. Она не позволяет псам сорваться с цепей. Держится. Гордо. Стойко. Да только у Джинкс глаза раскосые, подведенные, и татуировки, как бешенные змеи, выползают из-под плотной ткани. Наверняка, думает Кейтлин, чтобы вцепится в её дрожащие прожилки. Джинкс спрыгивает с перил, расставляя руки в стороны, как будто еще не натанцевалась. Вино плещется в её глазах, играет на губах и в складках юбочных, и, если бы у Кейтлин был сачок, она бы поймала им эту сумасшедшую бабочку... — Не смей, — почему-то грубо выплевывает Кейтлин, наблюдая за дерганьем Джинкс. Джинкс замирает. — Почему? Мне просто хорошо, Кейт-Кейт... Все всё равно знают, что я теперь Кирамман. Хуже уже не будет. Кейтлин злит эта недосягаемость, как будто Джинкс — Солнце, к которому ни один человек не сможет подобраться достаточно близко, какие бы полеты ни предпринимало человечество. — Хватит! — Кейтлин поворачивается к ней лицом. — Ты можешь хоть раз не устраивать спектакль? Джинкс ухмыляется, пьяная от вечера и вина. Она не чувствует себя неловко, неправильно и пусто — внутри неё разрастаются галактики. Кейтлин ловит себя на мысли, что забыла кое-что... Кое-кого... Вай бы сейчас возмущалась примерно так же, и Кейтлин чувствует эти порывы ветра из прошлого на коже под обогренными в красное манжетами. Но Джинкс не хочется причинять боль, её хочется уберечь от собственного бессилия. Кейтлин сжимает губы. Джинкс делает шаг ближе. Слишком близко. — Знаешь, что я поняла за последние месяцы? — Что? — Кейтлин старается не выглядеть напуганной и смотрит на Джинкс сверху вниз. — Что мне все равно, кто я для остальных, потому что мне... Достаточно, что я для тебя кто-то, хоть кто-то... Даже если это — «больная на голову, от которой невозможно избавиться». Но в конце концов, Кейтлин, давай друг другу признаемся? Это ты, — Джинкс касается своим пальцем пуговицы на костюме Кейтлин, — выбираешь идти за мной, а не наоборот. Кейтлин трясет. Проклятое небо. От ветра, от слов. От того, что знает — это правда. Джинкс слишком часто делает вид, что ничего не чувствует. Но на самом деле — Кейтлин переплюнула её в этом. Голубые глаза моргают, наполненные непрошенной влагой. Джинкс не посмеет сделать шаг вперед, и в ней не гордость играет, а — вина. Плещутся океаны возведенных спасательных плотов. — Черт возьми... — Кейтлин решается залезть пальцами под резинку повязки и растереть хотя бы нетронутый макияжем шрам. — Почему ты такая? Когда я пытаюсь забыть... Она пытается забыть все версии себя, предназначенные другому человеку. Её реальность легла под ножи, как на благостный жертвенник, и время трясет её в ладонях, кидая под самый купол небесный. Джинкс стоит, как погребальная версия своей сестры: говорит так же, так же сжимает руки и хмурит брови. Её сейчас хочется спрятать от самой себя. Не это чувство должно сейчас наполнять Кейтлин до краев. Она привязалась к Джинкс, сделала её центром собственной кровавой бойни... — Потому что ты... Моя... — Джинкс точно как будто знает, что хочет сказать, но тянет. Кейтлин обрывает её, едва не сплевывая горечь с языка. Она прикусывает собственную губу, ощущая металлический вкус на языке — если что-то и решать с Джинкс, то только со вкусом крови и отчаяния. Она хватает её за отросшие косы — те достают завитками до груди, и Джинкс их не заплетает до конца, оставляя ядовитые концы лежать уставшими змеями с левой стороны. Джинкс вскрикивает, потому что Кейтлин и правда дергает со всей дури, зарываясь пальцами в затылочную часть — справа выбритый висок — не за что ухватиться. У Джинкс глаза, как у раздавленного ужа. Кейтлин едва не хохочет от собственной наглости. Джинкс смотрит, не отрываясь, как будто кто-то за долгое время наконец отпечатал на её губах — «Ты настоящая!» Горячий язык в собственном рту ощущается горьким теплом и раздразненной прихотью, но жар попадает в легкие, и ноги простреливает крупной дрожью. Джинкс кусается, как кошка, на чей хвост наступили, когда она пришла добровольно поласкаться. Она хмурится: изнутри что-то поднимается, как волна, и Кейтлин ощущает под ладонями, как её трусит всю. Джинкс отмахивается от чего-то в своей голове. И Кейтлин становится её жаль. Она знала, что Джинкс боролась долгие годы с галлюцинациями — Джинкс сама ей рассказывала. У Джинкс паника. — Это был... — Кейтлин отпускает её и глотает воздух. — ... Неуместный порыв... Джинкс стоит и дышит, и всё её тело становится картонным, сгорбленным, маленьким. У неё ни в карманах, ни в ботинках — нет оружия. Она обнажена. И Джинкс впервые за всё время молчит. Кейтлин хотела этого. Нет возможности солгать, да и не хочется. Она просто вылила неуместную злость, а должна была просто позволить Джинкс наслаждаться вечером... И Кейтлин не боится быть укушенной. Она протягивает руку, заправляет голубую челку за ухо, и то топорщится смешно, пока голоса внутри головы у Джинкс не выстраиваются в стену из — «только приблизься, и я тебя ногтями вспорю». Под четкий алгоритм коротких действий Кейтлин снова делает шаг к Джинкс. И в грохоте музыки за дверьми... — Да, — тихо шепчет Джинкс. Её плечи напугано опускаются, и линия подбородка ударяется о чужое несопротивление. Джинкс не поднимает рук, не делает резких движении, и, как замерший зверек, пробует чужие ожидания на вкус. За спиной Кейтлин грохочет фейерверк — а что они празднует, она так и не поинтересовалась на вечере... Да и важно ли это? Мир оглушает её своей обычностью. Какой же он был серый... Она теперь знает, зачем шла за этой краской, этим шумом и этой дерзостью... Ей нужны были цвета в её сером Небе. Джинкс отстраняется на дюйм. Заглядывает в лицо, радуясь, что обула ботинки на высокой платформе. — Ну, теперь ты не отвертишься, — тихо, почти хрипло, говорит она. — Я всё запомнила. Даже вкус помады. — Ищейка, — Кейтлин грубо царапает ей губу. — Кто бы, — Джинкс наконец вскидывает руки, цепляясь за чужие плечи, — говорил... Ветер забирается под одежду, наплевав на её прочность. За колоннами грохочет улица. Кейтлин врезается телом Джинкс в перила, пока последняя не делает совершенно жестокую вещь — позволяет себя напороть на каменные балки. Сердце в её груди — разорванное Солнце. И на губах такая влага, которую ничем уже никогда не смыть... Позвоночник прошивает болью, и рука Кейтлин заменяет чужую боль на свою, нежно, вечно... Джинкс вырывает дурацкий стон, и пол действительно падает куда-то... — Знаешь, — Джинкс фыркает в щеку, но под общим головокружением попадает дыханием в губы, — балкон — не самое лучшее решение... Кейтлин кивает. Она сдается. Всему сдается. Времени. Месту. Проклятию.***
Джинкс тащит Кейтлин через темный коридор так, как будто побывала здесь уже сотню раз... Как-то мимолетом вспоминаются улыбки Люкс в их сторону, и, да, конечно, конечно, Джинкс знает здесь всё, как бедный кондитер на фабрике, где ей довелось побывать случайно. К тому же Джинкс может и без приглашения залезть в самую задницу, обойдя стражу, как нечего делать. То, что Кейтлин удивляется — скорее реакция на спонтанность всей этой ситуации. Джинкс щелкает дверным замком, и позолоченная ручка убегает вниз, выполненная в духе новых технологий — с разрезом и бегунком к краю косяка. Комната, в которую они буквально вваливаются, потому что от вина уже обеих совершенно не держат ни пол, ни стены, пахнет мускусом, свечами и чем-то лавандовым. Но запах алкоголя перебивает и этот букет... Искусственный свет гаснет под пальцами Джинкс, и стены темнеют, гобелены вьются под движением воздуха. Музыка остается где-то за толстыми стенами. Кейтлин вдруг ощущает себя оторванной от мира. И это, на удивление, даже приятно. В открытом космосе ощущения примерно такие же. Джинкс захлопывает дверь пяткой ботинка. Кейтлин едва удерживается, чтобы не задеть бедром стул. — Прошу, не снимай обувь — пол может обидеться, — выдыхает Джинкс с озорной усмешкой, падая на край высокой кровати. — Ты пьяная, Джинкс, — Кейтлин силится не трогать собственные нос и щеки. Они всё же разуваются. У Джинкс здесь есть даже своя комната, ну надо же! Кейтлин скидывает пиджак, бросая его на кресло. Дурацкая рожа на потолке смотрит на них с перерисованным лицом. Приходится обходить буквально всё: катушки, флаконы, подушки, разноцветный мусор... Пол, действительно, кажется, может взорваться... Воздух становится невыносимо тяжелым и оседает в горле, перекрывая все заготовленные по пути сюда фразы. Джинкс дуется, смотрит исподлобья, стягивая корсетную шнуровку в другую сторону, и застежки выпускают шелковые нити: красная с полосами прозрачная ткань струится по плечам... Всё смешивается в общей черноте: декоративная строчка, вставки из бархата и кожи, металлические крючки, шлейф из атласа, укрывающий ноги до щиколоток... И вся эта придворная мода с образом статуса и власти падает, как ненужный кокон времен магических войн, или еще дальше — взрыва перешеек между Шуримой и Валораном. Ключицы облизывают бледные голубые вихри... Тело Джинкс — поле боя: шрамы по линиям мышц, татуировки на шее, как реки. Свет за окном мажет её фигуру по касательной, цепляя плечи и бок. Тело её тонкое, но изящное, как у дорогих и искусно вырезанных кукол, но называть её так, даже в своей голове — оскорбление. Джинкс была живой и хотела быть таковой в глазах других. Джинкс кажется... смертельно одинокой. Кейтлин медленно приближается, будто обходит минное поле. — И с кем ты делила это место? Джинкс обнажает острую кромку зубов: надтреснутые сколы на клыках едва заметны, но всё же, как ни прищуривайся, видны. Прошлое — как на ладони. — С подушками развлекалась... Кейтлин краснеет и морщится. — Шучу, командир, — Джинкс касается своим коленом чужого бедра, — может быть... Кейтлин знает, что в ней сейчас достаточно вина, чтобы совершить глупость, потому что не знает, как еще реагировать на слова Джинкс, её жесты, позу, взгляд. У Кейтлин хорошее визуальное сопровождение в голове, и лучше бы оно таким не было, потому что подушки со всех углов комнаты смотрят на неё ревнивыми углами, и, пожалуйста, говорит она себе, только не трогай её руками, не трогай, не трогай... Она берет Джинкс за лицо — осторожно, как будто оно — хрупкий фарфор. Джинкс замолкает. И впервые — не делает вид, что не знает, что будет дальше. Алкоголь обжигает внутри всё по шкале, у которой нет наивысшей разметки. Кейтлин не касается её губ — сразу языком, внутрь, как будто собралась нырнуть. И за окном выстреливает вспышка фейерверка, высвечивая их силуэты. Джинкс не дергается даже, наоборот — хватает Кейтлин за шелк рубашки на талии, и она, наконец, позволяет себе упасть — не на кровать, не на Джинкс, а в это чувство, которое отравляло её слишком долго, чтобы продолжать от него прятаться. Под бледным и выжитым ядом расцветают бутоны хищного растения... — Хочешь знать, что хуже безумия? — Джинкс обжигает её ухо, заставляя склониться и упереться ладонями в постель. — Когда ты находишь кого-то, ради кого готова стать нормальной, и ты силишься это совершить, но как будто по ножам ходишь... Вселенная несла своих собак на непрочных цепях. Руки находят бедра Кейтлин, спина выгибается под весом нарастающего тела. Ночь медленно стекает с них, как шелковая лента с запястий. — Ну, ты хотя бы не скучная, — Джинкс не сразу слышит шепот Кейтлин, потому что чужой язык обжигает шрамы за татуировками. Она вдруг вспоминает, и это — как вспышка. Подвальное помещение, давящее изнутри болевое изнеможение — и она, сидящая почти верхом на Кейтлин и тычущая ей в нос собственные шрамы. Теперь язык проходит по белесым линиям, как звериное бессилие... Язык отчищает какие-то не высказанные раннее слова... Кейтлин замечает, как уходит страх, едва она касается шрамов на теле Джинкс. Когда дуло пистолета уже у виска, страх обращается в холодный металл, но с Кейтлин всё как будто иначе: Джинкс рвется своими шрамами к чужому языку, соскальзывая локтями куда-то в плотную ткань одеял. Но пальцы все равно заползают под рубашку Кейтлин, цепляясь ледяными ногтями за что-то, чему она всегда давала только одну форму и одно название. — Кейт-Кейт, ты еще пьянее меня... — Чушь. Я трезвая. Под пальцами Кейтлин — горячая кожа, сухая, чуть шершаво-мягкая. Возникает желание сделать что-то правильное, и оно укладывается поверх эгоизма, вызывающего привыкание. У Кейтлин голова кружится, и вино не могло так над ней поиздеваться, потому что Джинкс впивается в её живот, а она чувствует только одно — болезненное желание прошептать что-то жуткое и мерзкое, например, чтобы Джинкс вонзила их и давила, давила, пока не проткнет кожу, пока кровь не зальется под ногтевое ложе. Нет никаких благих мыслей... Но Кейтлин ждет, что они вот-вот появятся. Она не знает, как ухватиться за завязки на нижнем белье, и просто стягивает этот сложный механизм до коленей, ударяясь собственными ребрами о плавный изгиб бедра Джинкс. Кейтлин ловит её в ловушку между собственным телом и кроватью. — Мне просто интересно, — язык её вновь убегает, избегая касания губ, — ты никогда ни с кем не спала? Заун? Экко? Люкс? Эти твои устройства... Джинкс хохочет, задевая голенью живот Кейтлин. И, вместо слов, отрицательно мотает головой. Ясно, думает Кейтлин, Джинкс хочет забыть все, что помнит, и всё, что может вспомнить. Челка её прилипла ко лбу, и Кейтлин опускает взгляд на грудь, нервно вздымающуюся при каждом вдохе. Джинкс рвется вперед, касаясь губами губ Кейтлин всей искусанной поверхностью, и они обе проглатывают вымученный звук, когда одна раздвигает коленями бедра, а другая — проводит решительно пальцами по шву брюк. Кейтлин падает, и под ней хрустит ткань юбки, сваленная в кучу рядом. Центр тяжести смещается, и рука Джинкс царапает ткань вверх до пупка, и Кейтлин не вспомнит больше никогда в жизни, как оказалась без собственных штанов. И то, что её собственные лопатки упираются в нежный шелк пододеяльника — беспринципная неожиданность. Джинкс выгибается и садится на неё верхом, устраиваясь на бедрах. И вино, наконец, отключает Кейтлин. Реальность второй раз за полчаса ложится в самую пропасть.. — Эй, Кейт-Кейт, ты чего? Эй... — Джинкс касается влаги на щеках Кейтлин, и вся их оголенность кажется в миг леденящей. Джинкс нежно укладывается поверх вздрагивающего тела, и там, где кожа их упирается сжавшимися ореолами, иглами приподнимаются мурашки. Джинкс проводит рукой по плечу, приглаживая темные пряди. Она чувствует, как сильно сглатывает Кейтлин, как её слюна вязко стекает по горлу вниз, как тяжело ей сейчас, как будто она отошла ото сна. Поза, в которой они находятся, позволяет Кейтлин задеть тазовой костью точку внутри Джинкс, и звук, слетевший с губ последней — росчерк, кричащий о том, что они в абсолютной заднице. Джинкс приподнимается. Они обе смотрят вниз. Живот Джинкс весь в шрамах, пересекающих отметинах, но за татуировками почти и не видно этого никогда. Джинкс так близко, что смешок её касается подбородка Кейтлин. — Слишком уродливо и неправильно, да? — Джинкс бегает глазами по собственному животу. Кейтлин ждет с секунду, когда дорожка слез подсохнет. Уродство у них у всех в родословной... Джинкс теперь не девчонка, а какая-то сумасшедшая взрослая версия домохозяйки с амбициями механика-самоучки. — Скажи это, глядя в мой поврежденный глаз, Джинкс, — дыхание Кейтлин задевает прилипшую к плечу и скулам челку. Джинкс вскидывается, но Кейтлин возвращает её ладонями назад, и на бедрах у обеих холодеет влажность. — Красивая, — ерзает Джинкс, залезая пальцами под повязку, и та легко съезжает, падая куда-то за спину Кейтлин, — честно-пречестно, Кейт-Кейт. Я, может, в прошлом иначе считала, но, честно говоря, я не помню этого... Джинкс целует, и поцелуй оказывается коротким и целомудренным в сравнении с предыдущими. Настойчивость, как тугая патока, нарастает, но теперь это — на одну вымученную минуту правильнее. Кейтлин становится неловко за свои собственные порывы, и она дает себя вести, потому что сделать что-то еще, что приведет к внутренней надломленности, совершенно не хочется. Руки у Джинкс, к счастью, даже не трясутся, и движения её такие, какими она обычно разбирает микросхемы — уверенные и спокойные. Руки Кейтлин гладят её плечи. Она дергает Джинкс вниз, но вниз — это пропасть. Только теперь пропасти мягкая, как будто на дно подушек набросали. И Джинкс вскрикивает, сжимая пальцы на собственной груди и заваливаясь назад. Низкое хныканье, рывок, и Джинкс светится во тьме. Кейтлин охает. Татуировки ползут по контуру прозрачным светом, уходя вниз, между ног. — Боги, что это? — вырывается у Кейтлин, будто Джинкс может током её ударить. — Это магия... — Джинкс не соображает, хватаясь за покрывало. — Давай не сейчас, хорошо? Кейтлин даже в темноте видит намек на улыбку, держа Джинкс за ребра. Цвет аквамариновый под её пальцами, как синяки. Джинкс сияет. Кейтлин хочет восхититься, но пока еще не знает, как правильно это сделать, чтобы не пасть еще ниже, чем уже есть. Кожа её бедра становится влажной, движения сливаются в хаотичные вздрагивания, и она старается выровнять их, сделать размеренными хоть сколько-нибудь. Адреналин впервые за никогда ударяет по вискам — тазовые кости торчат, линии ведут вниз, к лобковой кости, и завитки татуировок теряются между бледной кожей и темно-синим всполохом. Абсолютнейшая обнаженность... Кейтлин опускается взглядом ниже, к промежности, но в комнате слишком темно, а фейерверки больше не освещают их спины. Ничего не разобрать. Нет никакого внутреннего компаса. Справиться с прошлым и виной можно только так — нанизав его боль на собственные молитвы. Внутренняя сторона бедер Джинкс блестит от влаги, и что-то внутри Кейтлин ломается. Легкий свет всё еще играет на коже Джинкс, не давая при этом ничего рассмотреть. Линия волос, уходящая к горячей плоти, синяя, как кромка неба. Это нереалистично. Кейтлин сейчас проснется… От Джинкс исходит жар. Смазка Джинкс теплая, как и её ладони. И пальцы длинные, как спицы. Кейтлин раскалывается, как сервиз. Магия щекочет ей, кажется, повсюду — такой теплый, недоверчивый зверь. Кейтлин касается её, и давление расплывается чернильными тенями. Этого достаточно, чтобы опустить Джинкс, заставляя чужое тело задевать собственными шрамами её кожу. Джинкс вонзается пальцами в шею, и Кейтлин больно, очень-очень больно, и так хорошо, что захват она делает сильнее. Жар на их теле сводит болью с ума. Кейтлин сжимает её так сильно, что если Джинкс и сломается в эту секунду, то сама будет виновата в этом. Джинкс скользит по животу Кейтлин, оставляя горячий и влажный след, пока не упирается в пах. Её подбрасывает, она переминается с колено на колено, больше не цепляясь за шею Кейтлин, и сгибается пополам. — Очевидно, помощь тебе не нужна? — шепчет Кейтлин, и стон её теряется в её же волосах. Ей больно, Кейтлин видит это, но, наконец, спустя столько лет — она может причинить ей боль. И это освобождает. Потому что это и не боль вовсе, просто — пытка. Джинкс выглядит сумасшедшей, и так отчаянно порывается кончить, что у Кейтлин у самой взрывается внутри лавина, которую она удерживала мизинцем, да и то — не совсем осознанно. И как-то так получается, что она не распознает за собственным оргазмом дрожь в теле Джинкс, но это и не нужно, потому что губы её в поцелуях, и вибрация на зубах — интенсивная. — Ва-а-у, извини-извини, — пальцы Джинкс вытаскивает из неё с извиняющимися бормотаниями. — Не больно? Кейтлин бессильно качает головой, но улыбка, хоть и слабая, трогает её губы. Она прикрывает свой единственный глаз, чувствуя дыхание на другом. Поцелуй едва не заставляет её разрыдаться, но она и правда больше не может быть стянутой, как тугой жгут, во имя чего-то, что давно уже зажило страшным рубцом. Губы Джинкс отстраняются от её шрама, и мягкость давит на ребра Кейтлин. Эта дурацкая комната, этот дурацкий бал... Эта дурацкая Джинкс... — Я люблю тебя, Кейтлин... Кейтлин давит смешок. В нем, наконец, нет иронии. — Тупица... Джинкс приподнимается, ища какую-то правду, которую с детства искала у всех, кто подвернется на её пути. И если не дать ей эту правду, она исчезнет, как лунный свет, с приходом утра. — Где-то на полу граната, Джинкс? Джинкс прячется в одеяло и прячет в него их обеих. — Ты не одна, Джинкс, — это всё, что может сказать сейчас Кейтлин, — и не будешь одна больше. Ладонь Джинкс обволакивает её собственную и сжимает так крепко, как сама Кейтлин еще ни разу не сжимала Джинкс: ни до, ни после этого вечера. И комната расплывается огромной мягкой кляксой. И больше не хочется страдать.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.