Пэйринг и персонажи
Метки
Описание
Сломленная и потерявшая себя Джинкс погружена в безумие, вину и отчаяние. Её навещает Кейтлин — противоречивый образ света и долга, пытающийся пробиться к остатку человечности в девушке. История принимает неожиданный поворот с появлением Муравьишки — уличного мальчишки, который своей искренностью возвращает Джинкс чувство утраченной связи с миром.
Примечания
Доска с пинами: https://pin.it/1MRlB1lWd
Автор обложки: fairy cry
Приглашаю в телеграмм-канал, чтобы не пропустить обновления: https://t.me/annavein
«Может, это и есть любовь? Когда кто-то видит тебя лежащей в розовеющей воде, всю в крови и в боли, и всё равно остаётся».
11 сентября 2025, 09:16
Вставки из будущего.
***
Они неплохо проводят вечера: Муравьишка выпрашивает свою единственную возможность оказаться на балу, а Джинкс получает ежедневную трепку, в которой нельзя проигрывать, а это едва ли возможно — портные иглы больно впиваются в поясницу, и кто виноват? Она сама научила его дерзить направо и налево. Но, к несчастью жестокого мира, у него такие блестящие от теней веки, такие наивные и большие глаза и такой нерасторопный взгляд, что демасийские вечера просто-напросто не должны быть чем-то, что разобьет его крошечный сердечный клапан на маленькие черные дыры. Пусть лучше сидит дома и присматривает за Саффи! И это идеальный за последние два дня аргумент, ведь собаке будет так грустно в темном и покинутом жилище… Муравьишка варит чай и вечно оставляет его на одну минуту дольше, чем надо, и теперь напиток густой, как меланжевый сироп, и горчит. Джинкс берёт чашку, делает глоток и морщится: — Ты добавил туда свои слёзы, чайная фея? Или это новый рецепт? — Это бергамот! — с обидой в голосе говорит он, наливая и себе. — Так пьют в верхнем Пилтовере. — Тогда понятно, почему они такие кислые, — вздыхает Джинкс и перевешивается через перила лестницы, головой вниз. — Всё вверх тормашками, как и моя жизнь… С потолка свисает её последняя инсталляция — жуткого размера люстра, работающая на кристаллах, стащенных с маяков. Она отражается в зеркалах ярким многоглазым чудовищем, и на секунду реальным становится представить ту себя, которую так отчаянно хотелось похоронить под завалами её незавидного прошлого — неужели все видели её вот таким чудовищем? Ухмыляющимся и безумным… Холод изнутри кусает ребра. Заря проливается через окно, смешивая изображения до ярко-алого, и в них теперь коротковолосая Вай морщится с её лицом наполовину. С короткими волосами она совсем чуть-чуть напоминает себе свою охочую до миротворчества сестру. Джинкс борется с желанием то ли разбить люстру, то ли заплакать, делая вид, что это не мысли, а дурацкий чай её так расстроил. Но Муравьишка её не поймет. Нужно беречь чувства живых, а не мертвых. — Знаешь, — тихо начинает он, — когда Кейтлин уезжает, дом кажется пустым… Саффи гулко ухает на пороге, и тьма сосет её, как глупый новорожденный щенок. Джинкс становится в разы тоскливее, чем было до этого пустого, как малиновые косточки, вечера. Она отхлебывает кислый бергамот еще раз. — Какая же дрянь этот твой Пилтоверский чай, ребенок… Джинкс злится, но Муравьишка рад, что оскорбления все по крупицам отданы чаю и вечеру, а не их израненным душам.***
Ночью она сидит в кресле на балконе, курит траву, скрученную в оборванный лист бумаги, и смотрит в темноту, будто только так можно увидеть Шуримскую пустыню. Для чего она ей, она и сама не совсем ясно понимает, и может только самой укромной частью себя догадывается — не хочет потерять то, что было собрано общими усилиями. — Она всегда поправляла мне волосы вот так, — бормочет Джинкс, трогая висок. — Её вечно бесит моя челка, лезущая в глаза. — Тебя вроде тоже, нет? Муравьишка молча подсовывает ей плед. Она не замечает. Ветер выдувает воспоминания, как пыль, из-под ладоней. Пепел высыпается из самокрутки. Муравьишка фыркает, мол, она такими нехитрыми темпами на Севику скоро станет похожа, что не отличить, а Джинкс фыркает в ответ — ей до Севики, как зубочистке до несущей части колонны. Пепел рассыпается на каменную дорожку, и вечер чуть-чуть проливается в себя, словно он — старая шкатулка с трещинами внутри. Обалдевшая от нежности Саффи расставила уши торчком, поддергивая лапой, и Джинкс кривится от улыбки, подцокивая собачьему довольному скулежу. Она рассматривает в сумерках его вьющиеся белесые пряди — Муравьишка сидит на ступенях, размешивая ракушечный порошок и делая из него однородную жидкую массу. Первый звездный свет касается его полосами играющих человечков, и он сияет этими бледными и яркими вспышками. Не жил ли Муравьишка всё это время между вспышками её гнева, между развешенными по дому взрывоопасными игрушками и неуместной нежностью, которая прорывается всегда в самое неподходящее время? Джинкс качается головой, и её безрадостная улыбка теряется в ямочках на щеках и в подступающей ночи.***
На утро Джинкс швыряет поднос с завтраком в стену, и доберманий громкий лай раздается на всю округу. Хруст и запах подгоревшего хлеба подползают поверху к окнам и упираются дымным сгустком в стекла. Она стоит с голыми щиколотками, перемотанная простыней. Муравьишка, зашедший на кухню, с ужасом узнает атласные простыни Кейтлин, измазанные едой. В пустыне нет ни души, думает Джинкс. Не выжить. Муравьишка молчит, стоя в дверях кухни с повязкой на голове. Новая мода? Свет падает через разбитое секло на её щеки, и в этом свете она выглядит на возраст Муравьишки — усталой, щуплой, потерянной. Осколки мальчишка выметает с исключительной педантичностью и при этом держит в руках сломанный поднос. — Что с тобой? — Не знаю... — она забирается с ногами на столешницу. — Может быть... выйду... Может быть, кому-то нужна помощь? Стоит пошариться в карманах похотливых торговцев... Муравьишка пожимает плечами. — Тоже уйдешь? Надолго? Джинкс пожимает плечами в ответ, как будто сказать что-то — подписать приговор сумасшедшей безумице, запертой в её тонком разуме. Саффи надрывается, то ли напуганная, то ли разозленная её утренней выходкой. — Она прыгнет сейчас на тебя, — флегматично замечает Муравьишка, — и, возможно, проглотит тебя целиком, из принципа, как великая черная бездна. — Ага. Я всегда хотела стать частью чего-то великого... Она ловит зубастую пасть на лету, закрывая её одним движением, и отводит в сторону. Ей чертовски надоело её грозовое облако внутри, под самыми ребрами. Джинкс необходимо разорвать мембрану детской наивности и тупого эгоизма, и она уже не раз это делала — значит, сделает еще раз. Джинкс рассматривает коричневые следы высохшей крови на стене.***
Три недели назад.
Саффи проводила Кейтлин до стены, прилегающей к кухонной комнате. Джинкс сидела на полу, облокотившись спиной о неровно замазанную штукатурку, частички которой сыпались с потной кожи. В волосах застряли осколки, пальцы были в крови, и рука была зажата в ненужную косынку, скрученную из подола рубашки. И в доме никого. Игрушки чужих детей растрепанными слонами и львами разбросаны у входа в спальню. Джинкс подрывается тут же, не желая ничего объяснять и явно злясь, что Кейтлин застала её в таком уязвимом состоянии — она прячется в ванной, как огромный раненый зверь. Но Кейтлин идет за ней, наученная не задавать в такие минуты вопросы, какие обычно задает офицер неопытным солдатам. Чуть мутная вода прогнала воздух по трубам, и Джинкс упала в ванную, подтянув колени к себе. Бесконечное число раз она издевалась шутками, которые были порой обнаженней её тела, и в этот раз — в бесконечный по счету раз она расправила худые кровоточащие лопатки, как подстреленная птица. Вода порозовела. — Где Муравьишка? — Не знаю. Кейтлин опустилась на колени рядом и взяла с полки губку. — Потерпи. — Я не из сахара. Кейтлин улыбнулась. — Из пороха, — она провела по оголенным позвонкам окрасившимся в алое поролоном, — знаю. Пар заполнил комнату, и капли скатились по волосам Джинкс, слипшимся в тугие пряди. Рванные раны, оставленные осколками, рассыпались по плечам, как кровавые звезды. Тишина наполнилась густотой. Джинкс хотела быть кем-то нужным и смелым, но иногда — раны сложно было затянуть обычной водой с мылом. Кейтлин окунает губку в воду, и маленький вулкан выплескивается на поверхность пеной и красным сгустком. Хрупкие тайны пропитаны металлическим запахом. Она гасит все лампы кроме одной, потому что нет сил... Смотреть на Джинкс — вспоминать все свои кошмарные сны. Её тело предательски бликует, как будто она — приведение или туман после утреннего дождя. Острые розовые горошины сосков опускаются в теплую воду и прячутся в ней, как рыбы, отливающие золотистой чешуей с фиолетовыми прожилками наружу. Кейтлин моргает — татуировки обрывками то тут, то там, и их не собрать воедино — их раскидало под толщей воды. На мгновение её как будто бросает в жар — по контурам татуировок пробегает вспышка. Кейтлин снова зажмуривается. Нет никакого света. Она просто сходит с ума. И Джинкс отворачивается, стесняясь вдруг своей оголенной израненности. Взгляд её блуждает по пятнам на запястьях — мелкие порезы и глубокие царапины. Кейтлин морщится от запаха железа. Рука Джинкс ощущается куском металла с острыми рельефами. За ранами уплывают к ключицам белесые шрамы, и вот их-то она действительно боится касаться, как будто они способны отбросить её в тесное подвальное помещение с чертом из табакерки. Джинкс запрокидывает голову схожим с Вай образом, и черные, угольные глаза рассматривают её, Кейтлин, как наживку. Абсолютно черные бездны во тьме, подсвеченной одной единственной лампой, не отливают ни розовым, ни голубым, и на мгновение Кейтлин кажется — в них застыла пущенная по капиллярам кровь. В ванной нечем дышать, кроме как этим сладким запахом, исходящим от бледной полупрозрачной кожи, и Кейтлин проводит локтем по щеке от бессилия, чтобы смахнуть капли то ли воды, то ли пота. — Мне кажется, некоторые совсем глубокие и их неплохо бы зашить, — Кейтлин наблюдает, как стекленеют глаза Джинкс — от боли или от усталости — непонятно, — что думаешь? — Думаю, еще посидеть немного вот так... Джинкс роняет голову ей на плечо, и Кейтлин остается, сидя на холодной плитке, пока вода не остывает и свет не становится постепенно ржаво-серым от догорающего фитилька. Джинкс поднимается, как водное безобразие, и холод татуировок на мгновение бликует теплым солнечным огнем, попадая искрами на всё, и даже на Кейтлин...***
Джинкс проверяет каждый час почтовый ящик на наличие писем касательно Мики, и на шестой день с ужасом на дне зрачков достает аккуратно запечатанный конверт с фамилией и гербом дома Кирамман на строчке с отправителем. Муравьишка помогает ей — выхватывает из дрожащих рук письмо, вскрывая запечатанный угол кухонным ножиком. Два сложенных конца раскрываются, как лепестки цветка. Бумага пахнет сладкой шипучкой и чернилами, и её слегка лавандовый цвет сливается с выцветшими строчками. «Джинкс, В Шуриме ночи особенно тихие — такие, что можно услышать, как колеблется воздух над кожей. Иногда мне кажется, будто ты тоже где-то здесь, в этих колебаниях. Я долго не решалась писать, потому что не знала, что вспомнить и что могло бы привести меня к отчаянному желанию написать хоть что-то. Ты помнишь, как выглядела ванная? Ты сидела с поджатыми ногами, и я не сразу поняла, где заканчивается твоя кожа и начинается кровь. Я знаю, что лет семь назад, дай мне кто в руки нож, я бы, не задумываясь, вонзила его в тебя. Но сейчас одна мысль об этом приводит меня в ужас. Ты говорила: "Я не из сахара." Но ты лгала. Ты — самая хрупкая вещь, которую я когда-либо держала в руках. И я боялась, как боюсь и по сей день, что дом Кирамман никогда не смоет позор со своей фамилии, если припишет к ней твое имя. Но мне отчего-то плевать, хоть страх и многолап, как чудовище. Здесь, в Шуриме, всё кажется древним и безразличным. Я написала отцу с просьбой выслать мои документы. Твоего согласия на бумаге не нужно. Я сделаю все сама. Тебе останется только… Не кричать на каждом углу о своем новом статусе. Тут смертная жара. Но я нашла цветок у подножия дюны. Он — как ты: невозможный, колючий и, кажется, ядовитый. Местные делают из него противоядие от змеиных укусов. Извини, что оставила тебя наедине со своими тараканами.Кейтлин».
Письмо было сумбурным, но гадкий Муравишка расплылся в улыбке. И если бы Джинкс не осадила его взглядом, он наверняка пустился бы в пляс. Бумага в ее ладони не выдерживает и складывается пополам, словно сама хочет спрятаться. — Знаешь, что самое подлое? — Она вытягивает ноги, покачивая одной босой ступней в воздухе. — Я даже не помню, что ей тогда сказала. Не помню. Ни спасибо, ни... ничего. Джинкс смотрит на Муравьишку, ища в его глазах понимание её душевных метаний, но у того улыбка подлая не сходит с губ. Эйм Кирамман… Что ж, Кейтлин постаралась воссоздать что-то ценное на пепелище, пока сама Джинкс расковыривала старую кожу, как змея, не готовая к обновлению. — А она помнит. До последней капли. До этих дурацких моих лопаток, торчащих, как у дохлой чайки... Свет дрожит. Джинкс думает: «Может, это и есть любовь? Когда кто-то видит тебя лежащей в розовеющей воде, всю в крови и в боли, и всё равно остаётся». — Я думаю, Кейтлин отдает себе отчет в том, что вся ты, — Муравьишка жестикулирует руками, — напоминаешь ей о ком-то, кто всегда будет важен. Но в это, кажется, нельзя влюбиться по-настоящему. И все-таки она влюбилась… Значит, ты изменилась. И для себя в том числе. В Муравьишку захотелось чем-нибудь запульнуть, потому что дети всегда ведут нечестную игру с откровениями, а ей итак тошно от них. — Да ну тебя, философ в тапках. Иди, варись в своём бергамоте! Письмо вдруг подпрыгивает в её руке и подлетает к потолку, наполняясь воздухом, как пиньята, и кожа на руках и шее Джинкс обволакивается руновым светом, ласково и нежно, как рука возлюбленной. Муравьишка задерживает дыхание. — Она бы хотела знать, — он вытягивает тонкие кисти рук, ловя письмо на лету. — Да! Всё она бы хотела знать. Где я была, что я чувствую, о чём думаю… — Джинкс проводит ладонью по поверхности стола, и пыль уходит в воздух. Она еще не готова. Ей кажется, её можно сорвать, как цветок, а затем бросить на дороге. У неё нет причин доверять кому бы то ни было. И она знает, что не права. Но притворятся, что любят… Многие на это способны. Джинкс утыкается в сгиб локтя. На мгновение поток ветра ерошит её челку, а ей, безумной, кажется, что это Вандер, а то и вовсе — Вай своей широкой пятерней зарывается в её волосы и треплет без особой на то причины. Просто, потому что есть необходимость в утешении и заботе… — Ты злишься на неё? — Нет, — и в этом нет лжи. Только тоска. — Просто... это не её. Это моё. То, что во мне появилось, когда все отвернулись… Она поднимает руку, и ветер аккуратно касается запястья Муравьишки, как котёнок, чутко. Он улыбается. Нежно. — Она может разочароваться в этой части меня, — шепчет Джинкс. — Потому что видела только раны. А это не рана. Это... подарок. И я пока что не знаю, чем я его заслужила. Вернее знаю, но это… Всё не то… Муравьишка хмурится. Джинкс часто жертвует собой, и не важно, что не так часто на кону стоит её собственная жизнь. Ей бы глаза пошире и самобичевания поменьше. — Я думаю, ты ошибаешься. Кейтлин не кто-то, как и я. Мы — твоя семья. И слово, за которым гналась Джинкс во всех своих воспоминаниях, оседает сладостью на щеке. Муравьишка целует её по-детски сопливо, оставляя на щеке запах печений, и она в смущении еще больше зарывается в локоть, как растрепанный птенец. — Как жаль, что они этого не видят… Муравьишка кладет ладонь ей на спину, и невидимые для него образы блуждают по участку возле дома — ему чудится, это Джинкс играется с ветками и травинками с помощью магии. И фигуры неясные — совсем не разобрать. Но дыхание у Джинкс выравнивается.Что еще можно почитать
Пока нет отзывов.