Wild, wild west

Люди предпочитают жить моментом, растворяясь в каждой секунде с таким восторгом и горечью внутри, словно в полночь их карета превратится в тыкву, кучера – в беспорядочных мышей, а они сами, не успев вдоволь насладиться красотой их жизненного круиза, коротко запрокинут голову, устремив взор на тёмное полотно, усыпанное россыпью далёких созвездий, до которых так и не смогли дотянуться, будучи поглощёнными омутом собственных грёз и мечтаний, граничащих со здравым смыслом. А затем, с придыханием, захлопнут веки и больше никогда их не разомкнут. Такова цена человеческой жизни: мы рождены, чтобы умереть, успешны, чтобы пасть, и счастливы, чтобы в конечном счёте остаться у разбитого корыта. Этот порочный круг неподвластен критике или стремлению его разорвать: это та жертва, которую мы приносим, чтобы попасть в лучшее место, обезопасить карьеру от жестокости конкурентной среды или обрести свежий взгляд на мир и людей, его населяющих. И вот, запутавшись в длинных пальцах той, чьё имя скорее подошло бы карманнику из Вайоминга, нежели миловидной блондинке с западным акцентом, Дилан Дэвис впервые ощутила то, чему не смела давать определение все эти недели, проведённые бок о бок с девушкой, которая, вопреки прежней надменности, сладко посапывала на правой половине дивана, щекоча плечи Дилан своими роскошными кудрями. Связь. Для Дилан интимный опыт зачастую не имел ничего общего с внутренним миром. Она была уверена, что секс – это лишь попытка, известный способ познать человека через постель, измерить его голод и зрелость. Но то, что произошло между ними прошлым вечером… Нет, это было нечто иное. Случившееся сложно было свести к простому инстинкту, внезапному всплеску тестостерона или адреналина. Дилан чётко разделяла «секс» и «связь», считая последнюю необходимым условием для тихой жизни, защитой от разочарований. Да, из всех возможных путей, неизбежно ведущих к уничижительному финалу, Дэвис выбрала стезю разбитых принципов и опровергнутых суждений. Однако, невзирая на заведомо ложный путь, ведущий брюнетку прямиком в западню, она неизменно отдавала предпочтение деталям, казавшимся ей масштабом особенной важности: Дневник, который Алекс с собой всюду таскала, не раз бросался Дэвис в глаза. Впервые она увидела его в Кроуфорде, затем в мотеле в Шревепорте, где девушки были проездом. Дилан совершенно не желала рыться в чужих вещах, она лишь искала ключи, из которых смогла бы сложить о человеке полноценный образ. Это было чем-то вроде игры в тетрис. В тюрьме Дэвис мало с кем общалась. Кареглазая придерживалась стратегии отшельничества: избегала исправительных работ с чересчур болтливыми штучками, не считала нужным вмешиваться в чужие разборки и не пыталась понравиться Джо – этому рыжеволосому охраннику с вечной дурацкой ухмылкой на половину лица. Хотя, может, разок и было; под лошадиной дозой успокоительных, которые приходилось глотать из-за хорошенько расшатанных нервишек. В любом случае, тамошние мозгоправы потрудились на славу. Дилан не противилась тому факту, что являлась чьей-то рядовой подопытной крысой. Наоборот, эта мысль приносила ей некоторое облегчение, поскольку многочисленные отчёты Кэрри Честер были позднее включены в личное дело брюнетки, и сыграли свою роль в рассмотрении приговора о досрочном освобождении. Без всяких сомнений Дилан Дэвис была изящным кукловодом в этом театре: стоило потянуть за ниточку – и расклад любых вещей мог мгновенно изменить свой привычный ход. Она гордилась этим качеством, этим чувством собственной вседозволенности и тотальным контролем над желаниями, которые с ловкостью жонглёра могла искусно перенести на сокамерниц или непосредственно самих сотрудников. Однако, запретная истина, просачивающаяся сквозь пальцы утопии, крылась в том, что Дилан Дэвис была совершенно подавлена. И, несмотря на флегматичный подход к собственным и чужим поступкам, Дилан по сей день ощущала себя ужасно виноватой в том, что случилось. Это чувство не покидало её во снах, не оставляло в покое за разговорами с Алекс, и даже в порыве абсолютного, казалось бы, безумия бродило где-то по закоулкам сознания, отбрасывая мрачные тени на образы прошлого. «Твоя славная сестрёнка Кайра…» – нашёптывает беспощадную симфонию голос, далёкий от настоящего времени, полный воспоминаний. Фрагменты скомканной юности обрывались на значимых отрезках, словно подсознание Дилан отчаянно пыталось стереть ужасы, произведшие крайне негативный эффект в прошлом и повлекшие за собой череду пугающих событий. Дилан не могла нормально есть, спать, разумно распределять нагрузку и обеспечивать себе хотя бы минимально безопасный досуг. Она была уверена, что жизнь – всего лишь несправедливая сучка, которую нельзя подстроить под собственный ритм, и ограничить в сюрпризах, которые та ей частенько подкидывала. В общем и целом, Дэвис, будучи сформировавшейся и, в каком-то смысле, «зрелой» личностью, пришла к довольно стандартному, но оттого не менее мудрому умозаключению: она обрела внутреннюю независимость, избавив себя от гнетущей бренности и позволив некоторым вещам случаться просто потому, что так было угодно одной несправедливой сучке. *** Слова Нортон о профессионализме Лайлы брюнетка более не подвергала сомнению. Да и к чему? Если только грудные младенцы не спали также крепко под материнским крылом, как спала Дилан Дэвис, уткнувшись лицом в участки светлой кожи, изувеченной синяками. Золпидем, Димедрол, Доксиламин – вся эта фармацевтическая рать нашла почётное место на прикроватной тумбочке Дилан. Одной крошечной пилюли хватало на несколько часов полного, абсолютного покоя. Она не чувствовала дискомфорт, находясь в каких-то ничтожных сантиметрах от лица блондинки; пружины тюремного матраса уже два месяца не впивались в её сколиозный позвоночник, а собственный внутренний голос научился брать передышки. Мрак вокруг неё медленно рассеивался, оставляя лишь призрачные следы нового спутника. Фигура мерно продвигалась сквозь тернистый путь с грацией кошки, виртуозно перепрыгивая через малейшие бугорки в сознании Дилан, превращая туман в густой бордовый занавес, словно в живом театре, а извилистую тропу – в увлекательный поход. Впереди маячила дверь: Алекс, словно капля доверия, просочилась в море разрушенных порядков Дилан. Стоило отдать ей должное: блондинка, нетерпимая ко многим вещам, отнеслась к медикаментозному ритуалу Дэвис с изрядной долей скепсиса. Однако, невзирая на собственные сомнения, старалась не вмешиваться в личные дела этой странной, кареглазой девушки. Безусловно, иногда Дилан сама была не прочь нарваться на шквал беспощадного огня, который пронизывал её до самых кончиков пальцев. Но, как вы понимаете, для подобных случаев у неё тоже имелся один проверенный метод решения проблем с вспыльчивой соседкой; что-то из разряда разбитой посуды, и лишь затем – акта «примирения». Жизнь девушек текла размеренно и вполне обыденно. Никаких захватывающих приключений в мотелях и громких скандалов с барменами. События шли своим чередом, и чем больше Дилан находилась в окружении Нортон, тем меньше она осознавала собственную значимость и примерный шанс на выживание, окажись она выброшенной в какой-нибудь тёмный, безлюдный переулок. Жалкая и в полном одиночестве из-за неспособности угождать ей. Дилан вновь начала задаваться вопросами: к чему ведёт очередная вылазка в ночной клуб? Почему яичница в кафетериях всегда выходит пресной? Как скоро Алекс надоест её присутствие? Эти и многие другие вопросы продолжали терзать брюнетку день за днём, словно призрачные следы испарились или та самая фигура, тот лучик надежды, сбился с извилистой тропы. Кареглазая не знала, будет ли хорошей идеей рассказать своей соседке о старой, роковой ночи, проведённой в судорогах и частичном беспамятстве. Иногда Дилан просто хотелось выкинуть из головы тот неизведанный, природный страх, что терзал её перед сном, среди шумных и веселящихся молодых людей, когда кусок сырого белка вставал поперёк горла. Иногда Алекс предпочитала не замечать странных выпадов своей чудаковатой кареглазки, и просто переводила тему разговора в другое русло. Она искренне верила, что это когда-нибудь закончится, что они смогут насладиться друг другом ещё месяц-другой. Всё изменилось в субботу, когда девушки покидали «Lone Star». Этот убогий паб и его неоднозначную репутацию знали исключительно коренные жители Техаса, и, по какой-то необъяснимой причине, они позволяли ему существовать на окраине западного района, где по сей день их глотки щедро поливали низкопробным алкоголем на протяжении долгих лет. Абсолютно любой наркоторговец начинал свою грязную карьеру в этом искрящемся от количества выпитого в крови рядового оборванца месте. Чёрт его знает, сколько микробов и венерических заболеваний скопилось в этом пабе спустя сотню отработанных смен; куда ни ткни – всюду витал смердящий запах перегара и удушливого зловония дешёвой выпивки или одеколона с ароматом древесно-мшистого шлейфа, столь популярного в конце девяностых. Признаться, в этих кругах он пользовался не менее престижным спросом, поскольку им легко было отмывать блевотину и оттирать засохшие харчки. Полуночный пульс заведения отбивал ритм между одиннадцатью и половиной двенадцатого, когда двери распахнулись, пропуская двух девушек. У барной стойки, они заказали по бурбону – напиток, что, судя по всему, всё ещё приходился обеим по вкусу, несмотря на недавний, омрачённый его присутствием, опыт. Алекс, прежде чем раствориться в толпе, оставила Дилан небрежный поцелуй и приказала: «Не отходи от стойки, кареглазка. Здесь такая давка, что и за два метра не протиснуться». Сероглазая, как её язвительно называла сама Дилан, была «настоящим техасским командиром в джинсовых шортах», мастером отдавать распоряжения. Однако Дэвис, вопреки всем ожиданиям, научилась не просто мириться с этой привычкой, а даже подшучивать над ней. Где-то глубоко внутри, брюнетка, возможно, и понимала, что за бравадой Алекс скрывается желание уберечь её от нападок местных фриков и их изощрённых способов привлечь внимание. Эта мысль зародила на губах Дилан лёгкую улыбку, когда она снова повернулась к бармену, чьи ловкие руки с виртуозностью орудовали шейкером. Время шло, и Дэвис, сквозь мельтешение десятков тел, раскачивающихся в унисон с музыкой, раз за разом пыталась выцепить в толпе знакомый силуэт Алекс, чувствовуя, как надежда медленно тает. Спустя ещё пару минут, когда несколько стопок бурбона осели в её желудке, она уселась на высокий стул, чтобы ждать. Атмосфера вокруг сгущалась, напоминая ей начало фильма ужасов, предвещавшего кровавую бойню или нашествие обезумевших сектантов. Описать, как эта мысль тревожила Дилан, было бы преуменьшением. Внезапно она почувствовала, как кто-то подсаживается рядом. Сердце, уже готовое к встрече с Алекс, забилось чуть спокойнее, но, заметив старый, хорошо знакомый и грубый профиль, Дилан ощутила, как всё внутри неё сжимается, а затем неумолимым вихрем уносится вниз, словно ритм её сердцебиения задавали бегущие с корабля крысы. Сначала Дилан списала это на игру света, на случайное сходство, на банальную ошибку. По крайней мере, она отчаянно хотела в это верить, пока голос, прозвучавший рядом, не поверг её в абсолютный ступор: – Напиток за счёт заведения, мистер Дэвис! Располагайтесь поудобнее, иначе, боюсь, молодая кровь вас беспощадно затопчет. – Что ж, в таком случае, Патрик, мне придётся закрыть это заведение из-за неспособности руководить им. Месяц на больничной койке проваляюсь, не меньше. Целый месяц, дружище! Смех мужчины оглушил Дэвис, возвращая её к осколкам воспоминаний, которые, словно тщательно охраняемый клад, хранились в глубоком подсознании, не давая им проникнуть в сердце, иначе оно бы попросту разорвалось. Целый метр отделял её от человека, подарившего ей жизнь, от человека, чьим стремительным гонкам до супермаркета на старенькой машине могли бы позавидовать любые соседские мальчишки. Уолтер Дэвис, сморщенной от возраста рукой, неторопливо вертел тумблер с мартини, ведя будничную беседу со своим подчинённым. Дилан прикрыла холодной от пота ладонью правую сторону лица, пытаясь восстановить дыхание, которое сейчас напоминало американские горки во время ливня. В глазах темнело от навязчивых мыслей, кружащихся подобно своре оголодавших воронов над добычей, и шепчущих: «Твой славный отец Уолтер». Брюнетка до боли в пальцах вцепилась в стопку с бурбоном, будто это был её единственный шанс удержать те жалкие крупицы рассудка, что одна за другой покидали её, разбиваясь о хриплый голос мужчины. Она проклинала Бога за то, что тот не давал ей покоя, не позволял начать жизнь заново, без оглядки на прошлое и тех, кому она когда-то причинила боль. Она проклинала Алекс, что привела её в этот чёртов паб и сбежала так не вовремя, так ужасно не вовремя. Дэвис проклинала себя за то, что когда-то, много лет назад, из охотничьего ружья она застрелила человека. И в этот раз Алекс не смогла обезопасить её от неприятностей; наоборот, она позволила им случиться. Когда мысль о том, что хуже быть уже не может, пронеслась в голове кареглазой, Патрик, этот беспринципный ублюдок, словно нарочно, словно зная всё с самого начала, предложил ей дольку лайма. Именно в ту самую секунду, когда Дилан, в очередной попытке высмотреть сквозь толпу торчащую чёрт знает где блондинку, убрала от лица дрожащую ладонь, её взгляду предстало нечто, от чего всё внутри неё замерло. Родственные глаза, что в ту же секунду, при виде дрожащей от страха Дилан, застыли от пережитого шока. Они смотрели друг на друга, не отводя глаз, минуту, другую. В отражении этих взглядов читались взаимный ужас и полное непонимание того, что подобное вообще возможно. Здесь, в этом убогом пабе «Lone Star», в тысячах миль от Бартона, где когда-то Уолтер и Дилан Дэвис проводили свои лучшие дни под ласковыми лучами солнца и мерный рёв тракторов и комбайнов, где прозвучали первые слова, были сделаны первые шаги и отпразднованы первые дни рождения. Здесь, где прятался убитый горем и стыдом мужчина, куда сбежала в своё незапланированное путешествие недавно освобождённая девушка. В атмосфере полного продовольствия, веселья и алкоголя, оба утратили дар речи. Уолтер, казалось, постарел на десять лет. Его некогда блестящие каштановые волосы теперь были перемешаны с серебром, а под глазами залегли глубокие тени, свидетельствовавшие о бессонных ночах и терзавших его воспоминаниях. Он так же, как и Дилан, был в шоке. Осколки прошлого, которые он так старательно пытался похоронить под годами забвения, теперь с новой силой обрушились на него, обжигая холодом невыносимой правды. Это было невозможно, невероятно, но факт оставался фактом: они смотрели друг на друга, два потерянных осколка одной разбитой жизни, в самой неожиданной и непредсказуемой обстановке. – Дилан. – хриплый, едва слышный шёпот вырвался из его губ, будто он боялся спугнуть видение, которое могло оказаться лишь миражом. Его взгляд, полный мольбы и недоверия, цеплялся за её черты, пытаясь найти в них подтверждение тому, что это не игра воображения. Он видел её дрожащие руки, тот же огонь, что когда-то горел в её глазах, но теперь он был приглушен страхом и болью. У Дилан пересохло в горле. Ей казалось, что время остановилось, а окружающий шум превратился в далёкий гул. В её голове проносились образы прошлого: смех, тёплые руки, ласковые слова. Всё, что она считала навсегда ушедшим, теперь стояло перед ней, воплощённое в фигуре мужчины, который когда-то был целым миром. Она хотела крикнуть, спросить, как, но слова застревали в горле, скованные страхом и давним, непрощённым чувством вины. – Уолтер. – её голос дрожал, почти теряясь в общем гуле паба. Она чувствовала, как ноги подкашиваются, но сила притяжения, подобная магниту, не давала ей упасть. В его глазах она видела отражение собственного ужаса. Они были здесь, в этом убогом месте, столкнулись лицом к лицу, два человека, чьи жизни были навсегда связаны одной трагедией. Каждый шаг, приближавший их друг к другу, был шагом в прошлое, в то время, когда солнце всегда светило, а жизнь казалась бесконечной. Но теперь солнце скрылось за тучами, и каждый шаг был пропитан горем, стыдом и горьким отвращением. – Держись от меня подальше. – произнёс мужчина и растворился в толпе незнакомых людей, оставляя Дилан наедине со своими разбитыми принципами и опровергнутыми суждениями.