Respite

Ноа открыл глаза и понял, что не может пошевелиться. Элайджа обнимал его так, что ломило рёбра. Он лежал, вжимаясь в него всем телом — грудью в спину, бёдрами в ягодицы, лицом в затылок. Одеяло сползло на пол, и Ноа чувствовал каждый выдох на своей шее — тёплый, ровный, заставляющий кожу покрываться мурашками. Ноа хотел отодвинуться. Просто чтобы ослабить хватку и перевести дух. Он весь был мокрым от этой липкой, душной близости, волосы облепили лицо и подушку. Одеяло съехало на пол, и Ноа понимал, почему ему так жарко. Тело Элайджи было раскалённым, влажным от пота. Он попытался скользнуть вперёд, вышло почти бесшумно, но Элайджа тут же сжал пальцы на его пояснице, притянул обратно — резко, больно впиваясь в кожу и перекинул ногу через его бёдра. — Не уходи, — прошептал он. Голос его был едва слышен, и Ноа сначала даже не понял, проснулся он или бормочет во сне. — Я просто, блин, пытаюсь дышать, — прошептал он в ответ, чувствуя, как внутри всё замело от этого прикосновения. — Ты похож на мокрую собаку, — голос Элайджи прозвучал прямо у самого уха. Ноа замер, чувствуя, как горячее дыхание обжигает кожу. — И кто же в этом виноват, — проворчал он в ответ, пытаясь повернуть голову. — Я хочу в душ. Слезь с меня. — Потерпи ещё немного, — Элайджа даже не открыл глаз. Он просто обнял крепче, вжимаясь щекой в плечо. — Лежи. — Ты меня раздавишь. — Ты справишься. Ты крепкий. Ноа фыркнул. Попытался снова — чуть приподнял плечо, чтобы сбросить его голову, но Элайджа только глубже зарылся в него носом, и его рука, лежавшая на груди Ноа, скользнула ниже, сжала предплечье, притягивая ещё ближе. — Я серьёзно, — сказал Ноа, пытаясь придать голосу твёрдость. — Мне жарко. Я весь мокрый. Отпусти меня хотя бы на пять минут. — Нет, — Элайджа приоткрыл один глаз. Взгляд был мутным, сонным, но в нём мелькнула знакомая насмешка. — Я замёрз. Смирись. Ноа хотел возмутиться, сказать что-то язвительное, чтобы тот, наконец , отстал — но вместо этого из его горла вырвался смех. Тихий, усталый, но настоящий. Смех, на который был не способен уже несколько дней. — Ты бредишь, — сказал он, поворачивая голову, чтобы видеть лицо Элайджи. — На улице тепло. Как ты мог замёрзнуть. — Вот именно, — Элайджа закрыл глаз, снова уткнулся в него носом. — У меня бред и озноб. И мне показан постельный режим. И тепло. — Охренеть, — Ноа покачал головой. — Какой аргумент. — Вижу, тебя совершенно не волнует... — сказал он, пытаясь высвободить руку, чтобы поправить мокрые волосы, прилипшие ко лбу. — ...что я сейчас задохнусь. — А чего мне волноваться, — Элайджа приподнялся на локте, заглядывая ему в лицо. Его глаза всё ещё были воспалёнными, но в них не было той пустоты, что вчера. Только усталость и тепло. — Я тебя реанимирую. Рот в рот и всё такое. Он навалился верхом снова, размазывая влагу по коже, и Ноа сдался. Просто закрыл глаза и позволил этому чувству — тяжести, теплу, близости — заполнить всё пространство внутри. Лежал неподвижно, чувствуя, как дыхание Элайджи постепенно становится ровнее, а его пальцы на плече чуть ослабевают. Ноа знал — тот не спит. Он просто лежит, притворяясь, что уже провалился в сон, чтобы тот больше не пытался сбежать. Кожа горела всё сильнее с каждой минутой, волосы прилипли к лицу широкой прядью и это место ужасно чесалось, обивка дивана под ним стала совсем влажной и мерзко впивалась в спину. Ему было неудобно, жарко, хотелось пить. Но он не двигался. Чувствовал, что не в силах разрушить этот момент. На тумбочке зазвонил телефон. Ноа вздрогнул, но Элайджа не разжал рук. — Не отвечай, — сказал он, утыкаясь глубже носом в волосы Ноа. — Потом. Ноа посмотрел на экран. Ариэль. Отключил звук, перевернул телефон экраном вниз. — Она волнуется, — рваный вздох вырвался против воли. Уитт промолчал. Лишь щекотно потёрся лицом о его шею. Ноа нервно засмеялся. — Ты так и будешь лежать на мне? — План отличный, — пробормотал Элайджа, и Ноа почувствовал, как чужие губы расплылись в улыбке на его плече. — Сделаю из тебя подушку. Будешь со мной до конца жизни. Сердце пропустило удар. Слова повисли в воздухе — шутка? Провокация? Неловкое признание, спрятанное за привычной бравадой? — Между прочим, — начал Ноа, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Рабство давно не в моде. — Предпочитаю называть это обсессией, — Элайджа наконец приподнял голову, посмотрел на него. Открыто. Уязвимо. Неожиданно серьёзно. Ноа хотел отвести взгляд, но не мог. Они оба замерли. Несколько секунд показались вечностью. — Не делай так, — прошептал Ноа. — Как? — голос Элайджи тоже стал тише. — Этот взгляд. — А что с ним? — Смотришь на меня так будто я твой герой. Элайджа усмехнулся — тихо, почти беззвучно. Его рука, лежащая на груди Ноа, медленно скользнула выше, коснулась его щеки, тот почувствовал, как большой палец провёл по скуле, оставляя на коже горячий след. — Может, так и есть, — произнёс Элайджа с улыбкой, но глаза оставались серьёзными. — В любом случае, я никогда в тебе этом не признаюсь. Ноа открыл рот, чтобы ответить — и не нашёл слов. Просто притянул его к себе, обратно в их мир из тепла и влаги. От нежности было больно в груди. Они снова задремали. Вернее, уснул Элайджа. Ноа же почти не спал — ненадолго проваливался в вязкую дремоту, но каждый раз, когда Элайджа вздрагивал во сне и сжимал его крепче, прислушиваясь к его дыханию, проверяя, всё ли в порядке. — Я хочу жрать, — через какое-то время сонно произнёс Элайджа, и голос его прозвучал хрипло, но в нём проскользнула та самая, почти забытая нотка капризного требования. Ноа замер на мгновение, переваривая услышанное, а потом внутри разлилось такое горячее, болезненное облегчение, что он едва не зажмурился. — Ты уверен? — переспросил он, и голос его дрогнул, но он не стал скрывать этой дрожи. — Больше не тошнит? Элайджа фыркнул, не поднимая головы с его плеча. — Видимо, ты вытрахал из меня эту дурь, — пробормотал он. — Я уверен. С самого утра не могу смотреть на эту квартиру. Чёртовы четыре стены. И судя по тому, как урчит в животе — я, кажется, могу съесть лошадь. — Рад быть полезным, — сказал Ноа, пытаясь придать голосу серьёзность, но смущённая улыбка лезла наружу. — Ты сам предложил пойти поесть. Я должен отметить это в календаре. Это же целое событие. — Засунь свой календарь себе в задницу, — беззлобно огрызнулся Элайджа, но Ноа чувствовал, как он улыбается, уткнувшись в его плечо. — Я серьёзно. Встаём, умываемся, идём на улицу. Туда, где есть нормальная еда. Не больничная баланда и не веганская хрень. Я вообще хочу тако. Ноа сам вдруг остро чувствовал то, как комната, в которой они провели столько часов, в один миг стала тесной, душной, полной тяжёлых мыслей. Им нужно было выйти. Подышать. Попытаться быть нормальными людьми, хотя бы на несколько часов. — Я за, — сказал он. — Давай сходим куда-нибудь. Настоящий завтрак. Или обед. Я не знаю, сколько времени. Он потянулся к телефону, лежащему на полу рядом с диваном. Экран засветился — почти одиннадцать. — О, — протянул он обескураженно. — Мы проспали полдня. — Я проспал полдня, — поправил Элайджа, садясь на диване и зевая. — Ты, кажется, вообще не спал. У тебя глаза как у совы. И круги под ними как у панды. Сторожил? Балбес. Ноа почувствовал как жар заливает лицо. Слова Элайджи звучали заботливо. — Всё нормально, — сказал он, отводя взгляд. — Я уже привык за эту неделю. Снова взглянул на Элайджу. Тот ничего не ответил. Он просто смотрел в ответ — долго, тревожно, изучающе, и в этом взгляде не было ни привычного цинизма, ни попытки спрятаться за шуткой. — Ладно, — сказал он наконец, и его голос стал бодрее. — Надеюсь, до вечера ты продержишься. Он оглядел комнату — тёмные стены, зашторенные окна, разбросанная одежда, пустые кружки, полную пепельница. И Ноа увидел, как его лицо на мгновение дрогнуло — будто комната напомнила ему о том, что было прошлой ночью. — Хватит сидеть, — сказал Ноа, поднимаясь с дивана и пытаясь придать голосу лёгкость. — Приводи себя в порядок, и я отведу тебя в какое-нибудь место, где подают настоящую еду. Я угощаю. Считай это моей благотворительной миссией. — Благотворительной? — Элайджа усмехнулся, но улыбка вышла слабой, усталой. — Я, конечно, выгляжу как бомж, но не до такой же степени. — Ты выглядишь как человек, который неделю не может нормально поесть, — сказал Ноа, и в его голосе проскользнула мягкая настойчивость. — И это не обсуждается. Они замолчали. Оба понимали, что вчера произошло слишком много всего, чтобы просто перейти к завтраку, как ни в чём не бывало. Но оба явно не знали, как говорить об этом вслух. — Погнали, — сказал Элайджа, наконец, поднимаясь. Он и не подумал одеться — Ноа воровато обвёл его взглядом и очень отчётливо осознал, как сильно тот похудел за эти дни, как остро выступили лопатки. — Как насчёт того, чтобы принять душ вместе? Экономично, экологично. Он усмехнулся — криво, привычно, и в этой усмешке Ноа услышал попытку вернуть ту лёгкость, которая была между ними раньше. До больницы. До всего этого ада. — Иди, — сказал Ноа, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Один. Я кофе сварю. — Краснеешь, — довольно заметил Элайджа, направляясь в ванную. — Обожаю этот цвет. — Иди уже! Дверь ванной закрылась. Зашумела вода, тут же послышалось как Элайджа что-то напевает себе под нос — и от этого звука у Ноа внутри полыхнуло теплом, мешающим нормально дышать. Он постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом прошёл на кухню, налил себе стакан воды, выпил залпом. В голове всё ещё было пусто и странно легко — словно он окончательно перестал бояться. Хотя бы на сегодня. Они собирались отдельно, словно два подростка, которые впервые остались на ночь и теперь не знают, как вести себя друг с другом. Ноа умылся над кухонной раковиной, чувствуя себя неловко и глупо, потому что Элайджа заперся в ванной — явно давая ему пространство, хотя вчера они были настолько близки, что теперь любая дистанция казалась жалкой и неуместной. Он надел боксеры и ту же футболку, что была на нём вчера, — она пахла дымом и потом, но другой с собой не было. Пригладил волосы мокрыми пальцами, посмотрел на себя в отражение микроволновки и усмехнулся — видок был ещё тот. Элайджа вышел через пятнадцать минут — в джинсах и чёрной футболке, с мокрыми волосами, которые он не стал сушить. Он выглядел почти как обычно — только круги под глазами всё ещё были слишком тёмными, а плечи чуть ссутуленными. — Я готов, — сказал он, останавливаясь в дверях кухни. — Меняемся, недотрога. Возьми что-нибудь из моих шмоток. Всё чистое лежит в шкафу. — Кофе не пей. Я сделал тебе воду с лимоном, она в холодильнике, — Ноа спрыгнул с барного стула, убрал свой стакан в раковину. — Это звучит как провокация. — Я проверю как только вернусь. — Перенюхаешь все чашки словно охотничий пёс? — Засуну язык тебе в рот. — Туше, наглец, — Элайджа заливисто засмеялся и проводил Ноа довольным взглядом. Ноа стоял под душем, чувствуя, как вода смывает с него остатки ночи — пот, чужое тепло, отголоски боли и отчаяния. Он смотрел на свои руки, на красные следы от постельного белья на запястьях, и старался не думать о том, куда всё произошедшее их приведет. Выходило хреново. — Твоя футболка всё ещё у меня, — донеслось из гостиной, когда он уже вытирал волосы полотенцем. — Та, чёрная с синим принтом. И я её тебе не отдам. Ноа замер, натягивая футболку — светло-серую, нейтральную, первую, что нашел в стопке ярких вещей Элайджи. — Без проблем, — произнёс он тоном, полным смирения. — Мне нравится, как ты в ней выглядишь. — Ты мне нравишься в принципе без футболки, — хохотнул Элайджа, Ноа открыл дверь и улыбнулся в ответ. Всё ощущалось почти нормальным. — Я уже заждался, — Элайджа протянул Ноа его рюкзак. — Веди скорее. Они вышли из квартиры — и Ноа почувствовал, как Элайджа замер на секунду на пороге, будто переступая через невидимую черту. Ноа не обернулся, — просто протянул руку назад, не глядя. — Идём. Элайджа обхватил его запястье. Молча. Они спустились по лестнице, вышли на улицу, и солнечный свет ударил в глаза — яркий, почти ослепляющий после долгой ночи в темноте. Ноа зажмурился на секунду, чувствуя, как тёплый воздух касается лица. Элайджа тоже щурился, но улыбался. Едва заметно, словно пытался не выдавать себя. — Нам туда, — Ноа кивнул в сторону перекрёстка. — Минут пятнадцать пешком. Мы тусовались здесь с ребятами однажды, когда ждали тебя. — Отлично, — Элайджа засунул руки в карманы джинсов. — Прогулка. Как у обычных людей. Ты знаешь мой район лучше меня. Какая прелесть. Кафе было маленьким, каким-то почти домашним — с потёртыми деревянными столами, приглушённым светом и запахом свежесваренного кофе, который смешивался с ароматом выпечки. Ноа выбрал его специально — тихое, безлюдное место, где можно было спокойно посидеть, где никто не стал бы смотреть на них с брезгливостью или любопытством. Элайджа сел на диванчик у окна, откинувшись на спинку, и на секунду закрыл глаза. Он выглядел уставшим и невыспавшимся, но уже не измученным — Ноа поймал себя на мысли, что смотрит на него с облегчением. Он сел напротив, взял меню, пробежался глазами по строчкам. Официантка подошла почти сразу — молодая девушка с рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и доброй улыбкой. — Что будете заказывать? — спросила она, глядя на них с явной симпатией. Элайджа открыл было рот, чтобы ответить, но Ноа, не глядя на него, перебил: — Ему сегодня суп. Куриный бульон, если есть. И зелёный чай. Элайджа повернул голову, посмотрел на него с притворным возмущением. — У меня сегодня нет прав? — спросил он, и в голосе его мелькнула привычная насмешка. — Это потому что ты платишь?! — Ты не ел нормально три дня, — хмуро отрезал Ноа, не поднимая глаз от меню. — Три дня, Эли. Ты пил только чай и воду. Суп — твой максимум. Именно то, что тебе нужно, чтобы твой желудок окончательно не решил, что его хозяин уже мёртв. — Милый, я живее живых, — хмыкнул Элайджа, но в голосе его не было злости. Официантка заинтересованно переводила взгляд с одного на другого, на её лице появилась сдержанная улыбка. — Я могу подождать, пока вы решите, или... — начала она, но Элайджа махнул рукой. — Пусть будет суп. Куриный. Я, конечно, люблю его голос, но не хочу слушать эти нотации до конца недели. Ноа наконец поднял глаза и благодарно кивнул, проигнорировав насмешку. — И чай, — добавил он, чувствуя, как внутри разливается странное, почти родительское удовлетворение от того, что Элайджа согласился. — А для меня завтрак. Официантка записала. И он уже хотел закрыть меню, когда Элайджа вдруг сказал: — И картошку фри. Большую порцию. Ноа замер, нахмурившись. Благодушие испарилось в один момент. — Эли, — начал он, но Элайджа уже смотрел на него с тем самым вызовом, который Ноа научился моментально распознавать за все совместные годы. — Ты сказал — суп. Я согласился. Но я хочу картошку фри, и я её получу. Или я ухожу и ем пиццу в одиночестве. — Это шантаж, — сухо заметил Ноа, чувствуя, как губы сами собой расплываются в улыбке против его воли. Уитт оживал у него на глазах. — Ты сам меня вынудил, — ответил Элайджа, и в его глазах снова мелькнул тот самый огонёк — дерзкий и насмешливый. Официантка записала и картошку, улыбнулась им ещё раз и исчезла, оставляя их в тишине. Ноа посмотрел на Элайджу, на его бледное, но уже не такое осунувшееся лицо, и почувствовал, что внутри пульсирует настолько горячее облегчение, что глаза внезапно наполнились влагой. Он не стал акцентировать на этом внимание. Через несколько минут официантка принесла напитки — кофе для Ноа и зелёный чай для Элайджи, чашку с которым он тут же взял в руки, согревая ладони. — Желаю хорошего дня, — сказала она, ставя кружки на стол. В её голосе была какая-то особенно тёплая, почти заговорщицкая интонация, которая заставила Ноа поднять голову. Она хитро смотрела на них, переводя взгляд с одного на другого, и пронзительно понимающе улыбалась. Ноа замер на мгновение, переваривая этот взгляд. Осознание сдавило грудь тисками. Его щёки вспыхнули мгновенно. Он почувствовал, как жар разливается по лицу, по шее, до самых ушей. Поблагодарил её и со стоном на несколько секунд спрятал лицо в ладонях. — Ты красный, как помидор, — тихо сказал Элайджа с лёгкой усмешкой, глядя на него поверх кружки. — Горячий чай пью я, а пылаешь ты. Парадоксально. Ноа поднял голову, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Тебе кажется. — Красный. До корней волос. Того и гляди закипишь. — Элайджа отпил чай и поставил кружку на стол, улыбнулся. — Чего ты смутился? Понравилась? — Не говори глупостей, — обиженно буркнул Ноа, чувствуя себя неловко, словно подросток. — Просто... она... — он растерянно замолчал, не зная, как закончить фразу. — Подумала, что мы пара? — Элайджа произнёс это так легко, будто ничего особенного не случилось. Но Ноа услышал — на последнем слове в его голосе проскользнула какая-то едва уловимая, едва заметная тень, которую он не успел сдержать. — Она права, — неожиданно для себя самого выдохнул Ноа, не глядя на Элайджу. Он сжал кружку, чувствуя, как обжигает пальцы. — В том смысле, что сегодня мы... ну, мы выглядим как пара. Со стороны. Уитт молчал. Тишина затянулась и перестала быть комфортной. Он поднял голову, встретился с глазами Элайджи — тёмными, усталыми, но вдруг ставшими неожиданно серьёзными. — Что чувствуешь по этому поводу? — тихо спросил Уитт, слегка склонившись в его сторону, ровно настолько, что Ноа ясно понял — ответ действительно имеет значение. — Я не знаю, — сказал он, немного помолчав. — Я не знаю, как к этому относиться. Но я знаю, что мне не стыдно, когда кто-то так думает. И это уже о многом говорит. Он замолчал, чувствуя, как его собственные слова тяжело и неловко повисают между ними. Элайджа смотрел на него долго, очень долго, а потом его губы дрогнули в улыбке умиления. — Говоришь как психотерапевт, — в его голосе снова появилась привычная лёгкость, и за ней он, вроде бы, на этот раз не пытался спрятать что-то другое. — Расслабься. Это не допрос. Ноа выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает. — А я уж было решил, что ты решил вывести меня из равновесия в качестве мести за суп, — уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. Им принесли остаток их заказа. На этот раз Ноа упорно игнорировал взгляды официантки, хотя те жгли его словно клеймо. Элайджа ел свой суп с видом человека, который делает это скорее из принципа, чем из удовольствия. Он подносил ложку ко рту медленно, будто пробовал еду на вкус в первый раз в жизни, и Ноа с каждой минутой чувствовал, как внутри него разрастается облегчение. Уитт просто сидел и поглощал этот овощной бульон с таким видом, будто это было чем-то обыденным. Вчера всё было иначе. — Что? Неприлично выгляжу? Смотришь на меня как на инвалида, — сказал Элайджа, не поднимая глаз от тарелки. — Я не собираюсь хвататься за сердце и падать лицом в суп, если это тебя волнует. — Просто проверяю, не снится ли мне это, — ответил Ноа, отводя глаза и усмехаясь. — И я рад. — Тебя легко впечатлить, — Элайджа позабавленно хмыкнул и брезгливо повозил ложкой в тарелке, переливая бульон туда-сюда. — С детства люблю суп. Просто не хотел признаваться. — Ты любишь картошку фри, — парировал Ноа. — Судя по тому, как ты на ней настаивал. Уитт поднял голову и посмотрел на него с лёгким прищуром. И прежде чем тот успел возразить, Ноа протянул руку через стол, молниеносно сгребая целую горсть картошки из чужой тарелки. Тут же засунул почти всю разом в рот, едва не подавившись, и с вызовом посмотрел на него. — Чтобы тебе ничего не досталось, — с трудом произнёс Ноа, жуя и чувствуя, как соль взрывается вкусом на языке. Это прозвучало неразборчиво, но Элайджа, видимо, понял его. Он замер на мгновение, глядя на него с выражением, которое можно было прочитать как искреннее изумление. А потом рассмеялся — коротко, хрипло, и смех его был полон одновременно и удивления и удовольствия. — Ты серьёзно? — спросил Элайджа, и его рука метнулась к Ноа, выхватывая полоску картофеля прямо из его пальцев, прежде чем тот успел убрать руку. — Опустился до воровства?! — Это компенсация, — Ноа возмущённо прищурился, чувствуя, как его голос становится громче, чем он планировал. — За то, что ты заставил меня нервничать всё утро! — Малышу было жарко в моих объятиях и он отплатил мне принудительным ПП! Чувствую себя гусем для фуа-гра, — Элайджа бросил в него салфетку, и его улыбка стала шире. — Это какая-то извращённая форма заботы. Я должен начать волноваться. — Такова моя форма любви. Говоря твоими словами, — Ноа нервно огляделся по сторонам, попытался накрыть свою тарелку рукой, но Элайджа уже был на шаг впереди. Он быстро сунул ещё одну украденную картофелину в рот и с самым невинным видом посмотрел на Ноа. — Есть ощущение, что к концу недели мне потребуется диета. На какой-то момент Ноа совсем забыл о том, что они в кафе. Забыл о том, что вокруг сидят люди, перестал заботиться о чужих взглядах. Он просто чувствовал, как плечи постепенно расслабляются, как он перестаёт думать о том, что будет через час, через день, через неделю. Было только здесь и сейчас. Он смотрел на Элайджу, который жевал картошку, и ощущал как его собственное лицо расплывается в улыбке — широкой и дурашливой. Он уже открыл рот, чтобы пустить очередную шпильку, но его телефон, лежащий на столе, вдруг напомнил о себе короткой вибрацией. Ноа перевёл взгляд на экран и замер. Ещё один пропущенный от Ариэль. Он не ответил ей утром. А потом и вовсе забыл. Внутри кольнула та самая, знакомая смесь вины и неловкости, которая приходила каждый раз, когда он думал о ней. — Ариэль, — сказал он, поднимая взгляд на Элайджу и озабоченно нахмурившись. — Я не ответил ей утром. Нужно написать, что всё в порядке. Элайджа перестал жевать и посмотрел на него. В его глазах мелькнула смесь настороженности и принятия. Он просто кивнул, коротко и почти небрежно: — Да, напиши. Всё равно я без телефона. Вообще не подумал его взять, — он пожал плечами и усмехнулся. — Ты серьёзно? — Ноа не удержался от лёгкой, почти невесомой улыбки, чувствуя, как тиски внутри немного ослабевают. — В двадцать первом веке? — Именно так, — ответил Элайджа, и его улыбка была совершенно беззаботной, но Ноа чувствовал, что за ней скрывается что-то ещё. — Я знал, что ты будешь со мной. Прочее не имело значения. Ноа замер. Внутри него что-то перевернулось. Он знал, что Элайджа всегда говорил такие вещи с лёгкой, почти небрежной интонацией, будто они ничего не значили. Но сейчас, в этом маленьком кафе, под этим тусклым светом, в этом моменте, эти слова звучали иначе. Как будто в них было что-то большее. Что-то, что Ноа боялся признать даже самому себе. Он попытался скрыть улыбку, опустив голову вниз, спрятав лицо в волосах. Чувствовал себя глупым и счастливым. Трижды промазал, пока набирал сообщение Ариэль.

Ноа:

Привет. Прости. Всё в относительном порядке. Мы в кафе. Он ест суп и даже дебильно шутит. В общем, держится хорошо.

Ноа едва не выронил телефон, когда увидел на экране новый текст: Ариэль: Выспались? Надеюсь, ты долго не отвечал, потому что это было хорошее утро. Ноа сглотнул. В груди стало тесно. Он смотрел на экран, на эти слова, на то, как легко она говорила о них, будто это было совершенно естественно, будто она действительно не имела ничего против. Всё снова ощущалось неудобно и неловко. Он поднял взгляд на Элайджу, который всё ещё улыбался, откусывая от своей картошки. — Она пишет, — сказал Ноа, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Что мы, наверное, выспались, раз не отвечаем. Элайджа усмехнулся — устало, с той ноткой понимания, которая появлялась у него, когда он говорил о серьёзных вещах. — Она правильно мыслит, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Я впервые за неделю спал больше двух часов подряд. Это заслуженное молчание. Ноа хотел что-то ответить, но телефон снова завибрировал, и он посмотрел на экран. Ариэль: Я сегодня иду смотреть игру с сестрой. Тоже решила не убивать себя четырьмя стенами и страданиями. Я рада, что ему лучше. Правда. Ноа не мог понять, как она это делает — как она может быть такой лёгкой, такой понимающей, такой готовой отпустить их в этот общий день, зная, что они вдвоём, что они пережили эту ночь вместе. И от этого было обжигающе стыдно. За то, что он не мог быть таким же. За то, что его чувства были такими сложными и неудобными, такими громкими, что они заглушали всё вокруг.

Ноа:

Ты молодец. Отдохни как следует. Напишу, если что-то изменится. Хорошего вечера.

Он положил телефон на стол, чувствуя, насколько ледяными стали пальцы. Поднял взгляд на Элайджу, который смотрел на него с той мягкой, понимающей улыбкой, которая заставляла Ноа путать слова и терять стройность мыслей. — Она будет смотреть игру, — сказал Ноа, растерянно ковыряя чехол телефона. — Говорит, не хочет сидеть в четырёх стенах. — Это хорошо, — кивнул Уитт, и голос его был тихим, почти серьёзным. — Она умеет жить. В отличие от нас. Этой правдой резануло под рёбрами. Они оба были виноваты. Делили эту боль поровну. Элайджа просто озвучил это вслух. Ноа решил не нагнетать. Просто взял ещё одну картошку из тарелки Элайджи, на этот раз не прячась, и сказал с лёгкой, нервной улыбкой: — Сегодня у меня репетиция. — голос его прозвучал неловко, он уставился в пол, чувствуя себя виноватым. — Я уже трижды её игнорировал. Ник, наверное, уже рвёт и мечет. Можно было бы... Он запнулся, не зная, как закончить. Хотел сказать «пойти вместе», но понимал — Элайджа не пойдёт. Не сегодня. — То есть, — Ноа быстро перебил сам себя, махнув рукой, — неважно. Я сегодня никуда не пойду. Я и не планировал, честно. Мне с тобой и так... — он замолчал, смутившись собственных слов. Элайджа смотрел на него долго, прищурившись. Потом его губы дрогнули в улыбке. — Нет, — просто сказал он. Ноа поднял голову, не веря своим ушам. — Что? — Нет. Ты идёшь. И я иду с тобой, — Элайджа пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, но Ноа видел, что тот превозмогает себя. — Хочу посмотреть, как вы играете. Посидеть в углу. Ничего не делать. Просто слушать. — Он помолчал, потом добавил тише: — Я соскучился по звуку. По парням. По гитарам. По тому, как ты поёшь. Не хочу снова думать о хуёвых вещах в своей квартире. Хочу быть с тобой. Я иду. Ноа смотрел не отрываясь. Нежность, удивление, благодарность смешались воедино, переполняя его грудь. — Ты уверен? — спросил он едва слышно. — Мы будем играть часов пять. Ник будет на меня орать. Джолли… — Плевать, — перебил Элайджа. — Плевать, как всё пройдёт. Я хочу быть там. С тобой. Даже если вы будете лажать и ругаться каждые пять минут. Он наклонился вперёд вперёд и коснулся плеча Ноа — легко, почти невесомо. — Пора тебе начать свой завтрак, птенчик, — добавил он, и в его голосе снова мелькнула та самая ленивая насмешка. — А то ты только и делаешь, что воруешь мою картошку из вредности, напрочь забыв о себе. Это я должен падать в голодные обмороки на репах, а не ты. Ноа фыркнул, чувствуя, как напряжение отпускает. — У меня есть ты, — сказал он, втыкая вилку в хашбраун. — Если я упаду в обморок, ты меня поймаешь. — Не сомневайся, — весело хмыкнул Элайджа. — Я всегда начеку. Ноа достал телефон, когда они уже выходили из кафе — тёплый ветер шевельнул его волосы, и он на секунду закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует остаточное тепло от этого завтрака. Телефон в руке казался тяжёлым напоминанием о том, что за этим маленьким, идеальным днём есть ещё возвращение к реальности, где не всё было просто. Он остановился у входа в кафе, пропуская Элайджу вперёд, и быстро набрал сообщение Нику.

Ноа:

Приедем на репетицию через час. Убедись, что никто не будет пить пиво. Хотя бы сегодня. Спасибо.

Ему было неловко просить об этом, но он знал, что Ник поймёт. Он не объяснял причин — знал, что Ник и сам догадается. Или просто сделает так, как просят, потому что никогда не задавал лишних вопросов. Ответ пришёл через пару минут: Ник: Будет сделано. Я скажу парням. Если кто-то принёсет из принципа — лично вылью на голову. Как ты? Ноа с облегчением выдохнул.

Ноа:

Нормально. Расскажу при встрече.

И убрал телефон в карман. Элайджа, стоящий в нескольких шагах, обернулся и посмотрел на него с недоумением. — Ты чего там застыл? Погоду проверяешь? Или Нику пишешь, что мы оба ещё живы? Ноа усмехнулся, подходя ближе, чувствуя, как его шаги становятся легче. — Просто предупредил, что мы едем, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — Чтобы он не думал, что я сбежал в Мексику вместе с тобой, бросив всё. Элайджа усмехнулся, но ничего не сказал. Вместо этого он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до одного короткого, почти интимного жеста, и Ноа почувствовал, как его собственное дыхание на секунду сбилось. Они пошли по улице — молча, плечом к плечу, — и Ноа чувствовал, как с каждым шагом внутри него разрастается странное, пугающее чувство. Он больше не мог представить себя без всего этого. Без дурацких подколок, без случайных касаний, без перепалок ради забавы. Окончательно влип в Элайджу. Просто пропал. Он с досадой потёр грудь, тщетно пытаясь унять беспокойное сердце. Уитт, казалось, вовсе не замечал его смятения. Тусклая лампочка под потолком репетиционной гудела едва слышно, выхватывая из полумрака облупившуюся краску на стенах и грязный плинтус. Ноа шёл впереди, чувствуя, как Элайджа движется следом — его шаги были тихими, почти бесшумными, но Ноа ощущал его присутствие каждой клеткой. Тепло, которое исходило от него даже на расстоянии. Ноа знал, что через несколько секунд они войдут внутрь, и тогда придётся снова придётся играть в эту дурацкую игру, от которой у него уже сводило зубы. Он остановился. Резко, на половине шага, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Словно налетел на невидимую стену. Не раздумывая — потому что если бы он начал думать, он бы не сделал этого, — развернулся, схватил Элайджу за воротник куртки и притянул к себе. Тот не успел среагировать — только коротко выдохнул от неожиданности, когда Ноа вжал его в стену и поцеловал. — Я подумал, — прошептал он в чужой рот, и голос его был хриплым и сбивчивым, — что это наша последняя возможность на сегодня. Поцелуй был коротким и отчаянным — губы едва коснулись губ, и Ноа почувствовал, как Элайджа замер на мгновение от неожиданности, а потом его руки инстинктивно поднялись, чтобы обхватить его плечи, притянуть ближе. Но Ноа уже отстранился. Отпустил его так же резко, как схватил, и отступил на шаг, чувствуя, как по телу ползёт жар. Он смотрел на Элайджу, на его удивлённое, ещё не успевшее принять осмысленное выражение лица. Уитт усмехнулся — криво, устало, — и его рука легла на плечо Ноа, сжимаясь так же крепко, как пальцы Ноа сжимали его плечи минуту назад. — Иди сюда, — сказал он, и его голос прозвучал воркующе. Он притянул Ноа к себе и поцеловал. Глубоко. Горячо. Так, что Ноа на мгновение забыл, где находится, забыл, что они стоят в коридоре в пяти метрах от двери, за которой их ждут парни, забыл, что должен контролировать себя. Его руки сами собой поднялись, вцепились в футболку Элайджи, притягивая его ближе, чувствуя, как его пальцы вжимаются в шершавую ткань, как под ней напрягаются мышцы. Его едва не сбило с ног вкусом — смесью утреннего чая и той лёгкой горечи, которая оставалась после сигарет. Изо рта вырвался надломленный стон. Ноа чувствовал, как в груди разливается жар, как его дыхание всё сильнее сбивается, как мир безвозвратно сужается до этого коридора, до этой стены, до этих губ. Всё, что было до, перестало существовать. Всё, что будет после, не имело значения. Было только это — сейчас, здесь, в этом тёплом полумраке, с человеком который весил больше, чем всё остальное. Элайджа отстранился, но не выпустил его из рук. Наклонил голову, глядя на Ноа с лёгкой усмешкой, и его глаза блестнули в тусклом свете коридора. — Что ж, — протянул он в лицо Ноа, откинув прядь волос с его лба, — ценю твою инициативу. Я думал, ты будешь избегать меня весь день после того, как отстранился утром. Слова застряли в горле. Ноа чувствовал, как его собственное тело откликается на этот поцелуй, как внутри него поднимается знакомое, горячее напряжение, и это ощущалось неправильно. Слишком быстро. Слишком интенсивно. Ощущалось тем, что он не мог себе позволить — полной потерей контроля в этом узком, грязном коридоре, где каждый звук мог привлечь чьё-то внимание. Он сглотнул, провёл языком по пересохшим губам. — Пожалуй, достаточно, — сказал он, отстраняясь на шаг и сжимая влажные ладони. — Давай не сейчас. Он не знал, убеждает сейчас себя или его. Просто чувствовал, как внутри всё пульсирует — желание, смешанное с липкой неловкостью, которая не отпускала его всё утро. Он видел, как Элайджа смотрит на него и его глаза медленно сужаются в насмешливом понимании. — Боишься, что после этого я трахну тебя прямо в подсобке? — спросил он с явной издёвкой, которая была одновременно и вызовом, и нежностью. Внутри вспыхнуло что-то дерзкое и неконтролируемое. Ноа поднял голову, встретил его взгляд, и в его голосе послышалась та самая твёрдость, которую он так долго искал в себе. — Не боюсь, — ответил он с показной серьёзностью. — В этом и проблема. Элайджа засмеялся — коротко, отрывисто, как-то восторженно. — Ты невозможен, — сказал он, качая головой. — Знаешь это? Я уже никуда не хочу идти. Он подошёл ближе, и Ноа почувствовал, как его рука скользит по его плечу, как пальцы касаются затылка, притягивая его ближе. Он потянулся к его уху, и его голос стал тише и интимнее. — Я, чёрт возьми, люблю, когда ты такой. Как мне теперь думать о чем-то ещё. Ноа почувствовал, как его щёки снова заливает чёртов жар. — Идём уже, — сказал он, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. — А то парни решат, что мы действительно сбежали в Мексику. Он сделал шаг к двери, уже протягивая руку, чтобы толкнуть её, когда почувствовал на своей заднице лёгкий, почти невесомый хлопок. Тёплая ладонь Элайджи прошлась по ткани его джинсов — быстро, уверенно, будто это было самым естественным делом в мире. И через секунду он уже открыл дверь, входя в синий, пульсирующий полумрак репетиционной, а Ноа шагнул следом, чувствуя, как его собственное сердце колотится где-то в горле, а улыбка, которую он пытался спрятать, снова упрямо лезет на лицо. Фолио уже сидел за установкой, перебирая палочки, Джолли настраивал гитару, Винс разбирал провода у усилителя. Когда они вошли, все трое подняли головы. Ника видно не было. — О, — Ник отложил палочки, и его лицо расплылось в широкой, облегчённой улыбке. — Какими судьбами, — он встал, подошёл к Элайдже, хлопнул его по плечу — крепко, по-братски. — Я думал, что ты умнее и не придёшь добровольно слушать, как Джолли фальшивит на репе. — Я хотя бы петь умею, умник! — возмутился Джолли из своего угла, но тоже отложил гитару и подошёл. — Ты как, брат? — спросил он уже серьёзнее, глядя на Элайджу. — Рад тебя видеть. — Уже лучше, — Элайджа пожал плечами с лёгкой и небрежной улыбкой, которую Ноа уже научился читать как защитную реакцию. — Пришёл надоедать вам и комментировать ваши потуги. — Слишком сильно не наглей! — Фолио сурово пригрозил ему палочкой. — Мы тебя ждали, — сказал Винсент, подходя и протягивая руку. — Если честно, думал, ты не придёшь. Но я рад, что ошибся. Давай, падай куда-нибудь и не мешай профессионалам работать. Элайджа усмехнулся, но по его глазам Ноа видел, что ему тревожно. Тем не менее, парни просто улыбались, подкалывали, делали вид, что ничего не случилось, и Ноа был благодарен им за это. Элайджа отошёл к старому, продавленному дивану в углу, сел, вытянув ноги, и Ноа наконец выдохнул. Всё шло хорошо. — Долго вы, — сказал Николас, входя в помещение, его голос прозвучал озабоченно и слегка укоризненно. Он перевёл взгляд на Элайджу, задержался на его лице на секунду и кивнул, будто убеждая самого себя, что тот действительно здесь. — Думал, у вас нашлись другие дела. — Да, были дела поинтереснее, но я соскучился по унижению, Ноа не осилил мою норму, — Элайджа небрежно закинул ногу на ногу. Джолли, уже сидящий на стуле с гитарой в руках, отложил её, и его взгляд стал хищным, а улыбка растянулась от уха до уха. На мгновение, он задумчиво замер, словно пытаясь смягчить свой напор, но всё равно не уд ержался: — Чего мы не знаем, Эли? — спросил он, и в его голосе послышалась лёгкая, безобидная насмешка, которую Ноа привык считывать как дружескую. — Уже готов вернуться на кинки-пати? — Если хозяин разрешит, — ответил Элайджа, не глядя на него, и его голос был ровным, но Ноа заметил, как уголки его губ дрогнули, сдерживая улыбку. — Некоторые предпочитают уединение. Джолли фыркнул, качая головой. — Всё настолько плохо? — переспросил он, переводя взгляд на Ноа. — Или кому-то всегда мало и он хочет всё оставить себе? Ноа смутился, чувствуя, как полыхают уши. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то острое в ответ, но Ник опередил его: — Хватит, Джолли, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Они только пришли. Не заставляй их жалеть об этом. Джолли пожал плечами, но улыбка его не исчезла. — Ладно, ладно, — сказал он, поднимая руки в жесте капитуляции. — Я буду хорошим мальчиком. До первого повода. Винс стоял в углу и смотрел на них с невозмутимой улыбкой. Он не торопился больше лезть в разговоры, не пытался шутить или что-то выяснять — просто наблюдал за происходящим. Ноа заметил, как он перевёл взгляд на Элайджу, и в этом взгляде было что-то тёплое и родственное. Элайджа поймал его взгляд и коротко кивнул, принимая это молчаливое послание. Винс кивнул в ответ, и Ноа почувствовал, как внутри него отпускает ещё один узел, который он носил в себе с утра. — Хорошо, — сказал Ник, поворачиваясь к своему оборудованию. — У нас есть время, чтобы пройти новый трек. Я обновил партию, хотите послушать? Ноа кивнул, подходя к микрофону, и его пальцы сжали холодный металл стойки. Он видел, как Элайджа переместился на диване, устроился в углу, в тени, где его почти не было видно, и внутри Ноа смешались облегчение и тревога. Он не хотел, чтобы тот чувствовал себя лишним. Фолио вступил внезапно. Тягучая, тёплая басовая линия зазвучала следом, заполнила пространство, окутывая каждый угол комнаты. Ноа закрыл глаза, ощущая, как звук проникает под кожу, разливается по венам, успокаивает. Джолли подхватил, его партия была легче, воздушнее, и Ноа почувствовал, как его тело начинает двигаться в такт этой музыке. Он открыл глаза и посмотрел на Элайджу. Тот сидел, откинув голову на спинку дивана, смотрел в потолок, и его лицо было расслабленным — он погрузился в этот поток вместе с ними. Ноа отрешённо нырнул в звук с облегчением. — Хорошо звучите, — сказал Элайджа из своего угла, когда музыка стихла, и его голос был тихим, но Ноа услышал его сквозь гул в ушах. — Это мы ещё не разогрелись, — ответил Джолли, и в его голосе не было привычной дерзости — только лёгкое, почти нежное одобрение. Ник открыл глаза, посмотрел на Ноа, и в этом взгляде Ноа прочитал то, чего не видел в нём последние дни. Спокойствие. Принятие. Возвращение к чему-то, что было их общим. Его тоже, наконец, окончательно отпустила тревога. — Ещё раз, — воодушевленно вскрикнул Фолио, и его палочки стукнули по тарелкам, задавая новый ритм. — С начала. Без остановок. Ноа кивнул, чувствуя, как его голос находит правильную интонацию, как музыка подхватывает его, унося в это тёплое, уютное пространство, где не было страха, не было боли, не было вчерашней ночи. Только они. Только звук. Только этот момент, который тянулся бесконечно, как последний луч солнца перед закатом. Они играли почти два часа, перебирая треки, находя новые оттенки, смеясь над ошибками, пробуя снова и снова. Фолио шумел больше всех, Винс комментировал сдержанно, но всегда точно, Джолли время от времени бросал шутки в сторону дивана, где сидел Элайджа, и тот отмахивался с лёгкой улыбкой. — У нас есть ещё один трек, — сказал Ник, когда они сделали очередную паузу. — Но я не уверен, что он готов. — Давай сыграем кусок, — сказал Ноа, чувствуя, как его голос звучит ровно, спокойно, так, как будто всё, что было вчера, осталось где-то далеко. — Посмотрим, что получится. И они снова начали играть, и Ноа почувствовал, как его сердце бьётся в такт с басом, как его дыхание синхронизируется с барабанами, как его голос находит правильные интонации там, где их не было раньше. Он снова был на своём месте и хотел, чтобы этот день не заканчивался. Звук стих. Ноа стоял с закрытыми глазами, пытаясь восстановить дыхание. Запах ударил в ноздри раньше, чем он успел понять, что происходит. Сладковатый, терпкий, до омерзения знакомый — он ворвался в лёгкие вместе с воздухом, и внутри что-то содрогнулось, словно старый, незаживший нерв дёрнули натянутой струной. Ноа замер на мгновение, вслушиваясь в собственное тело. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто и глухо. Голова дернулась в сторону сама собой, без его воли, ища источник этого запаха, который за последние дни стал для него символом всего, что он боялся потерять. Джолли сидел на стуле в углу, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами и блаженной улыбкой на губах. Его пальцы сжимали тонкий бумажный цилиндр, и дым, выходящий из его рта, поднимался к потолку, смешиваясь с пылью и светом синих ламп. В груди что-то оборвалось. А потом вспыхнуло. Ярость поднялась из самого нутра, заполняя собой горло, голову, выжигая всё на своём пути — усталость, контроль, жалкие попытки держать себя в руках. Горячая, липкая — в миг залила до краёв. — Какого. Хуя. — Голос прозвучал чужеродно. Он сам себя не узнал в этом звуке — низком, хриплом, тут же сорвавшемся на визг. Но остановиться уже не мог. — Серьёзно?! В двух ёбаных метрах?! Джолли вздрогнул, открыл глаза. На его лице мелькнуло недоумение, которое в другое время Ноа, возможно, счёл бы искренним. — Эй, я... — начал Джолли, но тот уже не слушал. — Ты — что?! А?! Не подумал?! — Всё тело разом вдруг мерзко залихорадило, и Ноа почувствовал, как ногти впиваются в ладони, пытаясь удержать его от того, чтобы просто броситься вперёд. Джолли поднял руку, будто защищаясь, и его пальцы дрогнули. — Ноа, это просто трава. Мы всегда курили на репе, чего ты... — Просто трава?! — Ноа почти кричал. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких шагов, и в этом движении было столько ярости, что Джолли инстинктивно отодвинулся на стуле. — Ты совсем ебанулся?! Ты издеваешься?! Ноа сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как всё его тело дрожит от отчаянного желания просто ударить Джолли в лицо. Едва сдерживался. — Ты же всё знаешь, — Ноа почувствовал, как что-то горячее подступает к глазам. — Не ври, что это не так. И ты сидишь здесь и куришь эту херню, будто ничего не случилось! Он остановился, тяжело дыша, чувствуя, как срывается в пропасть, которую не может контролировать. — Ты, видимо, не знаешь, что это такое — видеть, как человек, которого… на которого тебе не плевать, лежит полумёртвый на больничной койке. — Ноа говорил тихо, но голос его дрожал так, что слова рассыпались на отдельные звуки. — Ты не знаешь, что это такое — неделю не спать, потому что от страха уже крыша едет. Или знаешь. Что ещё хуже. В любом случае, ты... ты просто приносишь это дерьмо сюда. В наше пространство. В место, где мы должны быть в безопасности. Он снова шагнул вперёд и остановился в полушаге от Джолли, глядя на него сверху вниз. Внутри всё горело — от стыда и бессилия. — Если ты когда-нибудь сделаешь что-то подобное снова, — сказал Ноа, и голос его стал почти спокойным, — если ты ещё раз закуришь при нём из провокации — я вышвырну тебя отсюда. Слышишь? Я вышвырну тебя, и ты больше никогда не подойдёшь к нам ни на шаг. Я нихуя не шучу. Он замолчал, чувствуя, как внутри, под слоями ярости, медленно проступает отчаяние. — Я не хочу тебя ненавидеть, — сказал он, и голос его сорвался на шёпот. — Я не хочу ненавидеть никого из вас. Но если ты заставишь меня выбирать — я выберу не в твою пользу. Ты понял? Джолли смотрел на него снизу вверх долго и задумчиво, а затем медленно, очень медленно, опустил косяк, держа его на вытянутой руке, будто боялся, что Ноа вырвет его у него из пальцев. — Я понял, — тихо сказал Джолли, и в его голосе не было привычной бравады. — Прости, Ноа. Я реально не подумал. Моя вина. Я дурак. — Не надо, — Ноа перебил его, глянул на Элайджу. Тот не смотрел на него. — Не надо объясняться. Просто не делай этого больше. Никогда. Элайджа смотрел в пол его лицо было странным — застывшим и задумчивым. А потом он вдруг рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, но этот смех прозвучал в тишине комнаты как выстрел, как нечто, максимально не вписывающееся в общую картину. Ноа замер, повернулся к нему всем телом, чувствуя, как его злость смешивается с замешательством. — Один хороший косяк не заставит меня забиться в судорогах ломки прямо здесь, — сказал Элайджа, его тон был лёгким, почти небрежным, но Ноа видел, как его пальцы, лежащие на коленях, чуть подрагивают. — И не заставит меня свалить в попыхах, чтобы пустить по вене. Я не настолько слаб, Ноа. Ноа смотрел на него, и внутри него боролись две истины — одна, которая знала, что Элайджа шутит, чтобы разрядить обстановку, и другая, которая боялась, что за этим весельем он прячет то, что может быть страшнее, чем он хочет признать. Он не верил в эту забаву. Он слышал его таким слишком часто — в клубах, в машинах, в те моменты, когда Элайджа был на грани. — Ты смеёшься? — вскрикнул Ноа со злостью. — Ты правда смеёшься сейчас?! Опять?! Смех оборвался. Лицо Уитта стало серьёзным, почти усталым, и он встал с дивана, делая шаг к Ноа. Но Ноа отступил, чувствуя, как его тело не слушается и внутри него всё ещё кипит тот же горячий и липкий страх. — Не над тобой, — голос Элайджи был тихим и мягким. — На абсурдностью ситуации. Я просто хочу, чтобы ты перестал паниковать и психовать. Винсент шагнул вперёд, подошёл к Джолли, который всё ещё сидел с косяком в руке, и мягко, но решительно вынул его из пальцев, шлёпнув Джолли по кисти так, как шлёпают нашкодившего котёнка. — Не дури, — произнёс он совершенно спокойно и без всякого осуждения. — Надо было спросить. Он поднёс косяк к подошве своего ботинка, затушил его одним уверенным движением, и затем сунул в карман джинсов, как будто это была самая обычная вещь, которую он делал сотни раз. Потом он повернулся к Элайдже, и его лицо его потеплело. — Идём, — сказал он, кивая в сторону двери. — Покурим нормальные сигареты. На улице. Дышать свежим воздухом полезно, особенно тем, кто только что вышел из больницы. Элайджа посмотрел на него, и на его лице мелькнуло то же выражение, которое Ноа видел утром — смесь удивления и благодарности. Он кивнул, вставая с дивана. — Хорошо, — сказал он, и его голос был ровным, почти беззаботным. — Мне действительно не помешает свежий воздух. Вы все здесь слишком душные. Винс открыл дверь, пропуская Элайджу вперёд, и когда тот прошёл мимо, обернулся к Ноа. Его лицо было серьёзным, но в нём сквозило понимание, словно знал всё, что Ноа не мог сказать вслух. — Отчитай его, — сказал он, кивнув на Джолли, который всё ещё стоял с виноватым видом. — И за меня тоже. Я сейчас вернусь. Дверь закрылась. — Обещаю, — занялся Джолли. — В следующий раз я спрошу. Или вообще не буду курить, пока он здесь. Ноа выдохнул, чувствуя, как напряжение окончательно уходит, и его плечи опускаются. — Ладно, — сказал он. — Проехали. Ник, стоящий у микшерного пульта, смотрел на них, и его лицо было спокойным и усталым, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Фолио, сидящий за барабанами, перебирал палочки и тактично молчал. — Давайте просто продолжим, — сказал Ник, и в его голосе была та самая, знакомая нотка, которая обычно означала, что он берёт ситуацию под контроль. — У нас есть ещё время, чтобы пройти новый трек. На улице было прохладно. Небо затянуло лёгкой дымкой, воздух пах свежестью и сырым асфальтом после недавнего дождя. Элайджа остановился у стены, прислонившись к ней плечом, и вытащил из кармана джинсов пачку сигарет. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно, но он видел это и ненавидел себя за эту слабость. Винс вышел следом, прикрыл за собой дверь, чтобы шум из репетиционной не вырывался наружу, и встал рядом, тоже доставая сигарету. Несколько секунд они молчали, глядя на серое небо, затягиваясь и выпуская дым, который быстро растворялся в прохладном воздухе. — Ну и зачем ты это устроил? — спросил Винсент, не глядя на Элайджу, и в его голосе уже не было привычной мягкости. Только тяжёлая сталь. Элайджа повернул голову, приподнял бровь, пытаясь изобразить удивление. — Я? Я ничего не устраивал. Это твой парень решил, что репетиция — лучшее время для дегустации зелени. — Ты понял, о чём я, — перебил Винс. — Я не про косяк. Я про Ноа. Про то, как он сейчас взорвался из-за тебя. Колотился, когда ты только переступил порог. Смотрел на тебя каждый раз, когда ты отворачивался. Элайджа затянулся, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Он всегда такой. Паникёр, — сказал он, и голос его прозвучал излишне наигранно. — Ты же знаешь Ноа. Он переживает за всех. Ему нужно, чтобы всё было под контролем. Это не моя вина, что его клинит. Винсент повернулся к нему всем корпусом, и его взгляд был тяжёлым, пронзительным, как у человека, который слишком много видел и слишком много знал. — Ты серьёзно? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая усталость, что Элайджа на мгновение потерял дар речи. — Он дохуя времени ходит как тень. Почти не ест, срывается по херне. А сегодня чуть не разбил Джолли лицо из-за одного запаха. И ты говоришь, что это не из-за тебя? Напомни мне, сколько времени ты в жопе?! Элайджа думал парировать чем-то, что перевело бы разговор в привычное русло шуток и отстранённости. Но Винс смотрел на него так, что эти слова потухли на губах. — Ты делаешь его нестабильным, — продолжил Винсент, и голос его стал тише, но это не делало ситуацию легче. — И раньше делал. Ты знаешь это. Я не говорю, что специально. Но факт есть факт. С тобой он всегда на грани. И это было заметно ещё до всего того дерьма. А теперь, после больницы, после того, что случилось, — он вообще не знает, как дышать без того, чтобы не думать о тебе. Ты это видишь?! Элайджа молчал. Сигарета догорала между его пальцев, и он смотрел на тлеющий пепел, чувствуя, как внутри, под рёбрами, разрастается тяжёлое, липкое чувство — что-то между стыдом и страхом. Он хотел сказать: «Я не просил его об этом. Я не просил его приходить. Я не просил его охранять меня». Но сейчас эти слова были пустыми бессмысленными, и он знал это. — Что ты хочешь от меня? — спросил он, стряхнув пепел, и голос его прозвучал глухо и безжизненно. — Чтобы я ушёл? Чтобы я перестал с ним общаться? Чтобы я исчез из его жизни? Винсент затянулся, выпустил дым и посмотрел на Элайджу — долгим, изучающим взглядом. — Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты перестал убегать. Чтобы ты перестал прятаться за своими дурацкими шутками и наконец понял, что ты для него значишь. И что он для тебя значит. Заебало на это смотреть и переживать за вас обоих. Зависимостей я насмотрелся, глядя на брата. А любовных драм — ещё до Джолли. Он замолчал, давая словам осесть в тишине. Где-то вдалеке проехала машина, и звук шин по мокрому асфальту показался Элайдже почти оглушительным. — Я знаю, что ты боишься, — продолжил Винсент. — И я понимаю, почему. Ты прошёл через дерьмо. Но ты не один в этом дерьме. И если ты продолжишь делать вид, что ничего не происходит, что вы просто два друга, которые иногда помогают друг другу снять стресс, — ты его потеряешь. Или он потеряет себя, пытаясь тебя удержать. В любом случае — хуёво будет обоим. Элайджа резко затушил сигарету о стену, чувствуя, как внутри закипает что-то горячее и злое — защитная реакция, старая привычка бороться с правдой, которая причиняла боль. — Ты думаешь, я не знаю, что я делаю не так? — спросил он, и голос его сорвался. — Думаешь, я не вижу, как он на меня смотрит? Думаешь, я не чувствую, что я... что я тяну его на дно вместе с собой? Он замолчал, не в силах продолжать, потому что сказанные слова были слишком тяжёлыми и болезненными. Винсент смотрел на него, и в его глазах не было осуждения — только понимание и усталость. — Тогда, может, перестанешь тянуть? — спросил он, и голос его стал мягче. — Может, попробуешь позволить себе просто быть с ним? Не спасать, не разрушать, не убегать. А быть. Я за этим несколько лет наблюдаю. Элайджа провёл рукой по лицу, чувствуя, как под веками жжёт. — Я даже не знаю, как это делается, — тихо признался он. — Я никогда не умел просто быть. Всегда преследовал какие-то цели. Винсент усмехнулся — горько, но тепло. — Тогда учись. — он затянулся в последний раз и затушил сигарету о подошву. — В конце концов, мы все учимся чему-то новому. Например, я учусь не бить Джолли, когда он зажигает косяк на репетиции, зная, что у нас в гостях человек с зависимостью. Элайджа хмыкнул, но в этом звуке не было веселья. — Ты удивительно спокоен, — сказал он, пытаясь вернуть привычный тон. — Я думал, ты будешь орать на нас обоих. — Я ещё не начал, — Винсент пожал плечами. — Просто решил, что сначала надо поговорить с тобой. А потом уже отчитывать Джолли за его необдуманные поступки. И тебя заодно. Он помолчал секунду, глядя на дверь репетиционной, из-за которой доносились приглушённые голоса. Потом повернулся к Элайдже, и в его взгляде мелькнуло что-то озорное. — Слушай, — сказал он. — У меня есть идея. — Если она включает в себя косяк, который ты не выбросил, то я пас, — криво усмехнувшись предупредил Элайджа. — Нет. — Винсент усмехнулся в ответ. — Это не про траву. Давай сходим куда-нибудь вчетвером. Ты, Ноа, мы с Джолли. Вдвоём вы постоянно утыкаетесь в стены. А в компании четырёх человек вам будет проще. С нами будет скучно и безопасно. Кино, например. Или ресторан. Что-то обычное, и тупое. Прощупаете свои границы. Я думаю, что вся эта херня между вами происходит не просто так, и ты уж как-нибудь разберёшься со своими отношениями. Да. Я знаю подробности. Ник слишком тактичен, чтобы выдать всё, потому что он любит вас обоих и предпочитает не лезть, но когда психует — говорит слишком много. — Свидание парами, — вырвалось у Элайджи, и он усмехнулся — нервно, слишком быстро. — Класс. Осталось только купить одинаковые рождественские свитера и завести собак. Но Винсент не улыбнулся в ответ. Он просто смотрел на него — спокойно, твёрдо, как смотрит на человека, который снова пытается сбежать от разговора. — Не надо, — сказал он, и в его голосе прозвучало предупреждение. — Не надо сейчас прятаться за юмором. Я тебя серьёзно прошу. Просто подумай об этом. Не отвечай сейчас. Просто... подумай. Элайджа замолчал. Его улыбка сползла с лица, оставляя после себя только пустоту. Кивнул — коротко, почти незаметно. — Хорошо, — сказал он. — Я подумаю. Винсент выдохнул — с облегчением, — и хлопнул его по плечу. — Молодец, — сказал он. — А теперь идём обратно. А то Ноа, наверное, уже решил, что ты сбежал через чёрный ход. Элайджа усмехнулся — слабо, но искренне, и пошёл за Винсентом обратно в тепло репетиционной, чувствуя, как внутри, где-то очень глубоко, что-то медленно начинает сдвигаться с места. Дверь в репетиционную открылась, впуская холодный воздух и запах дождя, и Элайджа шагнул внутрь. Ноа шагнул к нему, чтобы спросить, всё ли в порядке, но замер, не успев выпрямиться до конца. Элайджа рывком шагнул в ответ и обнял его. При всех. Схватил за плечи, притянул к себе и вжал лицом в свою шею, не спрашивая разрешения, не давая возможности отстраниться. Ноа замер на мгновение, чувствуя, как всё его тело напряглось от неожиданности. Он слышал, как кто-то хмыкнул в углу, кашлянул, явно смущённый этим жестом. Но Ноа не мог думать об этом. Он чувствовал только руки Элайджи на своей спине — крепкие, уверенные. Чувствовал чужое дыхание у своего виска и стук чужого сердца, который бился ровнее, чем у него самого. И в этом объятии было столько всего — извинение, благодарность, обещание, — что Ноа на мгновение забыл, как дышать. — Выдохни, чёрт побери, — прошептал Элайджа ему в висок. — Перестань колотиться. Я здесь и ещё цел. Слышишь? Ноа кивнул, уткнувшись носом в его плечо. Он чувствовал, как к щекам приливает жар — от смущения, от того, что на них смотрят, от того, что Элайджа обнимает его так открыто, так по-хозяйски, будто они делали это публично сотню раз. И от того, что ему хотелось остаться в этом объятии навсегда. — Ты рехнулся, придурок, — пробормотал Ноа, но слова вышли сбивчивыми и прозвучали не как возмущение, а как нежность. — Возможно, — отозвался Элайджа, не разжимая рук. — Но ты тоже хорош. Чуть не устроил драку из-за какой-то херни. Я должен был тебя успокоить, пока ты не перешёл на личности. Элайджа чуть отстранился, заглядывая ему в лицо, и в его глазах Ноа увидел ту самую, знакомую искру — насмешливую, тёплую, живую. Он перевёл взгляд на Джолли, который стоял, растирая запястье, делая вид, что проверяет строй гитары. — Надеюсь, пока меня не было, ты не успел ему навалять, — сказал Элайджа, и голос его прозвучал легко, почти беззаботно, хотя Ноа чувствовал, как сильно бьётся его сердце через ткань футболки. — Удар у тебя, как я помню, крепкий. Джолли поднял голову, усмехнулся, но в его глазах не было обиды. — Он разбил мне сердце, а не лицо, — сказал он, и в его голосе послышалась притворная обида. — А мог и то и другое. Хорошо, что Винс успел вмешаться. Винсент, стоявший позади, одобрительно кивнул, и на его лице мелькнула лёгкая улыбка. — Я знал, что ты его не осилишь, если вы сцепитесь, — сказал он, глядя на Джолли. — Только поэтому встрял. Фолио, сидящий за установкой, смотрел на них с лёгким смущением. Его руки замерли над тарелками, и он явно не знал, куда себя деть — то ли продолжать играть, то ли сделать вид, что он ничего не видит. — Вы так мило смотритесь, — сказал он, но в его голосе послышалась неловкость. — Я даже не знаю, куда глаза девать. С каминг-аутом что ли. Джолли засмеялся — громко, заразительно, откинув голову назад. — Да целуйтесь уже! — крикнул он, перекрывая смехом тишину. — Что вы мнётесь! Ради этого я вас из равновесия выводил, рискуя своей шкурой! Ноа замер. Слова Джолли ударили в грудь, и в его голове что-то щёлкнуло. Он перевёл взгляд на его хитрую, довольную улыбку, а затем на Винсента, который прятал усмешку за притворно серьёзным лицом, и вдруг осознал всё. Провокация. Джолли специально закурил траву, зная, что Ноа сорвётся. Зная, что это создаст ситуацию, которая заставит их обоих реагировать. Рискнул своей шкурой, как он сказал. Ради того, чтобы Элайджа и Ноа перестали прятаться. — Ты... — Ноа повернулся к Джолли, чувствуя, как в груди поднимается волна возмущения, смешанного с недоверием. — Ты сделал это специально? Нарочно?! Джолли пожал плечами, но его глаза смеялись. — А что оставалось? — сказал он, и голос его звучал невинно, но Ноа знал его достаточно хорошо, чтобы увидеть в нём хитрого лиса. — Вы оба ходили кругами вокруг друг друга, как слепые котята. Кто-то должен был вас толкнуть. Я просто решил, что взрывной метод сработает быстрее. — Ты идиот, — выдохнул Ноа, и в его голосе смешались злость и облегчение. — Ты мог нас всех перессорить! — Но не перессорил, — парировал Джолли. — Ты его обнимаешь, он улыбается, никто никого не убил. Я считаю, это успех. Я даже Ника убедил не лезть. А он упирался до последнего. Элайджа фыркнул, и его дыхание опалило кожу у виска Ноа. Он всё ещё не отпускал его, и Ноа чувствовал, как его собственное сердце постепенно замедляется, входя в ритм с сердцем Элайджи. — Это просто омерзительно, — прошептал Ноа, но в голосе его не было злости. Только усталое, почти благодарное тепло. — Согласен, — ответил Элайджа, и Ноа почувствовал, как он улыбается, уткнувшись носом в его волосы. — А теперь, если вы не поцелуетесь прямо сейчас, я снова закурю. И на этот раз я не буду выбирать, что именно. — бесшабашно продолжил Джолли. Ноа возмущённо дёрнулся, но Элайджа не дал ему отстраниться. Он наклонил голову, заглядывая Ноа в лицо, и в его глазах была та самая, знакомая смесь вызова и нежности, которую он так любил. Он наклонился — медленно, вопросительно. Ноа смотрел на него, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Но в последнюю секунду, когда губы Элайджи почти коснулись его губ, он отстранился — мягко, чувствуя, как внутри всё дрожит от смущения и нежности. — Нихера, — сказал он, и голос его звучал хрипло, но твёрже, чем он ожидал. — Только не после того, как я понял, что нас развели как детей. Джолли засмеялся, и его смех был громким, заразительным и свободным. — Ладно, — сказал он, поднимая руки в жесте капитуляции. — Я понял. Вы ещё не готовы к публичности. Но запомните: я теперь я буду использовать ваши нежности против вас при любом удобном случае. Ноа покачал головой, чувствуя, как где-то внутри разливается странное, болезненное облегчение. Он посмотрел на парней — на Ника, который смущённо отводил взгляд, на Винсента, который смотрел на него с одобрением, на Джолли, который ухмылялся во весь рот, на Фолио, который дурашливо улыбался — и вдруг понял: они не спрашивали, не лезли в душу, но всё видели. Давно. И не осуждали. Просто ждали, пока они сами решат показать им свою правду. Это было одновременно страшно и легко. Страшно — потому что теперь некуда было прятаться. Легко — потому что прятаться не нужно было вовсе. — Вы все ненормальные, — сказал Ноа, обводя их взглядом. — Я когда-нибудь уйду в другую группу. Где играют нормальные люди. — Ты в жизни не найдёшь группу с нормальными людьми, — ответил Джолли, и в его голосе послышалась искренняя уверенность. — Потому что нормальные люди не занимаются музыкой. Нормальные люди сидят в офисах и пьют кофе. А мы — твой крест. Элайджа, стоящий рядом, обнял его снова — легко и аккуратно, но Ноа почувствовал это всем телом. И улыбнулся, несмотря на то, что не хотел. А потом поцеловал его.