Война между кровью

Шнуровка втягивала воздух из лёгких с каждым новым узлом, который ловкие пальцы служанок затягивали на её спине. Тисса Хайтауэр стояла неподвижно, как статуя из плоти и костей, пока женщины с грубыми ладонями обматывали её корсажем из тёмно-зелёного шёлка, вплетая в ткань золотые нити, что при каждом движении вспыхивали, словно чешуя змеи на солнце. Она смотрела в зеркало - тяжёлое, в резной раме из тёмного дерева, привезённое из Староместа, где её отец когда-то правил как Хранитель Запада, - и видела отражение, которое не принадлежало ей. Или принадлежало, но она отказывалась его узнавать. Воздух в комнате пах ладаном и миррой - густые благовония, которые служанки жгли в серебряных кадильницах каждое утро, чтобы отогнать сырость, просачивающуюся сквозь древние камни Красного замка. Запах был слишком сладким, приторным, оседал на языке горьковатым привкусом, напоминая о Староместе, о высокой башне Хайтауэров, где ветер с Узкого моря доносил соль и водоросли, и где её мать - та, чьё лицо Тисса помнила лишь смутно - умерла родами. Здесь, в Королевской Гавани, воздух был другим: он пах сыростью, гниющим мусором с улиц, доносившимся через толстые стены, и страхом - сотнями приглушённых запахов пота, духов и лжи, которыми дышали стены дворца. - Сильнее, - приказала Тисса, и голос её прозвучал ровно, хотя она чувствовала, как рёбра начинают протестовать. - Я сказала, сильнее. Служанка - рыжеволосая девица с обгрызенными ногтями, которую звали Миллисент, - заколебалась на мгновение, но затем дёрнула шнурок с такой силой, что Тисса выдохнула коротко и резко, как если бы её ударили в живот. Корсет впился в кожу, и она ощутила, как позвонки выпрямляются сами собой, как грудь поднимается и замирает на полудыхании, а талия становится до боли острой, почти неестественной. Это было хорошо. Это было правильно. Боль напоминала ей, что она жива, что она не тряпка, которую можно выбросить, когда она износится. - Платье, - бросила она, не глядя на вторую служанку, темноволосую девицу по имени Эллис, которая уже держала на вытянутых руках тяжёлый шёлк цвета изумруда. Тисса выбрала его сама, тайно от отцовских глаз, отослав посыльного в лавку за Анжуйским мостом, где торговали тканями из Дорна и Мира. Ткань была плотной, богатой, расшитой золотыми нитями, которые плелись узорами, похожими на языки пламени, или на чешую, или на вьющиеся стебли лозы - в этом танце золота и зелени можно было увидеть всё, чего искал глаз. Когда она подняла руки и позволила платью скользнуть по телу, тяжесть шёлка легла на плечи приятным грузом. Эллис начала застёгивать десятки крошечных крючков на спине, и каждый из них вплетался в корсет, создавая единый панцирь. Тисса закрыла глаза на мгновение, вдыхая запах тканей - они пахли дальними странами, специями и морем, чем-то чуждым, что манило и пугало одновременно. Когда она открыла глаза, из зеркала на неё смотрела не она. По крайней мере, не та Тисса, которую все ожидали увидеть. В отражении стояла женщина лет семнадцати, с кожей цвета слоновой кости, которую в Красном замке называли «бледной, как луна над Староместом», но на самом деле в ней было что-то холодное, почти мраморное. Её волосы были собраны в тугую причёску, открывающую шею - длинную, гибкую, с выступающими ключицами, которые при каждом вдохе чуть смещались под кожей. Цвет волос был неопределённым: между пепельным и бледно-каштановым, отливающим серебром, когда на них падал свет из высокого окна. Этот свет сочился через застеклённый витраж с изображением Семерых, разбиваясь на кровавые и синие пятна, которые ложились на лицо Тиссы, как маска. Но её глаза были тем, что делало её особенной. И особенной в том смысле, который никто не осмеливался произнести вслух. Глаза Тиссы были цвета старого изумруда, но с примесью янтаря вокруг зрачков, отчего в них всегда горел внутренний огонь. Они были расставлены чуть шире, чем у обычных людей, и смотрели из-под век, которые, когда она прищуривалась, делали взгляд тяжёлым, почти рептильным. Когда-то, в детстве, одна из старых нянек из Староместа шепнула на ухо её матери, что девочка родилась под знаком змеи. Её мать умерла через неделю после того разговора, и нянька исчезла из замка. Тисса помнила этот случай смутно, но слова запали в душу, как семя, которое она теперь лелеяла, поливая его ядом. Она медленно повернулась перед зеркалом, наблюдая, как изумрудный шёлк переливается в солнечных зайчиках, как золотая вышивка касается пола, оставляя за ней след, которого не было. На шее у неё висело украшение - крупный изумруд в оправе из холодного золота, подвешенный на тонкой цепочке. Камень был огранён так, что его грани ловили свет и отражали его сотней зелёных искр. Тисса коснулась его пальцами, и камень был прохладным, почти ледяным, как кожа мёртвой рыбы, которую выбросило на берег. - Госпожа, - проговорила Миллисент, отступая на шаг и опуская глаза. - Ваш отец... Десница приказал передать, что он ожидает вас и вашу сестру к завтраку в малой гостиной через час. - Моя сестра, - повторила Тисса, и в голосе не прозвучало ни тепла, ни холода. Просто констатация факта. - Моя дорогая, благочестивая сестра. Миллисент не подняла глаз. Она знала, что в семье Хайтауэров было две дочери: одна - та, о которой знали все, и другая - та, о которой говорили только шёпотом, и то, когда думали, что никто не слышит. Алисента - старшая, кроткая, как голубка, с лицом мадонны из септы. И Тисса - младшая, опасная, как дождевой червь, который может оказаться гадюкой. - Приготовь моей сестре завтрак из того, что я приказала, - сказала Тисса, поворачиваясь к столу, где на подносе уже стояли кувшин с водой и серебряный кубок. Она взяла кубок, поднесла к губам и сделала глоток. Вода была тёплой и отдавала медью - старые трубы в Красном замке никогда не давали чистой воды по утрам. Ей хотелось вина, но служанки не принесли. Она поставила кубок с глухим стуком и снова посмотрела в зеркало. Серое платье, которое приготовил для неё отец, висело в углу на вешалке - скучная, мешковатая ткань, цвета мышиной шерсти, без вышивки и украшений. Отто хотел, чтобы она была невидимой. Чтобы она была тенью, которая не бросается в глаза, когда приносят Алисенту для торговли. «Не мозоль глаза, Тисса. Ты - украшение семьи, но не в той комнате», - говорил он, когда она была ещё ребёнком. Она смотрела на серое платье и чувствовала, как в груди поднимается волна ледяной ярости, которую она приучила себя запирать глубоко внутри. Её отец был Десницей Короля, вторым человеком в государстве после самого Визериса - если, конечно, не считать Деймона, который был слишком своенравным, чтобы его можно было считать человеком в обычном смысле этого слова. Отто Хайтауэр был мастером интриг, пауком, который плел свою паутину из слов и налётов, но он не видел дальше своего носа, когда дело касалось её. Потому что он видел в ней только Алисенту, только вторую плоть, которую можно было выдать замуж за второстепенного лорда, или отправить в септу, или просто держать под замком, пока старшая сестра не родит наследника. Он не видел её глаз. Он не видел, что в ней течёт кровь, которая помнит не только Хайтауэров, но и то, что было до них - когда Старомест был ещё городом-государством, а предки Хайтауэров приплыли на этих берегах с запада, принеся с собой тайны, которые они хранили в своих высоких башнях. Тисса подняла руки и провела пальцами по виску, снимая невидимую прядь. Её кожа была гладкой и прохладной. Она не потела, как обычные люди, когда было жарко, и не краснела, когда сердилась. Её тело слушалось её лучше, чем слуги, потому что она научилась сдерживать каждое проявление эмоции, каждую дрожь, каждую краску. Она была змеёй, а змеи не показывают свою температуру, пока не укусят. Когда дверь в её комнату открылась, Тисса уже знала, кто войдёт, даже не обернувшись. Она узнала этот запах - смесь гвоздики, лаванды и мокрой шерсти, пропитанной страхом. Запах Алисенты. - Тисса, - прозвучал голос сестры тихо, с той особенной придыхательностью, которая делала её слова похожими на молитву. - Отец сказал, что завтрак будет через час, но я подумала... я хотела проведать тебя до того, как мы спустимся. Тисса медленно повернулась, и на её губах заиграла мягкая, почти нежная улыбка - улыбка, которую она припасла для сестры. Алисента стояла на пороге в своём скромном голубом платье, сшитом из тонкой, но простой шерсти, с высоким воротником, закрывающим ключицы. Её волосы были заплетены в аккуратную косу, уложенную венком на голове, и в них не было ни одного украшения - только простая серебряная заколка, которую она носила каждый день уже три года. Её лицо было бледным, но не холодным, как у Тиссы, а с розовыми пятнами на щеках, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонницу. Но то, что привлекло внимание Тиссы - как всегда - были руки сестры. Длинные, тонкие пальцы, которые должны были быть красивыми, были искусаны до крови. Ногти Алисенты были обгрызены почти до мяса, кожа вокруг них покраснела, и на некоторых пальцах засохли корки. Алисента всегда держала руки в карманах или скрещивала их под грудью, словно пытаясь спрятать свой позор, но Тисса видела. Она всегда видела. Она подошла к сестре, шагнув плавно, как кошка, и взяла её руки в свои. Пальцы Алисенты дрогнули - она не привыкла к прикосновениям, даже к прикосновениям сестры. - Милая, - сказала Тисса, и голос её был тёплым, мягким, почти как у матери, которую они никогда не знали. - Ты снова не спала. Твои руки... посмотри на них. Это нехорошо. Ты портишь себя. Алисента попыталась вырвать руки, но Тисса сжала их крепче, и в этом прикосновении было столько силы, сколько никто не ожидал от хрупкой младшей сестры. - Я не могу... я не могу остановиться, - прошептала Алисента, и её голос прервался. - Тисса, когда я думаю о том, что будет вечером, когда я снова должна идти к нему... у меня внутри всё сжимается. Я не могу дышать. Я молюсь Семерым, я прошу у них сил, но когда я вижу его... Она замолчала, и слёзы выступили на её ресницах, но она не дала им упасть - она приучила себя не плакать, потому что слёзы оставляют следы, а следы видит отец. - Король Визерис, - тихо сказала Тисса, и в голосе её не было ни насмешки, ни жалости - только абсолютная пустота, которую она умела придавать голосу, чтобы не выдать себя. - Он так ужасен, Алисента? - Он не ужасен, - выдохнула Алисента, и в этом выдохе было столько муки, что Тисса почти поверила в её искренность. - Он... он потерял её, Тисса. Его королеву. Эмму. Мне рассказывали, как она умерла, как он держал её за руку, когда она уходила, и в ней был ребёнок, мальчик, который тоже умер. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах боль, и она такая огромная, что я не могу её вынести. Он ждёт, что я её заполню, что я принесу ему свет, но я не могу. Я пустая. Во мне нет света, Тисса. Во мне только страх. Тисса слушала сестру, сжимая её руки, и в голове её проносились мысли, которые она не произносила вслух. Она думала о том, какой глупой была Алисента, какой наивной, какой слабой. Король Визерис плакал по мёртвой жене, которую он сам загубил своим желанием наследника, и Алисента видела в этом трагедию. Для Тиссы это была не трагедия. Это была возможность. Если король ищет утешение, если он ищет свет, почему бы не дать ему свет? Но не тот тусклый, бледный свет, который предлагала Алисента со своими молитвами и обгрызенными ногтями, а настоящий, яркий, жгучий. Её свет. - Ты устала, - сказала Тисса, отпуская руки сестры и проводя ладонью по её щеке, убирая несуществующую слезу. - Послушай меня. Сегодня вечером, когда ты пойдёшь к нему, возьми с собой это. Она повернулась к столу и взяла маленький флакон тёмного стекла, который лежал на подносе среди других баночек и склянок. - Что это? - спросила Алисента, настороженно глядя на флакон. - Масло лилии, - ответила Тисса, протягивая ей флакон. - Я сама смешала его с лавандой и капелькой розмарина. Нанеси на виски, на запястья, за ушами. Он успокаивает. Он сделает так, что ты перестанешь дрожать. Король почувствует этот запах, и ему станет легче дышать, а тебе - стоять рядом с ним. Алисента взяла флакон дрожащими пальцами, и на её лице промелькнула тень благодарности - такая искренняя, такая глупая, что Тиссе захотелось рассмеяться. Вместо этого она улыбнулась мягко и печально, как улыбаются святые на витражах. - Спасибо, - прошептала Алисента. - Я не знаю, что бы я делала без тебя. - Всё будет хорошо, - сказала Тисса, и эти слова были сказаны с той сладкой, медовой интонацией, которая убеждала всех, включая саму Алисенту, в их искренности. - Иди, приведи себя в порядок. Отец будет ждать. Алисента кивнула и вышла из комнаты, оставив за собой шлейф запаха гвоздики и страха. Тисса смотрела ей вслед, пока дверь не закрылась, и только тогда позволила себе выдохнуть - долгий, медленный выдох, который она сдерживала весь разговор. «Дура», - подумала она, поворачиваясь к зеркалу и поправляя изумруд на шее. - «Ты думаешь, что масло лилии поможет тебе? Ты думаешь, что король хочет слышать, как ты молишься? Он хочет слышать, как кто-то смеётся. Он хочет видеть огонь. А ты - потухшая свеча». Она провела пальцами по ключицам, и кончики её пальцев коснулись холодного металла. В какой-то миг она почти пожалела сестру - почти, но не совсем. Жалость была чувством, которое она не могла себе позволить. Жалость делала слабой. Жалость заставляла людей сгибаться. Тисса Хайтауэр не сгибалась. Она ждала. Через несколько мгновений дверь снова открылась, и на этот раз вошли они - не сестра, не служанка, а сам Десница Короля. Отто Хайтауэр остановился на пороге, и, когда он посмотрел на Тиссу, его лицо, обычно невозмутимое, как старая каменная статуя в саду, исказилось едва заметной гримасой, которую она научилась читать. Недовольство. Оно билось в его челюсти, в том, как он стиснул зубы, даже не открывая рта. Он был высок - выше многих мужчин при дворе, - но худощавый, с длинными, сухими пальцами, на которых всегда оставались следы чернил, даже когда он уже вымыл руки. Его одежды были тёмно-синими, цвета ночного неба, без украшений, кроме одной броши на груди в виде башни Хайтауэров из серебра. От него пахло пергаментом, старым вином и чем-то горьким, как полынь. Его глаза были серыми, как море в бурю, и когда они останавливались на Тиссе, она чувствовала, как внутри неё что-то сжимается. - Ты решила не слушать меня, - сказал Отто, и голос его был ровным, без повышения, но в этой ровности было больше угрозы, чем если бы он закричал. - Я велел тебе надеть серое платье. Тисса медленно повернулась к нему, на её лице - идеальная маска смирения. - Отец, - сказала она, склоняя голову в почтительном поклоне, но глаза не опускала. Она смотрела на него из-под ресниц, и это смотрело было похоже на то, как смотрит змея на мышь, которая ещё не знает, что она уже мертва. - Серое платье было порвано. Я послала его к швеям, но они сказали, что не успеют заделать до завтрака. Ложь была сладкой на её языке, и она знала, что Отто тоже это знает. Он смотрел на неё тяжёлым взглядом, и его глаза сузились. - Платье было целым вчера, - сказал он. - Сегодня утром я обнаружила, что его повредили, - ответила Тисса без запинки. - Вероятно, крысы. В стенах замка много грызунов, отец. Ты сам говорил, что Красный замок - старое здание. Отто шагнул к ней, и его пальцы сжались в кулак, но он не ударил - он никогда не бил. Это было бы слишком очевидно, слишком низко для Десницы Короля. Вместо этого он остановился в двух шагах от неё и смотрел сверху вниз, пока его глаза сканировали её платье, её украшения, её дерзкую, высокую причёску. - Изумруды, - произнёс он, и в голосе прозвучала сталь. - Ты надела изумруды. Семейные драгоценности, которые я велел хранить в сейфе. Как они оказались на твоей шее? - Я попросила Миллисент принести их, - ответила Тисса без тени смущения. - Ты всегда говорил, что я должна носить их с гордостью, потому что они принадлежат роду Хайтауэров. Я не хотела, чтобы на завтраке кто-то подумал, что наша семья бедна. Отто сделал вдох - медленный, глубокий, как если бы он считал до десяти, чтобы не закричать. Тисса видела, как его кадык дёрнулся, и наслаждалась этим мгновением. - Ты знаешь, для чего мы идём на завтрак? - спросил он, и его голос стал почти шёпотом, предназначенным только для неё. - Ты знаешь, что сегодня мы будем обедать с королём. Что твоя сестра должна быть рядом с ним. Что всё внимание должно быть приковано к ней, а не к тебе с твоими... драгоценностями. - Я не буду отвлекать внимание, отец, - сказала Тисса, и в её голосе звучало смирение, но её глаза смеялись. - Я буду стоять за твоей спиной и молчать, как ты и велел. Но я не могу идти в порванном платье, когда в зале будут лорды и леди. Это бросит тень на семью. Отто смотрел на неё несколько долгих мгновений. Она знала, что он не верит ни единому её слову. Она знала, что он видит в ней угрозу, что она для него - как заноза под ногтем, которую он не может вытащить, потому что она слишком глубоко засела. Он держал её при себе, потому что она была дочерью, и потому что союз с Таргариенами требовал всех детей, не только первого ребёнка. Но он терпеть её не мог. Не так, как Алисенту. Алисента была послушной, покорной, читала молитвы и пахла гвоздикой. Тисса же пахла лисой, которая пробралась в курятник и ждёт темноты, чтобы начать пир. - Ты идёшь с нами, - сказал он наконец, и его голос был ледяным, как вода в колодце зимой. - Ты будешь стоять за моей спиной. Ты не будешь разговаривать с лордами. Ты не будешь встречаться взглядом ни с кем, особенно с королём. Если я увижу, что ты нарушила хотя бы одно из этих правил, я закрою тебя в твоих покоях до тех пор, пока свадьба твоей сестры не будет завершена. И когда она будет завершена, я отправлю тебя в септу, в Старомест, где ты будешь молиться до конца своих дней. Тисса склонила голову ещё ниже, скрывая улыбку, которая начинала появляться на её губах. - Как пожелаешь, отец, - сказала она. Он ещё раз окинул её взглядом, сверкнув глазами на изумруд, а потом повернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Тисса осталась одна, и когда дверь закрылась, она позволила себе поднять голову и посмотреть на своё отражение в зеркале. «Септа», - подумала она, и внутренний голос смеялся. - «Он думает, что я буду молиться. Он думает, что я такая же, как Алисента. Но я не буду молиться, отец. Я буду ждать. Я буду ждать, когда ты отвернёшься, когда король посмотрит в мою сторону, когда твоя драгоценная Алисента запнётся в очередной раз, и когда я сделаю то, что должна сделать». Она взяла шаль - тонкий кусок зелёного шёлка, расшитый серебряными звёздами, накинула на плечи и направилась к выходу. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными, и она чувствовала, как ткань платья обтекает её фигуру, как камень на шее холодно касается ключиц, как от неё исходит запах лилий и розмарина, который она нанесла на запястья вместо той смеси, которую подарила Алисенте. У неё не было страха. Только решимость. Коридоры Красного замка были длинными и тёмными, даже в утренние часы, потому что высокие узкие окна пропускали мало света, а факелы на стенах горели тускло и коптили, оставляя на каменных сводах вековую сажу. Гобелены - тяжёлые, выцветшие за столетия, изображающие битвы Эгона Завоевателя с королями Севера и южными лордами - висели на стенах, и на них оседали слои пыли и дыма. Тисса проходила мимо них, не глядя, потому что знала каждый узел на ткани, каждую разорванную нить. Она выросла в этом замке - или почти выросла; она была здесь с тех пор, как Отто привёз её из Староместа в возрасте восьми лет. Она вспоминала те первые годы, когда она ещё не понимала, что она - «вторая», «запасная», «тень». Тогда она думала, что отец любит её так же, как Алисенту. Он сажал её себе на колени, называл «мой маленький дракончик», и Тисса верила, что она особенная. Но потом он стал смотреть на неё иначе. Он стал замечать её взгляд - тот самый, которым она смотрела на людей, - и в его глазах появился страх. Не страх за неё, а страх от неё. Она не помнила, когда впервые поняла, что она не такая, как все. Может быть, это случилось в тот день, когда она увидела, как сдирают шкуру с оленя во время охоты в королевском лесу, и вместо тошноты почувствовала странный, холодный интерес. Может быть, это было раньше - когда она заметила, что другие дети боялись смотреть ей в глаза, и это давало ей силу, которую она не понимала, но чувствовала. Когда она спустилась в малую гостиную, отец уже был там, стоя у камина, в котором горел огонь, и что-то говорил с Алисентой. Алисента сидела на стуле с прямой спиной, её руки были сложены на коленях, и она выглядела как кукла, которую нарядили и посадили на полку. Придворные, стоявшие вдоль стен, посмотрели на Тиссу, и их взгляды были разными: кто-то удивлённо поднял брови, кто-то, злобно прищурившись, шепнул соседу на ухо, а кто-то просто отвернулся, делая вид, что не заметил. Но все видели. Все запомнили зелёное платье и изумруд на шее. - Алисента, - сказал Отто, не поворачиваясь к Тиссе, но адресуясь к старшей дочери. - Иди к столу. Лорд Маллистер из Речных земель уже ждёт нас, чтобы обсудить дела с Штормовым пределом. Алисента послушно поднялась, и Тисса заметила, как её пальцы дрожали, когда она поправляла складки голубого платья. В её взгляде было что-то загнанное, что-то от лошади, которая чувствует запах крови в воздухе. Тисса шагнула вперёд и взяла сестру под руку, улыбнувшись ей тепло. - Я буду рядом с тобой, - прошептала она так, чтобы только Алисента услышала. - Не бойся. Алисента взглянула на неё с благодарностью, и Тисса почувствовала, как рука сестры дрожит под её ладонью. «Всё, что я делаю, - для тебя», - подумала она, но мысль была отравлена внутренним смехом. «Всё, что я делаю, - для меня». Когда они вошли в обеденный зал, где длинный дубовый стол был сервирован золотыми и серебряными тарелками, где пахло жареным мясом, чесноком и тушёными овощами, где сидели лорды и леди в своих лучших одеждах, Тисса почувствовала, как на неё устремляются десятки взглядов. Она подняла голову, выпрямила плечи и улыбнулась той улыбкой, которая была предназначена для того, чтобы её запомнили. Король Визерис сидел во главе стола. Он был в своём королевском облачении - тяжёлая чёрно-красная мантия с вышитыми драконами, и его лицо, когда Тисса увидела его, выглядело измождённым, как у человека, который не спал много ночей подряд. Его борода была небрежно подстрижена, а под глазами залегли тени, которые даже дорогой грим не мог скрыть. Но его взгляд, когда он поднял глаза и посмотрел на Хайтауэров, был взглядом человека, который всё ещё ищет что-то. Свет, тепло, тишину - или, может быть, просто чью-то руку, которая будет держать его, когда он проснётся от кошмаров. Визерис Таргариен, первый своего имени, был не тем королём, которого боялись, но тем королём, которого жалели. Тисса читала это в каждом взгляде придворных, в каждом шепоте, который затихал, когда он входил. Он был слабым, но не злым. Он был печальным, но не жестоким. И именно это делало его идеальной добычей. - Ваше Величество, - сказал Отто, склоняясь в почтительном поклоне, и Алисента сделала реверанс, опуская глаза так низко, что её лицо было почти скрыто. Тисса сделала то же самое, но её взгляд, когда она поднималась, на долю секунды задержался на короле - ровно настолько, чтобы он заметил, ровно настолько, чтобы в его памяти отпечатался этот зелёный огонь в её глазах. Но король не ответил. Он смотрел на Алисенту, и Тисса видела, как его взгляд смягчается, как на губах появляется тень улыбки. Это была та улыбка, которую Алисента не могла видеть, потому что боялась поднять глаза. И Тисса поняла в этот момент: он не ищет света. Он ищет того, кто не боится посмотреть на него в ответ. И в этом он был похож на неё. Они сели за стол, и начался завтрак. Тисса сидела на своём месте - на дальнем конце, отведённом для младшей дочери, - и наблюдала. Она наблюдала, как Алисента сидит рядом с королём, как она говорит о погоде, о молитвах, о скуке, которая царит в замке после смерти королевы. Она говорила с тем тихим, вежливым тоном, который не вызывал ни волнения, ни интереса. Король слушал, кивал, иногда что-то отвечал, но Тисса видела, как его взгляд время от времени ускользает, как он смотрит в стену, покрытую гобеленами, словно ищет в них утешение, которого нет. Лорды за столом разговаривали о делах. Лорд Маллистер, толстый мужчина с красным лицом, говорил о налогах, которые Речные земли должны заплатить короне. Леди Веларион - тётка короля, старая, сухая женщина с острыми чертами лица - смотрела на Хайтауэров с презрением, которое она не скрывала, и Тисса чувствовала этот взгляд кожей. Она знала, что Веларионы и Хайтауэры недолюбливают друг друга, что эта вражда длится столетия, с тех пор как Старомест боролся с Дрифтмарком за торговые пути. И эта вражда была одной из многих нитей, которые сплетались в паутину интриг при дворе. Потом, под конец завтрака, когда вино уже было разлито в кубки и все разговоры стихли, Тисса подняла глаза и встретилась взглядом с Деймоном Таргариеном, который стоял у колонны в дальнем конце зала, прислонившись плечом к мрамору, с кубком в руке и с той кривой, насмешливой улыбкой, которую он носил как маску. Он смотрел на неё, и его фиолетовые глаза - цвета его крови - смотрели прямо ей в душу, как будто он видел в ней ту же дикость, которую носил в себе сам. Она не отвела взгляд. Она смотрела на него в ответ, и внутри неё разгоралось что-то тёплое, почти ликующее. Она чувствовала, что это была не игра. Это было признание. Он видел её. Он знал, кто она. И когда Деймон поднял свой кубок в едва заметном тосте, Тисса почувствовала, как сердце её забилось быстрее. Она повернулась к окну, где солнечные лучи пробивались сквозь высокие витражи, где зелёный свет озарял мраморные плиты пола, и в этом свете она увидела отражение своего лица. В нём была та же уверенность, тот же огонь, что и у Деймона. Она знала, что игра начинается. И в этой игре она не проиграет. Вода в медной купели остыла уже давно, но Тисса продолжала сидеть в ней, погружённая по плечи, глядя, как пар поднимается к потолку и тает в холодном воздухе покоев. Свечи на столике у зеркала догорали, и их пламя металось, отбрасывая на стены длинные тени, которые плясали в такт сквознякам, пронизывавшим Красный замок. За окном опускались сумерки, и небо над Королевской Гаванью окрасилось в цвета старой крови - багровый, лиловый, тёмно-синий, как синяк, который не успел зажить. Она провела ладонью по поверхности воды, разбивая отражение, и кожа её покрылась мурашками от собственного прикосновения. День был долгим. Голоса лордов всё ещё звенели в ушах, взгляды придворных дам впивались в спину, а запах жареного мяса и сладкого вина, казалось, въелся в волосы и одежду. Но самым ярким, самым живым, что осталось от этого дня, был тот момент, когда король Визерис посмотрел на неё. Она закрыла глаза и позволила воспоминанию развернуться перед внутренним взором, как гобелен, который она ткала заново, нить за нитью. Это случилось после завтрака, когда гости разошлись по своим делам, а Тисса осталась в малой гостиной под предлогом, что хочет рассмотреть гобелены ближе. Она слышала, как отец уводит Алисенту в свои покои, как голос его становится тише и настойчивее, как сестра шепчет что-то в ответ - покорно, как всегда. Тисса не обернулась. Она стояла перед стеной, на которой висел выцветший багряно-золотой гобелен, изображающий Эгона Завоевателя верхом на Балерионе, и делала вид, что изучает стежки. Но в стеклянной поверхности витрины с реликвиями - старый щит, покрытый трещинами, кинжал из валирийской стали, который принадлежал кому-то из Таргариенов первого поколения, - она видела отражение зала. И в этом отражении появился он. Король Визерис. Он не должен был быть здесь. Отто сказал, что король ушёл в свои покои, что он устал и не будет принимать посетителей до вечера. Но он вошёл в малую гостиную, один, без стражников и без слуг, и остановился у входа, оглядывая комнату с отсутствующим видом человека, который не знает, куда идёт. Тисса не пошевелилась. Она замерла, как змея, которая чувствует вибрацию шагов и ждёт, пока добыча подойдёт ближе. Сердце её билось ровно, но в груди разливалось странное тепло - предвкушение. Она не обернулась, не подала виду, что заметила его. Она продолжала рассматривать гобелен, пока пальцы её скользили по тканой поверхности, повторяя изгибы драконьего крыла. - Вы интересуетесь историей, леди Тисса? - спросил он, и его голос был низким, усталым, но с ноткой любопытства, которая заставила её внутренне улыбнуться. Она медленно обернулась, и это было не резкое движение, а плавный поворот, как у танцовщицы, как у кошки, которая знает, что она в центре внимания. Её платье - то самое изумрудное, которое она выбрала вопреки отцовской воле - взметнулось вокруг ног, и золотая вышивка сверкнула в свете угасающих свечей. Она склонила голову в поклоне, но глаза её оставались на нём - большие, зелёные, с янтарными искрами, горевшими, как два маленьких солнца. - Ваше Величество, - сказала она, и голос её был мягким, почти шёпотом, но в нём слышалась глубина, которой не было у Алисенты. - Простите, я не слышала, как вы вошли. Я была увлечена. Он подошёл ближе, и Тисса почувствовала его запах - смесь старого вина, пота и тонкого ладана, который использовали в королевских покоях для окуривания одежды. Он был выше её, как и все мужчины, но в нём не было той хищной силы, которую она ощущала, когда Деймон смотрел на неё. В нём была усталость, тяжесть, которая пригибала его к земле. И Тисса поняла: она могла бы поднять эту тяжесть. Она могла бы взвалить её на свои плечи и нести, как ношу, если бы это дало ей власть. - Ты дочь Отто, - сказал он, и это было не вопросом. Его глаза - тёмно-фиолетовые, почти чёрные при свечах - скользнули по её лицу, задержались на изумруде на шее, на ключицах, открытых глубоким вырезом платья. - Младшая. Я не часто тебя вижу. - Мой отец считает, что я должна быть тенью, - ответила Тисса, и в голосе её прозвучала едва заметная нотка горечи, которую она могла бы отрицать, если бы он спросил. - Чтобы не отвлекать внимание от моей сестры. Король нахмурился, и на его лице промелькнуло что-то похожее на недоумение. Он посмотрел на неё снова, и на этот раз его взгляд был чуть более пристальным. - Отвлекать внимание? - переспросил он. - Но почему? Ты ведь тоже его дочь. Тисса улыбнулась - той улыбкой, которую она приберегала для моментов, когда нужно было показать уязвимость, чтобы её не воспринимали как угрозу. Улыбка была робкой, почти детской, но в глазах её горел огонь, который она не могла погасить. - Я всего лишь девочка, Ваше Величество, - сказала она тихо. - Моя сестра красивее. Она лучше меня умеет быть... удобной. Она опустила глаза, как делала Алисента, и в этом жесте было столько смирения, что любой, кто смотрел бы на неё, счёл бы её кроткой. Но она чувствовала на себе его взгляд и знала: он не уходит. Он не отворачивается. Он смотрит на неё так, как смотрят на картину, которая кажется знакомой, но в которой есть что-то неуловимо другое. - Подними голову, - сказал он, и голос его смягчился. - Я не люблю, когда кто-то склоняется передо мной так низко. Даже мои слуги не должны выглядеть такими... сломленными. Тисса подняла голову, и на этот раз она позволила своему взгляду встретиться с его взглядом напрямую. Она смотрела ему в глаза - тёмные, старые, уставшие, - и в этом смотре не было ни вызова, ни дерзости. В нём было только внимание, абсолютное, нерушимое. Словно она видела в нём не короля, а человека, и хотела понять, что скрывается за короной. И в этот момент она увидела, как его лицо дрогнуло. Это было едва заметно - лёгкое напряжение у губ, чуть более частое дыхание, зрачки, которые расширились на мгновение. Он отвёл взгляд первым, и это была победа. Маленькая, почти невесомая, но Тисса почувствовала, как в груди разливается тепло. - Ты странная девушка, - сказал он, и его голос был хриплым, как будто он внезапно устал. - Твоя сестра никогда не смотрит на меня так. - Может быть, моя сестра боится увидеть что-то, что ей не понравится, - ответила Тисса, и улыбка её стала чуть шире. - А я, наоборот, хочу увидеть всё. Он не ответил. Он стоял перед ней, и в этом молчании было больше, чем в любом разговоре. Тисса чувствовала, как воздух между ними становится гуще, как его дыхание меняется - становится более поверхностным, более частым. Она знала этот признак. Она видела его у многих мужчин - у лордов на советах, у слуг в коридорах, у стражников у ворот. Это был признак того, что они начинали видеть в ней не просто дочь Отто Хайтауэра, а что-то другое. Она сделала шаг назад и снова склонилась в поклоне. - Я пойду, Ваше Величество, - сказала она. - Отец будет искать меня. Он не любит, когда я задерживаюсь в чужих комнатах. Он кивнул, но его взгляд всё ещё был на ней. Тисса вышла из комнаты, не оборачиваясь, и шла по коридору с ровным, размеренным шагом, пока не завернула за угол. Только тогда она остановилась и прижалась спиной к холодному камню, закрывая глаза. В груди билось сердце. И это был не страх. Это был восторг. --- Теперь, лёжа в купели с остывшей водой, Тисса снова чувствовала этот восторг. Он пульсировал в ней, как второй пульс, который не давал ей покоя, который заполнял каждую клетку тела неуёмной, жаркой энергией. Она провела пальцами по поверхности воды, и кожа её покрылась мурашками, но не от холода. От предвкушения. От того, что она хотела больше. Она вышла из купели, и вода стекала по её телу прозрачными струйками, собираясь на полу в лужицу. Служанки уже ушли, и комната была пуста. Тисса стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение сквозь запотевшее стекло - размытое, призрачное, как видение из другого мира. Она провела ладонью по стеклу, стирая пар, и увидела себя: мокрые волосы, прилипшие к плечам и спине, бледная кожа с холодным отливом, изумрудные глаза, которые в полутьме казались почти чёрными. Она не надела ночную рубашку. Она не надела ничего. Вместо этого она легла на кровать - широкую, застеленную тёмно-зелёным шёлком, с балдахином из тяжёлого бархата, который падал складками, как крылья. Свечи на прикроватном столике ещё горели, но их света было мало, и комната утопала в полумраке, где тени плясали по стенам в такт её дыханию. Она лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в потолок. Там, на старых деревянных балках, она видела узоры - трещины, следы от насекомых, многолетнюю копоть от свечей, которые горели здесь задолго до неё. Но она не видела потолка. Она видела его лицо. Видела, как дрогнули его губы, когда она посмотрела ему в глаза. Видела, как его зрачки расширились, когда она улыбнулась. Она чувствовала этот момент снова и снова, прокручивая его в голове, как драгоценный камень, который она вертела в пальцах, рассматривая под разными углами. Тёплая волна пробежала по животу, и Тисса выдохнула медленно, позволяя этому чувству растечься по телу. Её руки лежали вдоль тела, но она чувствовала, как пальцы начинают двигаться сами, почти без её воли - сначала лёгкое касание к ключицам, где всё ещё оставался след от изумрудного камня, затем медленное скольжение вниз, по груди, по животу. Кожа была влажной после купели, прохладной, и каждое прикосновение отдавалось дрожью. Она закрыла глаза, и в темноте перед ней снова возникло его лицо. Она представила, что это его пальцы скользят по её телу, что его дыхание касается её шеи, что его голос - низкий, хриплый - говорит её имя. - Ваше Величество, - прошептала она в тишину, и голос её был чужим, изменённым желанием. Её пальцы опустились ниже, к животу, и она почувствовала, как мышцы напрягаются под ними. Она знала своё тело - знала, где прикосновения вызывают дрожь, где они разжигают огонь, где они заставляют дыхание сбиваться. Она не была невинной. Она была умной, и она училась. Не у любовников - у себя. У своей собственной кожи, у своего пульса, у своего тела, которое слушалось её так же хорошо, как она слушалась его. Она провела кончиками пальцев по внутренней стороне бедра, медленно, почти невесомо, и прикусила губу, чтобы не застонать. В голове у неё проносились обрывки мыслей - быстрые, скачущие, как искры от костра, которые не успевают коснуться земли, прежде чем гаснут. «Он смотрел на меня. Он видел меня. Он не отвёл взгляд, как другие. Он хотел. Я знаю, что он хотел. Я видела это в его глазах, в его дыхании, в том, как он стоял, как его пальцы сжались, когда я сказала, что хочу увидеть всё...» Она сжала бедро сильнее, и её ноги раздвинулись чуть шире - инстинктивно, будто тело само знало, чего хочет. Она почувствовала, как внутри неё разливается жар, как он поднимается от низа живота к груди, к горлу, и пальцы её нашли то место, которое требовало прикосновения. Она провела по влажной коже медленно, с нажимом, и выдохнула громко - первый звук, который она позволила себе произнести. В тишине комнаты этот звук прозвучал громко, и Тисса чуть не улыбнулась своей смелости. Она была одна. Никто не слышал. Никто не видел. Но она представила, что он здесь, что он смотрит, и эта мысль заставила её тело дрожать. Пальцы двигались быстрее, и ритм становился более настойчивым. Она представляла, как его руки - большие, с мозолями от меча, которые она видела на его ладонях, когда он поднимал кубок, - касаются её талии, её груди, её шеи. Представляла, как его губы - сухие, обветренные - скользят по её ключицам, как его дыхание опаляет кожу, как он шепчет что-то на древнем валирийском, которого она не понимает, но который звучит как музыка. - Визерис, - прошептала она, произнося его имя впервые вслух, и это было сладким на её языке, как запретное вино, которое пьют ночью, когда никто не видит. Она не могла остановиться. Мысли неслись в голове с бешеной скоростью - одна сменяла другую, и все они были о нём. О том, как он смотрел на неё. О том, как его голос дрогнул, когда она сказала, что хочет увидеть всё. О том, как он стоял перед ней, уставший, сломленный, но в глазах - искра. Маленькая, но настоящая. «Я могла бы зажечь эту искру. Я могла бы раздуть её в пламя. Он ищет утешения? Я дам ему утешение. Он ищет тепла? Я согрею его. Но не так, как Алисента. Она предлагает ему молитвы и тишину. Я предложу ему огонь. Я предложу ему себя. И он не сможет отказаться. Никто не может отказаться от того, что хочет, даже если боится этого признать...» Пальцы её двигались всё быстрее, и тело начинало изгибаться, подниматься навстречу собственным рукам, и Тисса чувствовала, как внизу живота нарастает напряжение, как оно становится почти невыносимым, как желание вспыхивает яркой волной, заставляя её выгнуть спину и закусить губу до крови. - Да, - прошептала она, и это «да» было адресовано не её рукам, а ему - тому образу, который она создала в своей голове. - Да, возьми меня. Смотри на меня. Только на меня. Она кончила с тихим, сдавленным стоном, который вырвался из её горла, как дыхание утопающего, вынырнувшего на поверхность. Тело её содрогнулось, и она прижала ладонь к низу живота, чувствуя, как пульс бьётся под кожей, как мышцы сокращаются и расслабляются, как жар медленно уходит, оставляя после себя тёплую, расслабленную тяжесть. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и дыхание её постепенно выравнивалось. Руки её упали на постель, и она почувствовала, как шёлк прохладен под ладонями, как воздух в комнате становится холоднее, как тени на стенах застывают в неподвижности. Но внутри неё огонь не погас. Он всё ещё горел - глубоко, в самой её сути, - и Тисса знала, что этого огня не достаточно. Она хотела большего. Она хотела не просто прикосновений к себе, в темноте. Она хотела, чтобы он был здесь, чтобы он смотрел на неё, чтобы он прикасался к ней. Она хотела его тела, его голоса, его дыхания. Она хотела его самого. И эта мысль - не просто желание, а уверенность в том, что это возможно, - наполняла её энергией, которая не давала ей заснуть. Она села на кровати, и её пальцы пробежали по волосам, которые уже высохли и рассыпались по плечам влажными прядями. Комната была тихой, но Тисса слышала шум в своей голове - голоса, шепоты, планы. Они скакали, как бешеные лошади, и она не могла их остановить. «Завтра будет новый день. И я буду снова рядом. Я буду в той же комнате, в том же зале, в тех же коридорах. Он будет там. И он будет смотреть. Он не сможет не смотреть. Я сделаю так, чтобы он смотрел. Я заставлю его забыть о ней - о моей покорной сестре, о его мёртвой королеве, о всём, что он потерял. Я стану тем, что он найдёт. Я стану его утешением. А потом - его наваждением. А потом...» Она встала с кровати и подошла к окну. За стеклом простиралась ночь - тёмная, безлунная, с редкими огнями города внизу, которые мерцали, как упавшие звёзды. Где-то там, в этой тьме, в другой части замка, он спал. Или не спал. Может быть, он тоже смотрел в потолок и думал о чём-то. О том, кого потерял. О том, чего боится. О том, чего хочет. Тисса прижала ладонь к стеклу, и её дыхание затуманило его поверхность. «Я сделаю тебя своим, Визерис Таргариен, - подумала она, и в этой мысли не было ни тени сомнения. - Ты даже не знаешь, что уже проиграл. Ты думаешь, что выбираешь между скорбью и утешением? Нет. Ты выбираешь между мной и всем остальным. И я сделаю так, чтобы ты выбрал меня». Она отошла от окна, взяла с кресла шаль и накинула её на плечи, не заботясь о том, что на ней нет ничего, кроме этой тонкой ткани. Она ходила по комнате, и каждый её шаг был наполнен той же энергией, которая не давала ей покоя, которая требовала выхода. «Алисента будет рядом с ним завтра, - думала она. - Отец подтолкнёт её к нему, как подталкивают овцу к забою. Она будет молиться, говорить о погоде, о милости Семерых. И он будет скучать. Я видела это сегодня. Я видела, как его глаза загорелись, когда я вошла. Он устал от неё. Он устал от молитв. Он хочет того, чего боится попросить. И я ему это дам». Она остановилась у зеркала и посмотрела на своё отражение. В полумраке её лицо казалось чужим - бледным, с высокими скулами, с глазами, которые горели зелёным огнём, как у кошки, которая видит добычу. Она провела пальцами по губам, прикосновение было лёгким, почти невесомым, и она улыбнулась своему отражению. - Ты думаешь, что сможешь победить меня, отец? - прошептала она. - Ты думаешь, что сможешь посадить меня в клетку и забыть? Нет. Я не твой зверинец. Я не твоя тень. Я - та, кого ты боишься, даже если не признаёшь этого. Она отвернулась от зеркала и снова легла на кровать. На этот раз она укрылась одеялом, но не спала. Она смотрела в потолок, и её мысли продолжали скакать, как бешеные, не давая ей ни покоя, ни сна. Она думала о том, как будет одеваться завтра - не в зелёное, нет, это было бы слишком очевидно. Может быть, в тёмно-синее, которое оттеняет её глаза и делает их такими же глубокими, как море в бурю. Или в серебряное, чтобы она казалась призраком, который пришёл из его снов. Она думала о том, как будет смотреть на него завтра. Не так, как сегодня - с вызовом, который он заметил. Нет, завтра она будет смотреть на него иначе. Она будет смотреть так, как будто он - единственный человек в комнате, как будто она не видит никого кроме него. Она будет смотреть так, как будто он - её спасение. И он поверит. Потому что он хочет верить. Она думала о том, как она скажет его имя - Визерис. И о том, как он дрогнет, когда услышит его из её уст. И когда первые лучи утреннего солнца пробились сквозь тяжёлые занавески, окрасив потолок в бледно-золотой цвет, Тисса всё ещё не спала. Она лежала на кровати, глядя на свет, и её губы шевелились беззвучно, произнося слова, которые станут её оружием. Солнце уже поднялось над Королевской Гаванью, когда Тисса наконец позволила себе закрыть глаза. Она не спала всю ночь - её мысли скакали, как бешеные лошади, и даже когда тело требовало отдыха, разум отказывался успокаиваться. Она перебирала в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое движение, которое она сделала накануне, и искала в них слабые места, ошибки, которые мог заметить её отец. Отто Хайтауэр не был глупцом. Он был Десницей Короля, человеком, который провёл тридцать лет при дворе, плетя интриги и разоблачая заговоры. Если кто-то и мог заметить искру в её глазах, когда она смотрела на Визериса, если кто-то и мог уловить ту дрожь в её голосе, которую она не смогла полностью подавить, - то только он. Но когда она вошла в малую гостиную, где её отец ждал её с утра пораньше, она уже надела маску. Не ту, которую она носила для Алисенты - мягкую, заботливую, почти любящую. И не ту, которую она надевала для придворных - сдержанную, скромную, незаметную. Она надела ту маску, которую приберегала для отца: легкомысленную, пустую, почти глупую. Маску девочки, которая не понимает, что происходит вокруг неё, которая живёт в мире своих фантазий и не представляет угрозы. Она выбрала платье сегодня утром с той же тщательностью, с какой выбирала зелёное вчера. Но на этот раз оно было тёмно-синим, цвета глубокой воды в Узком море, с серебряной вышивкой по краям, которая при каждом движении мерцала, как солнечные блики на волнах. Вырез был скромнее, чем у вчерашнего платья, но ткань облегала её фигуру так плотно, что каждый изгиб её тела был виден, даже когда она стояла неподвижно. Она не надела изумруд - сегодня на её шее висела тонкая серебряная цепочка с маленьким сапфиром, который касался яремной впадины, и этот камень был холодным, как её сердце, когда она переступала порог комнаты, где ждал отец. Отто стоял у камина, хотя огонь в нём уже погас, и пепел остывал серой пылью на камнях. Он был одет в те же тёмные одежды, что и вчера, и от него пахло той же смесью пергамента, чернил и старого вина, которая сопровождала его повсюду, как второй запах. Его руки были скрещены за спиной, и он смотрел на стену, где висел гобелен с изображением Староместской башни - высокой, сияющей, окружённой морем. Он не обернулся, когда Тисса вошла, но она знала, что он слышал её шаги. Она не пыталась ступать тихо. Она позволила своим туфлям постукивать по каменному полу, как у беззаботной девицы, которая идёт на прогулку. - Ты пришла, - сказал он, и голос его прозвучал ровно, без приветствия, без тепла. Это был голос человека, который не задаёт вопросов, потому что уже знает ответы. - Ты звал меня, отец, - ответила Тисса, и её голос был лёгким, почти певучим, как у птицы, которая не знает, что её клетка заперта. Она сделала реверанс, но не глубокий, а поверхностный, почти небрежный, как делают те, кто не чувствует необходимости проявлять уважение. - Я пришла, как только услышала. Отто медленно повернулся, и его серые глаза, такие же холодные, как море в шторм, остановились на ней. Он смотрел на неё долго, слишком долго, и в этом смотре было что-то тяжёлое, что-то, что могло бы сломать другого человека. Но Тисса выдержала этот взгляд, стоя неподвижно, как статуя, и даже когда его глаза сузились, она не отвела взгляд. Она улыбнулась ему - той беззаботной улыбкой, которую она репетировала перед зеркалом много раз, пока не добилась идеальной пустоты. - Я слышал, что вчера ты осталась в малой гостиной после того, как я ушёл с Алисентой, - сказал он, и его голос был таким же ровным, как и прежде, но в нём появилась сталь, тонкая, как лезвие бритвы. - Я слышал, что у тебя был разговор с королём. - С королём? - переспросила Тисса, и она наклонила голову набок, как будто пыталась вспомнить что-то незначительное. - Ах, да. Он вошёл в гостиную, когда я рассматривала гобелены. Мы поговорили несколько мгновений. Он был очень любезен. - Любезен, - повторил Отто, и в его голосе не было ни капли веры. - И о чём же вы говорили? Что за разговор был у моей младшей дочери с королём, который, как все знают, избегает общества с тех пор, как потерял жену? Тисса пожала плечами, и этот жест был таким лёгким, почти невесомым, как будто она не придавала происходящему никакого значения. Она подошла к столу, где стоял кувшин с водой, и налила себе в кубок, не спрашивая разрешения. Она сделала глоток, и вода была тёплой и отдавала медью, как всегда по утрам в Красном замке, но она не поморщилась. Она уже привыкла к этому вкусу. - Он спросил, интересуюсь ли я историей, - сказала она, ставя кубок на стол и поворачиваясь к отцу. - Я ответила, что да. Он сказал, что я странная девочка. И всё. Потом я ушла. Честно говоря, отец, я не поняла, почему он вообще заговорил со мной. Должно быть, он принял меня за кого-то другого. - За кого-то другого, - повторил Отто, и его голос стал ещё холоднее. - Ты думаешь, что король может принять тебя за кого-то другого, когда ты одета в изумрудное платье с золотом, когда на тебе фамильные драгоценности, которые я велел хранить в сейфе? Ты думаешь, что он не заметил тебя? Что он не запомнил твоё лицо? Тисса на мгновение опустила глаза, и это движение было рассчитанным - она делала вид, что смущена, что её застигли врасплох. Она провела пальцем по краю кубка, оставляя на серебре влажный след. - Я просто хотела выглядеть красиво, отец, - сказала она, и голос её стал тише, почти жалобным. - Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я привлекала к себе внимание, но вчера был завтрак с лордами и леди. Я не хотела, чтобы они думали, что Хайтауэры - бедная семья, которая не может позволить себе достойную одежду для своих дочерей. - Ты не должна была думать о том, что они подумают, - отрезал Отто, и его голос стал резче. - Ты должна была думать о том, что я сказал тебе. Я сказал тебе быть тенью. Я сказал тебе не привлекать внимания. А ты надела это платье, ты надела изумруд, ты осталась в гостиной, когда должна была уйти, и ты заговорила с королём. Ты понимаешь, что ты сделала? Тисса подняла голову, и в её глазах появилось выражение испуга - тщательно выверенное, идеально рассчитанное, чтобы выглядеть искренним. Она сделала шаг назад, как будто хотела отстраниться от его гнева. - Отец, я не понимаю, - сказала она, и голос её дрогнул. - Я просто ответила на его вопрос. Я не заигрывала с ним, не пыталась привлечь его внимание. Он заговорил со мной первым. Что я должна была сделать? Игнорировать короля? Это было бы неуважением. - Ты должна была сказать, что у тебя дела, - ответил Отто, и он подошёл к ней ближе. Его шаги были тяжёлыми, и каждый из них отдавался эхом в тихой комнате. - Ты должна была поклониться и уйти. Ты должна была сделать так, чтобы он забыл о твоём существовании через мгновение. Но ты этого не сделала. Ты осталась. Ты смотрела ему в глаза. Ты говорила с ним так, как будто вы были равны. Ты понимаешь, как это выглядит? Тисса опустила голову, и её плечи дрогнули, как будто она сдерживала слёзы. Она сжала пальцы в кулаки, и её ногти впились в ладони, но это была не боль от страха - это была боль от усилия, которое она прилагала, чтобы не рассмеяться. Её отец был так предсказуем. Он думал, что может запугать её, что может заставить её бояться, как Алисента. Но она не была Алисентой. И она никогда не будет Алисентой. - Я не хотела причинить тебе боль, отец, - сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом. - Я не думала, что это будет так важно. Я просто хотела показать себя с лучшей стороны. Я думала, что если король запомнит меня как воспитанную дочь Десницы, это будет хорошо для семьи. - Хорошо для семьи? - Отто остановился в двух шагах от неё, и его голос стал почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. - Ты не понимаешь, что такое «хорошо для семьи», Тисса. Ты не понимаешь, что происходит в этом замке. Ты не понимаешь, что между Хайтауэрами и Таргариенами существует тонкая, хрупкая связь, которую мы строим годами. Алисента - наша надежда. Алисента - та, кто должна войти в семью короля, кто должна родить ему наследника, кто должна укрепить наш союз. Ты - не более чем пешка, которую я могу использовать, если понадобится, но пока не нужно. И если твои выходки поставят под угрозу брак твоей сестры, я не задумываясь избавлюсь от тебя. Тисса подняла голову, и в её глазах блеснули слёзы - настоящие слёзы, которые она выдавила усилием воли, чтобы выглядеть искренне. Она смотрела на отца с выражением боли, как будто его слова пронзили её сердце. - Избавишься от меня? - повторила она, и голос её дрогнул. - Отец, я твоя дочь. Я люблю тебя. Я никогда не хотела сделать ничего, что могло бы повредить семье. Если я сделала что-то не так, я прошу прощения. Я не хочу быть твоим врагом. Я хочу быть твоей дочерью. Отто смотрел на неё, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то - тень сомнения, возможно, или раздражения, которое смешалось с усталостью. Он вздохнул и отвернулся, подходя к столу и наливая себе вина из кувшина, который стоял на подносе. Он сделал глоток и поставил кубок обратно с глухим стуком. - Ты всегда умела говорить красиво, Тисса, - сказал он, не глядя на неё. - Это твой дар. И твоё проклятие. Ты говоришь так, что люди верят тебе, даже когда не должны. Но я не один из этих людей. Я - твой отец. Я знаю тебя с самого рождения. Я видел, как ты смотрела на Алисенту, когда она была маленькой, с той же жадностью, с какой ты теперь смотришь на короля. Ты всегда хотела того, что принадлежало ей. Ты всегда завидовала ей, хотя она ничего не делала, чтобы заслужить твою зависть. Тисса сглотнула, и в её горле застрял ком. Она не ожидала, что он скажет это - не так прямо, не так точно. Это был удар, и она почувствовала, как её маска начала трескаться по краям. Но она не позволила себе сломаться. Она сжала руки в кулаки и сделала глубокий вдох, позволяя воздуху наполнить лёгкие и успокоить пульс. - Я не завидую Алисенте, - сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым. - Я люблю её. Я забочусь о ней. Я вижу, как она мучается каждый раз, когда должна идти к королю, и мне больно видеть её такой. Я не хочу занять её место. Я хочу помочь ей. - Помочь ей? - Отто повернулся к ней, и его брови приподнялись в насмешке. - Ты хочешь помочь ей, надевая зелёное платье, которое делает тебя похожей на ядовитую змею? Ты хочешь помочь ей, оставаясь в комнате с королём после того, как она ушла? Ты хочешь помочь ей, смотря ему в глаза так, как смотрела на него вчера? Ты думаешь, я не видел этого, Тисса? Ты думаешь, что я не заметил, как ты смотрела на него из-под ресниц, когда он входил? Я видел. Я видел всё. И я знаю, что ты задумала. Тисса замерла, и в течение одной секунды - одной долгой, бесконечной секунды - она думала, что всё кончено. Она думала, что он раскрыл её игру, что он знает о её планах, что он будет наблюдать за ней каждый момент, что она больше не сможет сделать ни одного шага без его ведома. Но затем она заставила себя улыбнуться - той глупой, невинной улыбкой, которую она так долго репетировала. - Отец, ты думаешь, что я задумала что-то плохое? - сказала она, и в её голосе появилась нотка обиды, как у ребёнка, которого несправедливо обвинили. - Я просто хотела, чтобы король запомнил меня. Не как любовницу, не как угрозу для сестры, а как его подданную. Как дочь его Десницы, которая хочет служить короне. Разве это плохо? Отто смотрел на неё несколько долгих мгновений, и его серые глаза сканировали её лицо, её позу, её дыхание. Она чувствовала, как он ищет в ней признаки лжи, признаки страха, признаки того, что она не такая, какой хочет казаться. Она стояла неподвижно, позволяя ему смотреть, и её улыбка оставалась на месте, как маска, которая была приклеена к её лицу. - Я не знаю, что ты задумала, - сказал он наконец, и его голос был холодным и усталым одновременно. - Но я знаю, что ты опасна. Ты всегда была опасна, даже когда была ребёнком. Я помню, как ты смотрела на ящериц в саду Староместа, как ты разрывала их на части, чтобы посмотреть, как они умирают. Ты не плакала, когда они умирали. Ты улыбалась. Я запомнил эту улыбку. И я вижу её теперь, когда ты смотришь на короля. Тисса почувствовала, как холод пробежал по её позвоночнику, но она не позволила себе дрогнуть. Она продолжала улыбаться, и её глаза оставались ясными, как вода в горном ручье. - Я была ребёнком, отец, - сказала она мягко. - Дети жестоки, потому что они не понимают, что такое боль. Но я выросла. Я знаю, что такое боль. Я знаю, что значит страдать. И я не хочу причинять боль никому, особенно тебе или Алисенте. - Ты говоришь красивые слова, - сказал Отто, отворачиваясь от неё и направляясь к двери. - Но я не верю красивым словам, Тисса. Я верю действиям. И если я увижу, что ты снова делаешь что-то, что может навредить нашей семье, я не буду ждать, пока ты станешь взрослой. Я приму меры. Ты понимаешь меня? - Да, отец, - ответила Тисса, и её голос был таким же мягким, как шёлк её платья. - Я понимаю. Отто остановился у двери и обернулся, чтобы взглянуть на неё в последний раз. Его взгляд был тяжёлым, как свинцовое одеяло, и Тисса чувствовала, как он давит на неё, как он пытается раздавить её волю. Но она выдержала этот взгляд. Она выдержала всё. - Помни, кто ты, - сказал он тихо. - Ты - Хайтауэр. И Хайтауэры служат короне. Но они также служат своей семье. Не забывай об этом. Он вышел из комнаты, и дверь закрылась за ним с глухим стуком. Тисса осталась одна. Она стояла в центре комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как её сердце бьётся быстро, как у загнанного зверя. Но этот зверь не был загнан. Этот зверь был хищником, который только что выпутался из ловушки и уже облизывался в предвкушении новой охоты. Она подошла к столу, взяла кубок с водой, который она наполнила ранее, и поднесла его к губам. Вода была прохладной, и она почувствовала, как она омывает её горло, смывая остатки страха и напряжения. Она поставила кубок обратно и посмотрела на своё отражение в серебряной поверхности подноса. Оно было размытым, искажённым, но она всё равно увидела свои глаза - зелёные, холодные, полные огня. - Ты думаешь, что победил, отец? - прошептала она в пустоту комнаты. - Ты думаешь, что твои слова заставили меня бояться? Нет. Ты только что дал мне то, что я хотела. Ты показал мне, что видишь меня. Ты подтвердил мою силу. Если ты боишься меня, значит, я могу победить тебя. Она улыбнулась своему отражению, и эта улыбка была не той, которую она репетировала. Это была настоящая улыбка - острая, хищная, опасная. Она провела пальцами по сапфиру на своей шее, и камень был тёплым от её кожи. Она подумала о Визерисе, о его тёмных глазах, о том, как он смотрел на неё, и в груди её снова разлилось то же жаркое тепло, которое мучило её прошлой ночью. Она знала, что её отец будет следить за ней теперь более пристально, чем когда-либо. Она знала, что каждый её шаг будет под наблюдением, что каждое её слово будет проанализировано и оценено. Но это не остановит её. Это только сделает игру более интересной. Она всегда любила трудные задачи. Она вышла из комнаты, прошла по коридору и остановилась у окна, выходящего на Внутренний двор. Внизу она увидела Алисенту, которая стояла в саду, окружённая служанками, и смотрела на цветы, которые уже начали увядать в осеннем воздухе. Её руки были спокойны, и Тисса знала, что Алисента использовала её масло лилии. Она видела это по тому, как сестра держалась - немного расслабленнее, немного увереннее. Масло действительно успокаивало, но Тисса добавила в него ещё кое-что. Что-то, что заставляло тело расслабляться, а разум - успокаиваться. Это было безвредно, если принимать его разово, но если использовать его каждую ночь, оно могло вызвать головокружение и усталость. Она хотела, чтобы Алисента чувствовала усталость. Она хотела, чтобы сестра была слишком слабой, чтобы бороться за внимание короля, слишком усталой, чтобы быть привлекательной. И это был лишь один из многих шагов, которые она планировала сделать. Тисса посмотрела на небо, где лёгкие облака плыли над башнями замка, и улыбнулась. Её отец думал, что он контролирует ситуацию. Он думал, что он видел её насквозь. Но он видел только то, что она позволила ему увидеть. Он видел девочку, которая любила разрывать ящериц, и думал, что это делает её опасной. Он не видел, что за этой жестокостью скрывался разум, который мог бы соперничать с его собственным. «Ты боишься меня, отец, - подумала она, глядя на облака. - Но ты даже не знаешь, чего на самом деле следует бояться». Она отошла от окна и направилась к своим покоям, чтобы подготовиться к новому дню. Она знала, что ей нужно быть осторожной, что её отец теперь будет следить за каждым её движением. Но она также знала, что он совершил ошибку, показав ей свою руку. Он думал, что напугал её, но на самом деле он только разбудил зверя, который до этого спал. И этот зверь был голоден.