Шрамы

Кацуки заметил это одним из первых, еще во время их битвы. Что-то было не так с лицом задрота, и причина была далеко не в толстом слое грязи и пыли, так плотно прилегающем к коже, что под ними совсем невозможно было разглядеть веснушки. Было что-то еще – что-то уродливое, неправильное, такое неуместное на его по-детски круглом лице. Когда они общими усилиями затащили его в душевые, заметили и все остальные, но большинству хватило такта держать язык за зубами. Каминари, разумеется, будучи лишенным этого совершенно "ненужного" в жизни приспособления, уставился на Деку большими круглыми глазами и завопил на всё помещение. – Святые баклажаны, Мидория, чувак, что у тебя с лицом?! Изуку, который всё еще выглядел довольно изможденным и слабо реагировал на внешние сигналы, апатично перевел на него взгляд. – Я не уверен, Каминари-кун, но полагаю, большинство людей называют эту штуку носом, – отозвался он бесстрастно. – Да я не об этом, – не моргнув глазом продолжил болван, полностью игнорируя сарказм в голосе задрота. – Я имею в виду на щеке. Кацуки проследил взглядом за тем, как Деку поднял руку к своему лицу и осторожно провел пальцами по зарубцевавшейся коже шрама, который наискось тянулся, извиваясь, через всю левую щеку, так, будто и сам забыл, что там что-то есть. А может, учитывая его состояние, так оно и было. – Это подарок на память, – пожал он плечами, явно не собираясь развивать тему дальше. На секунду он встретился пристальным взглядом с Кацуки, слегка сузил по-кошачьи глаза, словно ожидая, скажет ли тот что-нибудь, а потом как ни в чем ни бывало вернулся к тому, чтобы сосредоточенно тереть своё тело жесткой мочалкой. Этот шрам, словно бельмо на глазу на усыпанной солнечными веснушками коже Изуку, никак не выходил из головы Кацуки на протяжении всего вечера, и, даже сидя бок о бок со своим отрядом идиотов, на диване в общей гостиной Бакуго раз за разом ловил себя пялящимся на поврежденную щеку задрота, который расслабленно общался с соскучившимися по нему одноклассниками и друзьями. Недовольство тлело в нем, словно остывшие угли, которые только и ждут повода, чтобы разгореться снова, но ему нужно было держать это чувство в узде. По крайней мере, сейчас у него была возможность наслаждаться видом живого, относительно здорового ботаника – казалось, будто недостающий кусок пазла вновь встал на место, делая картину полной и правильной. Спустя какое-то время часть ребят начала разбредаться по своим комнатам, удовлетворив своё желание пообщаться с задротом и позволяя ему наконец-то отдохнуть, но Кацуки был одним из тех, кто упорно оставался на месте – всё время на чеку и всё время держа Деку в поле своего зрения. Изуку с другой стороны, в какой-то момент начал клевать носом (кто-то даже заботливо принес и укрыл его одеялом), а потом и вовсе устало прислонился к спинке дивана и закрыл глаза, расслабляясь, вероятно, чувствуя себя в комфорте и безопасности в окружении друзей. Кацуки какое-то время просто наблюдал за ним, полагая, что Изуку нужно это почувствовать сейчас, пусть даже во сне, но когда Половинчатый и Круглое Личико собрались вокруг задрота, явно рассчитывая вернуть спящего в принадлежащую ему комнату и прикидывая, как лучше всего это сделать, Кацуки уже был на ногах рядом с ними. Ни слова не говоря и не обращая внимания на остальных, он без затей просунул ладони под его спину и колени, и слегка напрягшись от тяжести, поднял Изуку на руки. – Бакуго? – вопросительно склонил голову Тодороки. – Мы хотели… – Не надо. Сам разберусь. Не шумите, я отнесу его куда нужно, – отозвался Кацуки, уже шагая в сторону лифта. Внутри тесной коробки Кацуки вдруг заколебался, глядя на кнопки этажей. Разумеется, он знал, что Изуку живет на четвертом и именно туда он и должен его вернуть, но его пальцы лишь слегка заколебались возле нужной кнопки, прежде чем скользнуть ниже – на экране вспыхнула цифра два: его собственный этаж. Его охватило странное волнение, когда спустя пару минут он остановился посреди своей комнаты со спящим Изуку в руках. До того как сбежать из Академии, Изуку почти не был в комнате Кацуки – Бакуго вообще мало кого впускал на свою "территорию", даже если речь заходила о его друзьях. Но сейчас было что-то совершенно особенное в том, чтобы находиться здесь наедине с Изуку – особенно когда Кацуки аккуратно уложил его поверх своих простыней и присел рядом, впервые за день получив возможность рассмотреть задрота хорошенько с такого близкого расстояния. Даже несмотря на то, что он решил не включать освещение, лунного света, падавшего из незашторенного окна, было достаточно, чтобы хорошо видеть в полумраке, не раздражая при этом чувствительные глаза, если Изуку случится проснуться. Вопреки прежним наблюдениям Кацуки в гостиной, даже во сне Изуку не выглядел полностью расслабленным. Наверное, это имело смысл, если последние недели ему приходилось спать, будучи всё время начеку. Рубиново-красные глаза в очередной раз остановились на свежем шраме, украшавшем щеку задрота. Пальцы Кацуки наконец заскользили по шраму, пока он кипел и злился внутри. У Деку и так было достаточно отметин по всему телу, неужели обязательно было так портить еще и его лицо? Лицо, которое тоже казалось так резко изменившимся за такое короткое время. Исчезла характерная округлость, его черты стали острее, резче, появились темные пятна там, где их не было. Кацуки знал логически, что часть этих изменений сотрется, когда Изуку как следует поспит и поест, но этот шрам? Шрам так и останется уродливым напоминанием о битве, о которой Кацуки может так и ничего не узнать, если Изуку не захочет с ним поделиться. О битве, в которой его не было рядом, потому что Деку не посчитал его достаточно сильным, чтобы взять с собой… Кацуки замотал головой, чувствуя, что мысли вновь начинают течь в привычном русле – согласно тому образу мышления, которого он придерживался годами, и которое так в итоге повредило ему и Изуку. Это было не о нем, не о Кацуки, в конце концов. Речь шла об Изуку. Он вновь коснулся пальцами поврежденной кожи. – Ты же понимаешь, насколько странно и пугающе это выглядит, верно? – донесся до него слегка невнятный от сна голос. – Если бы кто-нибудь только увидел тебя со стороны, Кацуки, что бы он подумал? Собственное имя из уст Изуку вызывало у него мурашки. "Интересно, Деку чувствует то же самое?" – подумал Кацуки, когда его пальцы замерли над его лицом – глаза Изуку по-прежнему были закрыты и, даже несмотря на то, что Кацуки видел, как шевелились губы, ему не верилось, что слова принадлежат Изуку – настолько странно звучало его полное имя из этих губ. Однако Деку не сказал ему прекратить, поэтому он промолчал и продолжил своё исследование, осторожно касаясь кожи кончиками пальцев. – Где еще у тебя появились новые шрамы? – спросил он наконец. Изуку медленно открыл глаза, и Кацуки на секунду задохнулся, оказываясь в их фокусе. Быть в центре внимания Изуку для него давно должно было войти в привычку, но всего несколько недель разлуки – и это ощущалось совершенно по-новому. А может дело было в том, думал Кацуки, что этот Изуку казался ему не до конца знакомым, неизведанным. Новизна усиливала ощущения, возводя их на совершенно новый уровень. Конечно, в душе он догадывался, что изменения, произошедшие в Изуку за время их разлуки, были далеко не только внешними: но одно дело знать, а другое – почувствовать самому. В каком-то смысле, это уязвляло даже больше, чем новые отметины на теле задрота: их, по крайней мере, Кацуки мог видеть, но у него не было возможности как следует рассмотреть все темные уголки в душе Изуку – тем более с их историей, когда Кацуки испытывал трудности с пониманием Деку даже тогда, когда ботаник был открыт для него, как на ладони. Оставался ли он таким сейчас? Позволил бы Кацуки увидеть то, что не хотел показывать другим? Кацуки понятия не имел, что еще Изуку может от него скрывать сейчас, и ему это не нравилось. Сама мысль о том, что Деку ушел туда, где Кацуки не мог его видеть, чтобы превратить во что-то, что он не может до конца понять, разрывала его на части. – Разве ты не успел как следует посмотреть, пока мы мылись вместе со всеми ребятами? – ответил Изуку, и его глаза немного поблескивали в полумраке темноты – Кацуки понятия не имел, что это может значить. – Делать мне больше нечего, чем пялиться на тебя без одежды, – намеренно грубо отозвался Кацуки. Даже на собственный слух его слова звучали слабо. Это была ложь, и они оба знали об этом. Даже несмотря на множество любопытных глаз, взгляд Кацуки там раз за разом возвращался к обнаженному телу Изуку, и только то, что остальные были слишком обеспокоены благополучием задрота, позволило ускользнуть этому без внимания и подначек. Но Изуку заметил, как понял теперь Кацуки, что его взгляды не были вызваны исключительно беспокойством. – Ты можешь посмотреть сейчас, – сказал Изуку просто, не цепляясь к его словам. В его голосе звучал вопрос. Вопрос который в прошлом заставил бы Кацуки взорваться, накричать на него только за то, что задрот посмел предположить, что ему может быть интересно. – Давай, – отозвался Кацуки также легко, словно это обычное дело и происходящее ни капли его не волновало. Это совсем не так. Его пальцы подергивались от желания прикоснуться. Кацуки слегка сдвинулся, чтобы Изуку мог сесть на кровати ("Моей кровати – это важно," – успел подумать Кацуки), жадно наблюдая за тем, как Деку хватается за края футболки и стягивает её с себя через голову. Одежда не успела даже упасть на пол, как пальцы Кацуки уже скользили по открытой коже, отмечая новые раны и царапины. Изуку едва заметно вздрагивал от прикосновений, явно не оттого, что ему было неприятно, и это заставляло Кацуки чувствовать себя странно горячим. Отметин не так много, как он мог бы предположить, и к счастью, большинство из них должны были зажить без следа, а те, что собирались оставить о себе напоминание, были слишком слабыми, чтобы обращать внимание. Удовлетворенный осмотром, Кацуки без поощрения коснулся пояса хлопковых серых брюк задрота. Изуку не казался особо взволнованным прикосновениями – просто сидел, позволяя делать с собой всё, что Кацуки захочется, и одно только это заставляло его желать большего. – Дальше? – спросил он немного севшим голосом, который даже для собственных ушей прозвучал грубо и требовательно. Изуку лишь молча наблюдал за ним какое-то время, будто выискивая что-то в его лице, и, вероятно, найдя нужный ему ответ, наконец-то кивнул. Кацуки не нужно ничего больше: он тут же начал сдергивать с него одежду, с удовлетворением замечая, как Изуку слегка откидывается на руки и приподнимает бедра, чтобы позволить раздеть себя. Раздеть, подумал Кацуки рассеянно. Почему-то это дошло до него с опозданием. Прямо сейчас он раздевал Изуку. Зачем он это делал? Верно, чтобы увидеть его новые шрамы. Только ради этого, соврал он самому себе. Когда на Изуку остались лишь скромные черные боксеры, взгляд Кацуки мгновенно приковала к себе наполовину зажившая рана на бедре задрота. Она казалась довольно глубокой, и Кацуки не мог не думать о том, насколько опасно она была расположена: будь она чуть глубже, задела бы она артерию? Мог бы Изуку истечь кровью где-то там, в неизвестности, и они бы так никогда и не узнали? Кацуки мог бы так никогда и не узнать. Он даже не осознает, что делает, когда вместо того, чтобы коснуться шрама руками, наклоняет голову и проводит по ране языком. Кожа Изуку всё еще отдает привкусом шампуня и мыла, но Кацуки может различить солоноватый привкус пота – вопреки его ожиданиям, это не вызывает у него отвращения: напротив, собственные боксеры становятся чуть теснее и он радуется тому, что как всегда носит мешковатые штаны, которые мало что могут показать. Не то чтобы это было заметно в интимном полумраке комнаты. Пространство быстро наполняется тяжелым дыханием Изуку, но это не заставляет Кацуки притормозить даже на секунду: он лишь наклоняется еще больше, проводя плашмя по неровной поверхности поврежденной кожи, улавливая нотки немного более резкого, сильного запаха. Достаточно проследить взглядом вверх по бедру Изуку, чтобы заметить, как ткань между ног заметно топорщится, а на самой выпирающей её точке заметно небольшое влажное пятно. Несмотря на всю свою невозмутимость, Изуку не так спокоен, как он хочет казаться. – Есть возражения? – спрашивает он, и Деку только качает головой. – Даже если это странно выглядит? – ухмыляется Кацуки. – Мы всегда были странными, – отвечает Изуку, а потом почти не делая паузы. – На тебе слишком много одежды. Кацуки только хмыкает в ответ. Ему нравится как это звучит – "мы". Он тоже ведет себя слишком спокойно для человека, сердце которого бьётся словно сумасшедшее, но желание продолжить перевешивает всё остальное. Его собственная футболка присоединяется к одежде Изуку на полу, туда же летят и штаны. Деку откидывается полностью на спину, когда Кацуки залезает обратно на кровать, нависая над его телом, запирая под собой. Почти сразу взгляд Кацуки вновь упирается в неприятный шрам на веснушчатом лице. – Ненавижу эту хрень, – говорит он откровенно. – Ненавижу, что ты позволил это. Ненавижу того, кто это сделал. Это неправильно. Слова звучат до боли прямо, но здесь, наедине, в полутемной комнате Кацуки чувствует себя свободнее, чем когда-либо. Говорить легче, после того как он практически протащил за собой весь класс на поиски этого человека, в процессе бросив вызов действующему герою номер один. Каким-то образом это кажется заслуженным, почти выстраданным. Тем временем Кацуки чувствует, как ладонь Изуку прижимается к его плечу, вторая находит место на животе – даже не глядя Изуку находит отметины собственных шрамов Кацуки. – Не ты один, – отвечает он. – Но к этому придется привыкнуть, если мы собираемся быть теми, кем хотим. В его голосе не совсем смирение, скорее равнодушное принятие, на каком-то уровне он не может не возмущаться, что Деку не только успел привыкнуть получать шрамы, но сделал это гораздо раньше, чем Кацуки, но это сейчас не так важно. Кацуки не отвечает, склоняя голову к его лицу, почти наклоняясь к самым губам. Однако вместо того, чтобы поцеловать Изуку, он высовывает язык и касается зарубцевавшейся кожи на щеке, которая столько времени притягивала к себе его внимание. Мозолистые – тоже покрытые шрамами – руки Изуку осторожно исследуют его собственное тело, пока Кацуки сосредоточенно обводит кончиком языка контуры зажившей раны, осторожно проникая в небольшую рытвину между рваными участками нежной кожи. Тело Изуку чуть холоднее, чем его собственное, приятно охлаждает разгоряченную кожу. Его ладони заставляют нервное напряжение, которое скопилось за всё это время в Кацуки, отступить до лучших времен. Твердая выпуклость внизу приятно трется о его собственное возбуждение, заставляя в конце концов Кацуки слегка упереться коленями в матрас и начать вжимать себя в тело лежащего под ним Изуку, заставляя того тихо вздыхать, блаженно закатывая глаза. Проходит время, прежде чем Кацуки наконец-то слегка сдвигает голову в сторону, прижимаясь к чужим губам, втягивая его в неожиданный и грубый поцелуй. Его руки, до сих пор лежавшие на груди Изуку, поднимаются выше – одна, упирается в подушку, помогая удерживать собственный вес, вторая крепко обнимает Изуку за затылок, не позволяя ему отодвинуться, удерживая там, где Кацуки хочет. Бакуго немного жалеет, что в жизни нет способа сделать так, чтобы Деку в принципе всегда оставался там, где он хочет. Воздух в комнате кажется раскаленным, и даже Кацуки, привычный к огню и взрывам, чувствует, словно его охватывает пламя, которое не имеет отношения ни к одной причуде. Кровь кипит, когда течет по его венам и артериям, его кожа горит там, где он касается Изуку, а ему хотелось бы, чтобы они сплавились навсегда. Поцелуи, которые он жадно забирает у Изуку, влажные и мокрые – вероятно, единственное, что не дает ему испепелить себя на месте и немного остужает жар, который разгорается у него внутри. Движение их языков постепенно начинает соответствовать движениям бедер, легко подчиняясь первобытному и понятному на каком-то инстинктивном уровне ритму. Кацуки с неохотой вырывается из поцелуя, игнорируя недовольство на лице Изуку и тихий протестующий звук, который выскальзывает из его губ. – Я еще не видел ничего со спины, – говорит он настойчиво – ему всё еще нужно увидеть весь ущерб, который уже был нанесен.