Город без тени

      Дверь в квартиру захлопывается, и Дима не успевает ничего сказать. Влад разворачивает его к себе за предплечье и целует — сразу. Это происходит так быстро, что в голове всё моментально смазывается. Не то чтобы, пока они ехали, Дима успел передумать — напротив, — но мысль о том, что всё это по-прежнему странно, всё-таки проскочила. По-хорошему странно, конечно. Приятно. Именно поэтому он не медлит и врезается сначала в тело Влада своим, а после — спиной в ближайшую стену. А ещё — цепляется пальцами за его одежду. Влада сейчас много: его губ, дыхания, прикосновений к спине и к волосам. Дима всё же кое-как стаскивает с него куртку — она соскальзывает с одного плеча и повисает на его, Влада, локте. Тот смеётся ему в рот и нехотя отстраняется.       — Подожди, — выпаливает Влад и тянется к пуговицам на его плаще.       — Не хочу, — нетерпеливо хнычет Дима, но позволяет стянуть плащ и бросить его на банкетку неподалёку. И тут же лезет к его футболке, чтобы подцепить её край и ещё раз дотронуться до твёрдого живота.       Они снова целуются, и медленнее не выходит. Освободиться от обуви оказывается ещё сложнее, но им удаётся сделать это, не оторвавшись друг от друга. Внутри у Димы всё бешено колотится. По пути в гостиную Влад задевает бедром угол тумбы и тихо ругается. От этого становится смешно, и Дима хихикает ему в губы, пока они не добираются до дивана и Влад не тянет его за собой вниз. Дима ахает и приземляется ему на колени — ровно так, как и хотел в машине, — и ему тут же становится тесно в собственной коже.              Он смотрит на Влада сверху вниз и залипает. Томный взгляд идёт его глазам ещё больше, и Дима думает, что таких красивых людей вообще быть не должно. От этой мысли сводит солнечное сплетение, а затем — тугой комок опускается ниже, к паху. Дима зарывается пальцами в его волосы на затылке и прижимается к его губам. Влад ведёт ладонями по его спине вниз через одежду, надавливает на поясницу и скользит дальше. Отрывается, целует линию челюсти, шею, и Диму бросает в дрожь. Он стонет и инстинктивно выгибается. Руки сами находят чужие плечи и хватаются за них. Тело у Соколовского горячее и крепкое — уже знакомое по касаниям на репетициях, — но только сейчас Дима, наконец, может дотронуться до него по-настоящему. Он прихватывает кончиками пальцев футболку у него на загривке и тянет её вверх.              Влад отрывается от спинки дивана, поддаётся. Дима, тяжело дыша, принимается жадно его рассматривать. Плечи у него широкие, красиво очерченные, на груди виднеется мягкая тень мышц — и татуировка, которую раньше невозможно было увидеть под одеждой, — а на животе проступает чёткий рельеф. Влад сминает руками его бёдра под ягодицами, и член в штанах дёргается от этого прикосновения — сильного, такого, что невольно хочется развести ноги шире. Дима судорожно выдыхает и смотрит на надпись на груди.              — Nihil refer tempus tantummodo vita, — выходит коряво, но на большее Дима сейчас и не способен.              — Не имеет значения время — только жизнь, — вторит ему Влад и улыбается.              — Вот это философия, — хмыкает Дима и проводит по ней пальцами. — Давно ты её набил?              — М-м-м… два года назад.              Дима поднимается взглядом выше — к линии ключиц, к шее, к лицу. Волосы у Влада растрёпаны, серёжка в ухе поблёскивает. Точно так же, как и глаза. Дима падает в них, как в омут, и отчего-то ему кажется, что когда-нибудь они убьют его своей красотой. Сознание его мутнеет, причём не метафорически, а вполне реально, ощутимо.              — Ты чего? — спрашивает Влад, заметив его замешательство. Дима качает головой, и настаёт его очередь покрывать шею поцелуями.              Влад наклоняет голову в сторону и тоже стягивает с него верх, чтобы оставить полуобнажённым. И тянет его на себя, вжимаясь бёдрами в его, Димы, бёдра, притираясь. Дима зажмуривается и тихо, стыдливо стонет — он очень хорошо чувствует, как твёрдо у Влада под джинсами, и это обжигает. Но ощущается так сладко, что ему плевать, как он сейчас выглядит. А Влад утыкается носом ему в подбородок и прикусывает кожу под ним — медленно, с каким-то совершенно убийственным спокойствием, от которого уже просто потряхивает. Ладонь Влада перемещается на внутреннюю сторону его бедра и широко сжимает его почти у самого паха. Он подаётся ей навстречу, прося больше. Но Влад не спешит.              — Соколовский… — шипит он, однако претензия рассыпается от дурной, обезоруживающей улыбки Влада.              — Так тебя хочется, — шепчет он и ведёт кончиком носа по ключице. Дима мажет губами по его виску, и волосы его спадают Владу на лицо. В его руках он кажется себе маленьким — и это, как ни странно, заводит. Ему тоже Влада хочется. И желание до того честное, что ему даже немного страшно. Поэтому, наверное, зайти слишком далеко он пока что не готов.              Хорошо, что Влад это понимает. Когда он поднимает голову, Дима прижимается лбом к его лбу и тянется к ремню на его джинсах. Пальцы откровенно не слушаются, за пряжку он цепляется лишь со второй попытки. Влад наблюдает за этим с сосредоточенным удовольствием.              — Помочь? — спокойно спрашивает он.              — Помолчи.              Ремень всё же поддаётся. Молния расходится с характерным звуком, Дима ныряет ладонью под бельё и обхватывает его член. Дыхание у Влада сбивается окончательно, ресницы подрагивают, а шея напрягается так, что Дима борется с желанием наклониться и закусать её везде. Он прикрывает глаза, потому что не смотреть на Влада невозможно, а смотреть — ещё хуже. Собственное возбуждение болезненно давит, пульсирует и просит внимания, и Влад, словно прочитав его мысли, напоследок проходится по его заднице и проделывает то же самое, но гораздо более ловко. И Дима всё же припадает к его шее — вновь, — целует, кусает, проводит губами под самым ухом и жадно втягивает носом воздух, чтобы почувствовать его запах. Влад вскидывается, тихо стонет и сжимает его в ладони, приспустив штаны. У Димы выходит только всхлипнуть и уткнуться ему в плечо.              Впрочем, Влад отрывает его от себя — сминает пряди между пальцами и тянет его голову назад. Ловит его рот своим и целует жадно, мокро, широко, одновременно с тем принимаясь водить рукой по его члену. Дима буквально задыхается — на лбу у него выступает испарина, — но он не отстаёт, скользит по всей длине уверенными, разве что, немного смазанными движениями и несдержанно хнычет в поцелуй, кусая, кусая, кусая губы Влада; позволяя остаткам рассудка испариться.              Диме в этот момент так невыносимо хочется прильнуть к нему ещё теснее, кожей к коже — она у них обоих уже влажная, — но руки не дают это сделать, и ему от этого почти дурно. Влад отпускает его волосы и возвращается к пояснице, а затем — просовывает ладонь дальше, к ложбинке между ягодиц, плавно преодолевает её и бесстыдно надавливает там, где кожа совсем нежная и чувствительная. Этого хватает, чтобы Диму накрыло. Он кончает с глухим, сорванным стоном, вцепившись пальцами свободной руки Владу в плечо так сильно, что завтра наверняка будет заметен след. Тело сводит сладкой судорогой, и ему стоит усилий не остановиться и довести до разрядки Влада. Тот вздрагивает, втягивает носом воздух, замирает под его рукой и прячет лицо ему, Диме, в шею. А Дима чувствует, как в руке становится влажно.              Не двигаются они долго. Дима сидит у него на коленях, обмякнув, пока Влад продолжает его держать, поглаживая по спине. Он отстраняется первым — на пару сантиметров. Диме приходится приподнять голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Губы у него припухшие, красные; на них замирает довольная улыбка. Дима без стеснения их разглядывает — и не только их, ему вообще до чёртиков нравится тот факт, что он может делать это столько, сколько вздумается.              — Ты как? — спрашивает Влад. В голосе его слышится хрипотца.              — Лучше всех, — отзывается Дима. — Не хочу слезать, — смешливо признаётся он, поёрзав.              — А чего хочешь? Повторить?              Дима с нескрываемой жадностью смотрит ему в глаза. Влад чуть уводит подбородок в сторону, и серёжка в его ухе на мгновение ловит свет.              — Не исключено.              Влад смеётся и запрокидывает голову. А потом — поднимает руку и проводит большим пальцем по Диминой щеке, медленно и нежно, смотря из-под полуприкрытых век.              Слезть Диме всё-таки приходится — чтобы отпустить Влада в ванную и за салфетками. Тело у него до сих пор дрожит. Он проводит чистой ладонью по лицу, выдыхает и сам кладёт затылок на спинку дивана. И сидит, не шевелясь, пока в ванной шумит вода. Перед глазами у него лицо Соколовского — его аккуратные, ровные черты, улыбка, сравнимая с голливудской, и взгляд, в котором виднеется неприкрытое желание и что-то ещё, что Дима пока не решается назвать.              Влад вскоре возвращается — ширинка у него застёгнута, лицо блестит от воды, а в руках салфетки и бутылка с водой. Дима кивает и забирает и то, и другое. В горле у него до этого момента, и правда, было сухо.              — Ты всё ещё дрожишь. Замёрз? — участливо интересуется Влад.              — От тебя-то? — фыркает Дима. — Вряд ли, — с этими словами он отставляет воду на журнальный столик и застёгивает свои штаны.              Влад хмыкает. Взгляд у него внимательный, гораздо более ясный, чем несколько минут назад. Он опускается рядом и берёт одну его руку в свои ладони. Дима замирает, но не убирает её; наблюдает за тем, как Влад поглаживает его холодные — реально холодные — пальцы.              — Точно замёрз.              — Адреналин, — отмахивается Дима. — Как после выступления.              — А-а-а, — Влад пару раз театрально кивает и сводит брови к переносице. — Так это ты сейчас выступал?              — Не начинай, Соколовский. Просто со мной такого… не бывает.              — Какого — такого? — не унимается Влад.              — Ну… такого, что я после работы еду к человеку домой и через пять минут оказываюсь у него на коленях, — Дима произносит это с тем же выражением лица, с каким обычно жалуется Артёму на организацию репетиций. — Не надо так на меня смотреть. Я знаю, что это звучит ужасно.              — По-моему, это звучит великолепно, — весело прыскает Влад.              — Для кого как. Я не жалею, если что, просто пытаюсь осознать.              Тут Дима не лукавит — мысли заметно отстают от тела, которое, признаться, действительно не прочь, как выразился Влад, повторить. Тот перехватывает его ладонь покрепче и подносит её к своим губам, чтобы поцеловать пальцы.              — Ну, можешь пойти осознать это в душе, — вновь встретившись с ним взглядом, предлагает Влад. — Я выдам тебе чистое полотенце. И домашние шмотки. Свои. Они тебе великоваты будут, но ничего. Лучше, чем надевать то, в чём ты весь день ходил в театре.              — Это приглашение остаться? — Дима вопросительно вскидывает бровь.              — Угу.              Дима молчит, но пальцы от лица Влада не отнимает. Тот всё ещё греет их губами, мягко придерживая. Тепло, нежно, и, по правде говоря, у Димы нет ни малейшего желания этот контакт прерывать, а тем более — уезжать к себе.              Забрав обещанные полотенце и одежду, он скрывается в ванной. Стоит несколько секунд, прижав все эти вещи к груди, а затем смотрит на себя в зеркало. Отражение встречает его красноречиво — волосы растрёпаны, лицо горит, а на шее виднеются красные следы, которые завтра наверняка будет сложно объяснить самому себе, не то что кому-нибудь в театре. Дима проводит по ним пальцами и ненадолго задерживается на одном. Потрясающе.              За дверью слышится приглушённый звук открывающегося холодильника и голос Влада — тот что-то напевает себе под нос. Едва разборчиво, но Дима прислушивается и узнаёт очередную мелодию из «Города из тени». Сейчас этот мотив не ассоциируется у него с работой. Он спотыкается о застрявший в голове смех Влада и о фантомное ощущение прикосновений. Дима включает воду и заходит в душевую кабину.              Несколько минут он просто отмокает под тёплыми струями — пока голова не начинает работать. Он смотрит на белую идеально выложенную плитку, на ряд флаконов у зеркала, на бритву, что стоит у стакана. Всё это выглядит так гармонично, по-настоящему, что Дима невольно представляет на своём месте Влада. Его повседневную и наверняка чертовски насыщенную жизнь, которая шла своим чередом до него и будет идти после. Почему-то мысль эта жалит — коротким уколом в районе груди. «Это звучит великолепно», — эхом отдаётся где-то на задворках голос Соколовского. Скольких людей он уже водил сюда? Сколько из них так же, как Дима, стояли в этом душе после приглашения остаться на ночь?              Вопросы приходят сами по себе. Глупые, мелочные, стыдные — в какой-то степени. Влад открытый, красивый и уверенный в себе. Он умеет говорить, смотреть и смеяться так, словно весь мир для него устроен проще, чем для других. Конечно, Дима не первый и — уж тем более — не единственный. Он не имеет к этому никакого отношения — к тому же, он и сам имел разный опыт: и с парнями, и с девушками. И всё же слова Влада его цепляют. Иррационально и по-детски.              Он прикрывает глаза, наносит на волосы шампунь и пытается смыть эти дурацкие мысли. В конце концов, он взрослый человек. Они оба — взрослые люди, которые, кроме того, ничего друг другу не обещали. Да и рано пока что-то обещать — это Дима прекрасно понимает. И всё же сердце его сжимается.              Может, дело вовсе и не в ревности — он ведь и не видел ни разу этих людей, он только что сам их выдумал, — а в том, что Дима плохо представляет себе, чем отличается от них. От кого угодно, с кем Влад чисто в теории мог бы быть. Артём часто говорит, что в нём, в Диме, удивительным образом сочетаются чрезмерное чувство собственной важности и способность недооценивать себя в самых неожиданных ситуациях, и это, видимо, как раз тот случай. Хоть, справедливости ради, недооценивать себя на фоне Влада ему довольно легко. Он проглатывает ком в горле.              Одежда Влада на нём висит. На футболке красуется выцветший принт — логотип какой-то группы, который Дима не узнаёт. Она спадает с плеча и закрывает бёдра, из-за чего он выглядит нелепо. Благо на шортах есть верёвки — он завязывает их на поясе потуже и, поправив влажные после мытья волосы, наконец, выходит.              На кухне горит жёлтая подсветка. Влад стоит у плиты спиной к нему, босой и всё ещё полуобнажённый, только, вместо джинсов, на нём домашние штаны. Он переворачивает что-то на сковородке, а Дима опять зависает — тело его при таком свете кажется ещё более рельефным. Плечи, спина, которую Дима недавно успел изучить ладонями, и ровная линия талии. Он оборачивается.              — Тебе идёт.              — Футболка? — переспрашивает Дима.              — Домашний вид. Но и футболка тоже.              Дима садится за стол. Пахнет на кухне приятно — чем-то жареным. Возле сковородки он замечает хлеб, яйца и сливочное масло. Влад снимает её с плиты и перекладывает еду на тарелки, прежде чем поставить перед ним одну. На ней — омлет с зеленью и сыром, а ещё тосты с золотистой корочкой, нарезанные огурцы и помидоры. Будто они завтракают, а не ужинают; но выглядит это так аппетитно, что грех жаловаться.              — Ты готовить любишь? — с искренним восхищением спрашивает Дима.              Влад пожимает плечами и опускается напротив, прихватив им приборы.              — На это у меня времени тоже не так много, но вообще люблю, — говорит он. — Получается неплохо, по крайней мере, ещё никто не жаловался.              Он произносит это как сухой факт, но Дима вновь ощущает укол и закусывает щёку. Ну, конечно. Никто не жаловался. С чего бы? У Влада ведь со всем так, он просто делает — и у него получается. И все, кто сидел за этим столом, тоже, наверное, не жаловались. Дима хватает вилку и резко вонзает её в омлет. И тут же одёргивает себя, но уже поздно. Влад замирает и смотрит на него, как на идиота.              — М-м-м, — и правда, как идиот, тянет Дима, отправив кусок омлета в рот. — Да. Вкусно.              — Что-то не так? — спокойно интересуется Влад, так и не притронувшись к своей порции.              Дима делает вид, что сосредоточен на тарелке, намеренно не поднимая на него взгляд.              — Всё нормально.              — Не уверен, — хохотнув, возражает Влад. — Но я подожду, я уже понял, что с тобой сложно.              Дима с трудом удерживается от того, чтобы прыснуть в ответ ядом. Посоветовать Владу пойти поискать кого-нибудь попроще, например. Он ведь не хочет портить этот вечер, просто его перевозбуждённое сознание никак не может успокоиться. Он мысленно считает до трёх и умоляет себя свести всё в шутку. Так, как это часто делает сам Соколовский. Но попытка с треском проваливается, и он откладывает вилку в сторону.              — Часто у тебя так? — вопрос срывается с губ до того, как Дима успевает нормально его сформулировать, и потому звучит почти как претензия. Влад несколько раз моргает.              — Как?              — Так, как сегодня, — Дима откидывается на спинку стула и всё-таки поднимает на него глаза.              — Нет, — Влад хмурится и качает головой. И опять — невыносимо спокойно. Ну, хоть не рассмеялся, уже неплохо. — Не так часто, как ты думаешь.              Дима кивает, будто этого ответа ему достаточно. На самом деле — конечно, нет. Этого катастрофически мало, но он не хочет продолжать допрос.              — Понятно.              — Я не сплю с кем попало, если тебя это интересует, — продолжает Влад и хмыкает.              — Я об этом не спрашивал.              — О, разве? — Соколовскому всё-таки становится весело.              — Ладно, спрашивал, — выдержав короткую паузу, сдаётся Дима. — Извини за это. Но ты сам виноват.              — Да-да, я виноват, — Влад берёт вилку и принимается есть. — Я серьёзно. С парнями — почти никогда. Был опыт, но, если тебе станет легче, никого из них у меня желания накормить не возникало.              Дима улыбается и закатывает глаза.              — Это потому, что Артём сказал тебе, что я мало ем, — спешит парировать он.              — Это потому, что ты мне нравишься, — отбивает Влад. — С первого дня так.              Кусок в горло после этих слов не лезет. Дима наклоняет голову и прищуривается, однако желания прятаться и увиливать у него больше нет. Открытость и спокойствие Влада его обезоруживают. Удивительно, как ему удаётся вести себя взрослее при том, что он младше.              — И тебя это не напугало?              — С чего? — недоумевает Влад. — Если ты о том, что ты был не самым дружелюбным человеком в театре, мы это уже обсуждали. В остальном — я верил, что мы подружимся.              — Нравится, значит, когда на тебя смотрят волком? — смеётся Дима. Напряжение постепенно отпускает его.              — Типа того, — охотно подхватывает Влад. — Всяко лучше, чем когда заглядывают в рот.              — Правда извини, я не хотел вешать ярлыки, просто загнался, — выдыхает Дима. — Со мной такое часто бывает.              — Да, я заметил, — хмыкает Влад. — Откуда столько неуверенности, Димка?              — Давай больше не будем сегодня тревожить моих тараканов. Но мы точно друг друга уравновешиваем в этом плане.              — Это ты так завуалированно назвал меня самоуверенным сейчас? — Влад поднимает брови и хихикает.              — Даже не думал, — оправдывается Дима, но Влад, само собой, всё понимает. Диме-то, в отличие от него, не нужно объяснять природу своей симпатии. Влад всё знает про себя сам. И небезосновательно. Дима возвращается к еде — становится легче. — Омлет, кстати, реально вкусный. Смотри, скоро сяду тебе на шею и поеду.              После этого разговор идёт, как прежде: острые углы сглаживаются, неловкие паузы исчезают. Влад пару раз между делом возвращает ему упрёк на тему своей самоуверенности, заметив, что в работе Дима не лучше; и Дима, будто в подтверждение, вспоминает, как на втором курсе в ГИТИСе до хрипоты спорил с преподавателем из-за одной сцены — упёрся в какой-то микроскопический нюанс, который, кроме него, никто не видел, а потом остался в зале после всех и в гордом одиночестве гонял кусок до ночи, пока не получилось ровно так, как он чувствовал, и добился в итоге его замены.              — Вот видишь. Во всём бы так, — смеясь, комментирует историю Влад. — Хотя это больше про упрямство.              — И что лучше?              — Не знаю, — Влад пожимает плечами. — И то, и другое хорошо, когда в меру.              Кухня к этому моменту становится совсем уютной. Когда они доедают, Влад убирает тарелки и быстро споласкивает их в мойке. Дима снимает с запястья резинку и собирает успевшие подсохнуть волосы в хвост на затылке.              — Музыку послушать хочешь? — предлагает ему Влад, когда заканчивает и поворачивается к нему. Диму настигает озарение.              — О, — вскидывается он. — У тебя же синтезатор. Я ещё в прошлый раз думал попросить что-нибудь сыграть. Так что тебя хочу послушать.              — Чтобы и с соседями моими сразу познакомиться? — усмехается Влад, взглянув на время.              — А ты тихонько.              — Пойдём, — соглашается он, вытирает руки о небольшое полотенце и кивает в сторону выхода.              Основное освещение в гостиной они не включают — Влад зажигает торшер, что стоит неподалёку от синтезатора. Москва за окном светится, и оттого, когда Влад садится за синтезатор, зрелище это кажется завораживающим. Дима остаётся стоять, привалившись задницей к спинке дивана.              — Что сыграть? — спрашивает Влад и проводит по клавишам, проверяя звук.              — Что угодно, только не из репертуара.              — Боишься, что захочется работать? — улыбается Влад.              — Нет, боюсь, что начну придираться.              — А, ну, тогда точно не из репертуара.              Недолго думая, он откашливается и принимается неспешно наигрывать какую-то мелодию. Отдельными выверенными нотами, не аккордами, медленно, точно пытаясь нащупать её — неожиданно хрупкую — кончиками пальцев правой руки. Звук режут паузы, и Дима не сразу улавливает, что это за песня. И лишь когда Влад начинает петь, узнаёт в ней Speechless Майкла Джексона.              Куплет звучит вполголоса, мягко, естественно ложась поверх музыки. Влад не берёт выше, чем нужно, не пытается впечатлить — он ныряет в песню с головой, идеально попадая в её настроение. В этом есть что-то интимное, потому что с каждой строчкой внутри у Димы стремительно теплеет. Потом подключается левая рука. Звук становится плотнее, песня разгоняется, и вместе с тем — меняется голос Влада, наполняясь и раскрываясь. Он мелодичный, сладкий, красивый, под стать самому Владу, и Дима смотрит на него, не моргая. Скользит взглядом по его профилю, по линии шеи; наблюдает за тем, как Влад подаётся вперёд, когда добавляет эмоциональную окраску, и как его пальцы безошибочно находят опору в клавишах. И в этой своей сосредоточенности он ещё привлекательнее, чем обычно, — Дима жадно впитывает его движения, приоткрыв рот.              Последний аккорд растворяется в воздухе уже после того, как Влад заканчивает петь. Руки с синтезатора он не убирает, позволяя себе задержаться в моменте ещё на несколько секунд. Дима стоит на месте с каким-то абсолютно глупым, растерянным выражением лица — такое у него, как правило, появляется только в редкие моменты полного беззащитного восхищения.              — Обалдеть, — выдыхает он, найдя в себе силы оторваться от дивана и подойти ближе. — Это было так красиво. Тебе надо было этот козырь в первые дни доставать, я бы сразу растаял.              Влад поднимает на него глаза, явно довольный собой.              — Приберёг.              — И правда.              Дима смотрит на Влада сверху вниз и закусывает губу. Тот чуть отодвигается назад, и Дима, решив не бороться с собой, перекидывает через него ногу и вновь опускается к нему на колени. Их лица оказываются напротив. Он весь горячий, и Диме даже жаль, что на нём сейчас футболка — так сильно ему хочется прислониться к коже Влада, потому что той близости в первые минуты ему действительно мало. Влад подхватывает его и усаживает поудобнее, притягивая к себе. Взгляд у него внимательный — ему невозможно не сдаться. Дима не хочет ни шутить, ни вообще говорить что-либо. Вместо этого, он тянется вперёд и снова целует его.              На этот раз выходит не жадно, а очень, очень чувственно. Долго, вдумчиво — Дима будто заново пробует его на вкус. Влад ведёт ладонью по его спине, кладёт её на шею — уверенно вжимая в себя, скользя языком в рот. Дима теряет дыхание — уставшее тело накрывает новая волна возбуждения, такая, что поджимаются пальцы на ногах, и он ёрзает, крепко обнимая Влада руками за шею. Потом тот отстраняется.              — Встань, — тихо просит он.              Дима чуть медлит, но просьбу выполняет. Нехотя поднимается на ватных ногах. Влад тут же встаёт следом, и Дима успевает лишь вопросительно взглянуть на него, прежде чем он наклоняется и ловко подхватывает его под бёдра, вынудив обхватить себя ногами и вцепиться в плечи. Дима издаёт какой-то нечленораздельный звук и утыкается носом в его висок.              — Ты что творишь?              — Хочу отнести тебя в спальню, — невозмутимо отвечает Влад и сжимает пальцы на его бёдрах.              — Я бы и сам дошёл, — хихикает Дима, но, вообще-то, он не против. Всё это кажется ему невозможным, Влад держит его так легко, будто он ничего не весит и будто долгого утомительного дня вовсе и не было. Он зарывается лицом в его, Влада, шею и давит довольную улыбку.              А меньше, чем через минуту, за спиной материализуется кровать. В спальне темно — только ночной свет от окна ложится на край одеяла тонкой полосой. Дима рассмотрит её завтра, когда они проснутся, а сейчас его мало что интересует, кроме губ Соколовского. Он прижимается к ним своими, затаскивает его на себя и млеет под тяжестью его тела. Так приятнее, правильнее, чем когда они только зашли в квартиру. Влад шумно, отрывисто дышит, спускается поцелуями к и без того красной шее, трогает его везде, куда может дотянуться. Стаскивает с него футболку, расправляется с завязками на шортах, гладит возле паха и скользит под колено, ловким движением собирая оттуда влагу. А Дима под ним дрожит и никак не может от него оторваться. И единственное, о чём жалеет, — это о том, что в темноте не может видеть его так же хорошо, как при свете. А с другой стороны, даже так в его взгляде читается всё сразу: и нежность, и голод, и то трепетное внимание, которым Влад окружает его чуть ли не с первой их встречи.