ублюдок без лица

сознание вернулось к денису не вспышкой, а тупым ударом по затылку. он открыл глаза в полумраке, инстинктивно вжавшись в ящик под ним, и схватился за голову. его били. кто-то невидимый и яростный колотил по внутренней стенке черепа острым молотом. сквозь адскую пульсацию в висках подросток услышал скрип. медленный, ленивый. коломиец испуганно поднял голову, и в углу подвала, в пятне грязного света от лампочки, он увидел илью. тот сидел на скрипящем стуле, откинувшись на задние ножки. он не смотрел на дениса, смотрел куда-то в пространство над светлой макушкой. пустым, ничего не выражающим взглядом. дым сигареты в его руке медленно уплывал к потолку, словно скапливался седой занавеской в районе скопления паутины. рука непроизвольно потянулась к затылку, где боль тянулась густой и липкой волной. пальцы наткнулись на что-то влажное, спутанное в волосах. он отвел руку перед лицом, пытаясь сфокусировать взгляд на трясущейся ладони. кончики пальцев окрасились в ржаво-коричневый цвет, ударяя по носу запахом меди. пространство перед глазами поплыло и исказилось, будто мир сполз в кроваво-красную воронку, связавшись в тугой узел. на губах ощутима медная терпкость, а во рту – пустынная, пыльная сухость. сквозь эту пустыню прорвались соленые слезы. две жгучие капли, упавшие на окровавленные пальцы. они размыли багровые слои, оставив после себя жалкие, ржавые разводы. – что... случилось? – заикаясь, выдавил блондин дрожащими губами. – ты о чем? – совершенно невозмутимо спросил коряков, склонив голову набок. но денис этого не видел. все, что удавалось замечать и чувствовать, стояло пеленой – размытая ладонь и жуткая боль. – кровь... от... куда? – в легких перестало хватать воздуха. – а, это... – скрип прекратился. стул с глухим стуком встал на все четыре ножки. – а ты не помнишь? – не помню что?! – ладонь сжалась в кулак, а крик вылетел сам по себе, распространяясь эхом по подвалу и обдирая иссохшее горло. – что ты со мной сделал?! – я? – удивленно спросил илья, поднимаясь со стула и мелкими шагами направляясь к подростку. – я тебя лишь с пола подобрал. он остановился в шаге, сцепив руки на груди. – ты ночью встал, пошатнулся и – хрясь! я аж вздрогнул. думал, честно, кондрашка хватит. а нет, живучий ты, падаль. – он говорил ровным, с нотками скуки, тоном, в котором не было ни капли волнения. – сам... я? – денис попытался встать, но волна тошноты и боли приковала его к ящику. в памяти была пустота, густой, черный бархат, из которого не вытащить ни зацепки. – а кто ж еще? – илья мягко покачал головой. в голосе проскользнула фальшивая нота жалости. – перебрал, дружок. твое тело еще не знает, сколько ему надо. а ты вон как рванул. брюнет наклонился, и лицо проявилось в пятне света. он всматривался в дениса, словно проверяя, ложатся ли слова в треснутое сознание. казалось, будто коломиец никогда ранее не мог разглядеть его черты настолько четко, как сейчас, не смотря на пелену в голове. в глаза бросилось и все и сразу. он упрямо жаждал разглядеть каждую деталь, будто не было ничего важнее. и чем больше он вглядывался, тем сильнее холодная тяжесть нарастала где-то под ложечкой, сжимаясь в дрожащий комок. даже глядя в анфас, нельзя было не заметить гордый изгин носа с выраженной горбинкой. но эту строгость тут же смягчали глаза – глубокие, как болотная вода, где под обманчивым слоем зелени таится вязкий, коричневый омут. они казались бездонными и старыми, не по годам. губы складывались в кривую ухмылку, один уголок упрямо полз вверх. но теперь денис видел, что это не улыбка, а просто игра лицевых мышц, жестокая и лишенная тепла. по всему лицу, будто рассыпанные ветром, темнели родинки, каждая на своем особенном месте. все это обрамляла густая черная челка, которая нахально падала набок, то ли скрывая, то ли подчеркивая насмешливый взгляд. страх пришел не резко, а подкрался тихонечко, вползая под кожу ледяными мурашками. он сжал горло, отчаянно и беспомощно треща в висках. коломиец почувствовал, как влажные ладони прилипли к холодной поверхности ящика, вжимаясь в него. – ничего, – выдохнул илья, и запах табака смешался с медным от крови. – с кем не бывает. голова поболит, и встанешь как новенький. это тебе урок. по спине разлилась невыносимая слабость, преодолеть которую казалось невозможным. но острый инстинкт самосохранения заставил его двигаться. блондин уперся локтями в шершавую поверхность ящика, пытаясь оттолкнуться, приподнять тело, которое вдруг стало неподъемно тяжелым. мир закачался, закружился в знакомом кровавом амплуа. подросток едва успел оторвать спину от ящика на пару сантиметров, как тень налегла над ним. – куда собрался? – голос прозвучал совсем рядом, тихо и спокойно, от этого стало еще страшнее. сильная ладонь уперлась денису в грудь. не просто остановила, а толкнула назад. толчок был не сильным, но абсолютно непреодолимым. коломиец хлопнулся спиной об ящик. в затылке с новой, жесткой силой взорвалась боль. он закричал, захлебнувшись собственным бессилием. коряков уже выпрямлялся с резким, раздраженным движением. полы его кожаной куртки взметнулись, а рука будто нечаянно задела край кармана, из которого со слишком уж звонким, металлическим стуком на пол выпал тяжелый предмет, ударивший о редкий осколок камня. оба застыли, взгляды прикованы к земле. на сырой поверхности, в пятне тусклого света, лежал гаечный ключ. длинный, потертый от времени и частоты использования. на матовом металле его бойка, у самого края, темнело пятно. совсем не свежее, липкое, такое же ржаво-коричневое, почти черное в этом освещении. время остановилось. светловолосый медленно, приложив усилия, перевел взгляд с ключа на илью. тот уже не ухмылялся. болотные глаза впились в лежащий инструмент, а в их глубине читалась не досада от оплошности, а выверяющий расчет. мгновенная, ледяная переоценка ситуации. он не оправдывался, не бросался поднимать ключ, просто ждал, будто давая денису время рассмотреть и понять все до последней жуткой детали. а потом его взгляд медленно, тяжело пополз вверх, навстречу взгляду подростка. и прежде, чем коломиец смог что-либо сказать, губы корякова вновь разлились в кривой ухмылке. – ну что уставился? – голос по-прежнему спокоен, будто ничего не произошло. – сам же на него и упал. об землю так затылок не расшибешь, а вот ключом... он, дениска, железный. в ушах зазвенело. и этот звон вытеснял боль, выжигал страх дотла, оставляя лишь одно примитивное желание – бежать. – ты больной... – прошептал коломиец. – конченый псих! илья лишь усмехнулся и сделал ленивый шаг к ключу. это движение и стало спусковым крючком. денис отчаянно рванул вперед, не думая ни о боли, ни о головокружении. оттолкнулся от ящика, едва не рухнув на пол, но каким-то чудом удержав равновесие. ноги, ватные и чужие, понесли его к темному проему, где угадывался выход – узкая, крутая лестница наверх. со спины донесся выдох со смешком. коломиец цеплялся за перила, стены, ступени, поднимаясь из мрака навстречу манящей щели дневного света. слепящая белизна дня обрушилась на него, едва он вывалился из черной пасти подвала. морозный воздух, словно сотня иголок, заколол в легких, но теперь он был сладок и желанен после спертой сырости подвала. денис не бежал, он буквально падал вперед, подхватывая себя на лету и снова падал. ноги путались, не слушались, прогибались в коленях. снег, выпавший за ночь, лежал неровным, тонким покрывалом, уже протершимся до асфальта на тропинках и тротуарах. он хрустел под кроссовками, но хруст был коротким и сразу же сменялся скрежетом песка, которым успели посыпать дорожки с раннего утра. первое падение в десяти метрах от подвала было не в мягкий сугроб, а на жесткую, обледенелую землю, лишь припорошенную белизной. денис безнадежно заработал руками и ногами, отталкиваясь от холодной корки. пальцы сразу же вымазались в серой каше из снега и грунта. спина ожидала удара – сильной руки на плече, спокойного голоса: «куда собрался?». подросток оглянулся, задохнулся от ужаса, но за ним была лишь ветреная пустота двора. и он побежал снова. куда? неважно. прочь. городской пейзаж плыл перед глазами в слепящей, слезной манере. каждый выдох вырывался клубами пара, смешиваясь с прерывистыми всхлипами. он плакал тихо и безнадежно, по-детски вытирая лицо рукавом куртки, размазывая по щекам грязь и засохшую, ржавую кровь. боль в затылке пульсировала в такт ударам сердца, не стихая ни на секунду. никогда. никогда. никогда больше, – раздавалось в голове, параллельно каждому новому шагу отчаянного бега. – я ему отдам. все до копейки. и больше никогда. никогда не приду. никогда не повернусь спиной. он псих. он конченный. он хотел меня убить. денис споткнулся о бордюр, скрытый под свежим, но уже замутненным слоем снега, и полетел вперед, плашмя рухнув на землю. снежная пыль взметнулась вокруг него, обнажив промерзшую, утоптанную землю. на секунду ему захотелось там и остаться. зарыться в этот холодный мусор с головой. пусть снег укутает, скроет, всецело поглотит его и весь этот ужас. ему стало до невыносимого страшно и одиноко. нужна была жалость. хотя бы капля. хотя бы одно теплое человеческое слово, чтобы разбить ледяную волну безумия, в которую он только что окунулся. рука сама потянулась к карману. смартфон, залитый влагой, чудом заработал. пальцы дрожали, с трудом попадая по чату и иконке вызова. руслан. друг. почти что друг. совсем не друг. гудки продолжались мучительно долго. денис прижал телефон к уху, замирая посреди серого поля пустынной детской площадки, всхлипывая и пытаясь проглотить ком в горле. – але? – голос тушенцова был сонным, равнодушным. – русь… – выдавил коломиец. – русь, слушай… – ден? че ты там хлюпаешь? – послышался неодобрительный вздох. блондин закрыл глаза. по щекам потекли новые горячие слезы. он попытался собрать в кучу расползающиеся мысли, найти слова, чтобы описать неописуемое. – со мной… тут такое… илья… он… – парень задыхался, не в силах выговорить. – илья? – в голосе собеседника вдруг проскользнул оживленный интерес. сонность как рукой сняло. – о, ништяк! ты у него? ты взял? только ту вчерашнюю дрянь не тащи. далеко отошел? гони сюда, замутим тут с пацанами. коломиец вслушивался в этот поток быстрых, алчных слов, и внутри него что-то оборвалось и рухнуло. окончательно и бесповоротно. он больше не плакал. слезы остановились, словно льдинками повиснув на раскрасневшихся щеках. парень смотрел в тусклую пелену перед собой, а в ушах стоял тот самый металлический звон из подвала, заглушавший теперь и голос руслана, и вой ветра, и стук собственного сердца. – ден? ты че молчишь? достал, я спрашиваю, а? молчание стало его ответом. тихим, полным понимания. он был один. совершенно одинок в этом грязном городе, когда-то отличавшемся навязчивыми выдумками о бесконечных возможностях второй столицы. здесь не было дома. не было друга. не было жалости. был только он, снег, замерзающая кровь на затылке и тихий, устрашающий смех корякова, который теперь воспроизводился лишь в собственной голове. денис не стал ничего говорить. просто убрал телефон от уха и сунул его обратно в карман, заглушая назойливый, придурковатый голосок. звонок тут же возобновился. вибрация отчаянно стучала по бедру, но светловолосый полностью ее игнорировал. подросток шел, не чувствуя ног, которые с трудом переставлялись по узким дорожкам, то проваливаясь в рыхлый снег, то скользя по обнажившемуся льду. дворы сменялись дворами, подъезды – подъездами, но денис видел лишь белую пелену впереди и темный, кровавый туман позади. даже редкие прохожие не вызывали интереса и не были удостоены мимолетным вниманием. страх, глухой и слепой, вел его туда, где можно было спрятаться. университетское общежитие. не дом, нет. но дыра. место, где можно рухнуть и, возможно, не подняться. дверь в здание оказалась непривычно тяжелой. он ввалился в знакомый запах дешевого моющего средства, пыли и старого линолеума. здесь было немногим теплее, чем на улице, зато тихо и пусто. суббота. выходной. все, кто мог, разъехались по домам: к родителям, к друзьям или вторым половинкам. остались сидеть по своим комнатам лишь отбросы вроде него. или те, кому попросту некуда больше идти. александры александровной в каморке не обнаружилось, видимо, куда-то отлучилась. оно и к лучшему. не теряя времени, денис поставил пометку о возвращении напротив своей фамилии и сдернул с крючка ключ, висевший ровно под номером его комнаты. это означало, что соседей, чье присутствие сейчас разрушило бы всю надежду на спокойствие, в общежитии не было. когда-то взлетаемая на одном дыхании, лестница теперь возвышалась перед коломийцем непокоренным эверестом. каждая ступенька отзывалась тупым ударом в висках, заставляя черные и белые пятна плясать перед глазами. он хватался за липкие перила, вжимаясь в них, словно пытаясь пройти сквозь, провалиться вниз и остаться там. коридор четвертого этажа был длинным и темным. дежурная лампочка где-то перегорела, а где-то не включалась и вовсе ради экономии электроэнергии. только в конце, у его комнаты, тускло мигал одинокий свет, отбрасывая на стены уродливые тени. блондин вставил ключ в скважину дрожащей, почти неконтролируемой рукой. замок щелкнул с таким грохотом, что эхо разнеслось по всему этажу. он вжался в дверной косяк, затаив дыхание, ожидая, что в одной из дверей кто-то появится. увидит его. увидит кровь, испуг, всю эту грязь и мрак. но в ответ была лишь гробовая тишина. пустота. он был один. денис вполз в комнату и захлопнул за собой дверь, повернув ключ изнутри. механический щелчок замка стал самым сладким звуком за эти бесконечные пару часов. пахло здесь, как и всегда, отвратительно: нестиранными носками, вчерашней доширачкой, чем-то приторно-горьким. тесная комната поглотила его своим полумраком. шторы были плотно задернуты, скрывая восторг на редкость солнечного зимнего дня. парень не стал их открывать, желая слиться с этой безнадежной темнотой. он стянул с себя куртку, бросив в шкаф, сменил мокрые джинсы и поднялся на второй ярус кровати. тело рухнуло на смятую, пропахшую потом простыню. глаза закрылись. но за веками коломийца ждал не покой, а цирк уродцев. картинки метались, то сплетаясь в бессмысленное единство, то разрываясь на мелкие кусочки. пятно света на грязном полу. сигаретный дым, стелющийся к потолку. кривая ухмылка. и главное – длинный, потертый гаечный ключ с темным, липким пятном на бойке. он висел в темноте, прямо перед лицом, раскачиваясь на невидимой нитке. денис дернулся, пытаясь отмахнуться от видения, и боль в затылке ответила быстрым, яростным ударом. но едва она утихла, как сознание с четкой ясностью выдало новый сигнал: в комнате кто-то есть. парень застыл, стараясь не выдать своего ужаса, и лишь глазами скользнул по периметру. никого. но шестое чувство настойчиво кричало об обратном. он ощущал это – незримое, давящее присутствие. незваный гость молчал, но денису чудилась ядовитая ухмылка в тишине – ухмылка того, кто наблюдает со стороны, наслаждаясь его беспомощностью и страданием. и тут его накрыло. не сон, нет. это было иное состояние – тяжелое, ватное, наркотическое забытье. отходняк. цена за вчерашний кайф, который он не помнил. тело, изможденное химией и адреналином, требовало своего. мозг, разорванный на клочья, отключался, пытаясь собрать осколки и дать себе отчет о безопасности. погружение в этот липкий, беспокойный омут было стремительным. сознание сползало куда-то вбок, утягиваемое тяжестью каждой клетки. мысли, еще секунду назад острые и панические, расползались в бесформенную, серую массу. последнее, что подросток ощутил – ледяной холод ступней и влажную от крови ткань на затылке, прилипшую к светлой наловочке подушки. он провалился. не в сон, а в полную, беспросветную темноту. без сновидений, без намека на образы. просто небытие. единственным доказательством того, что он еще жив, была боль, которая теперь превратилась в неважный задний фон.

***

сознание вернулось тихо, продираясь сквозь плотную вату беспамятства. парень не сразу понял, где находится. полная, абсолютная темнота. давящая тишина, нарушаемая лишь гулом в собственных ушах и мерным тиканьем часов на стене напротив. денис лежал неподвижно, прислушиваясь к телу. головная боль из острой и рвущей превратилась в глухой и липкий спазм. затылок ныл настойчиво и тупо. сухость во рту была чудовищной, губы потрескались. он чувствовал себя выжатым, пустым и ужасно холодным, несмотря на сбитое в комок одеяло на нем. медленно, будто рискуя разбиться на части, он спустился. каждая из пяти ступеней сравнима с шагом в бездну. блондин нащупал телефон в кармане. яркий экран в кромешной тьме ударил по глазам, заставив зажмуриться – 02:27. он проспал больше двенадцати часов. ниже, под временем и датой, повисло сообщение от руслана, отправленное почти сразу после звонка: «ты че скинул, тварь? передумал и решил все в одну харю захапать?». мобильный полетел на кровать. опираясь на тумбочку, на спинку стула, подросток доплелся до выключателя. свет болезненно резанул по глазам, и мир на мгновение поплыл. в шкафу нашел аптечку, от которой сохранилось одно название. на дне валялся почти пустой пузырек с перекисью, остатки бинта и ваты, стандарт обезболивающего с тремя таблетками. их он закинул в себя первым делом. процесс обработки раны оказался крайне болезненным и неудобным. пальцы левой руки блуждали по затылку, зарываясь в волосы в поисках раны, а правой – заливали жидкость наугад. шипение пены, смешивающейся с коричневой грязью, острый запах. но физическая боль была почти благом – она была реальной, понятной, отвлекая от того, что творилось внутри. ведь внутри нарастало нечто иное. не страх, не паника – они были утром. сейчас же его накрывало медленной, тяжелой, всесокрушающей волной тревоги. она приползла из самого нутра, из пустоты, оставшейся после химического взрыва в мозгу. это было чувство абсолютной, тотальной безысходности. денис стоял посреди грязной, затхлой комнаты в общежитии, за тысячу километров от дома, с проломленной головой, и понимал, что ему некуда идти. не к кому обратиться. удар отсек память. парень не помнил ни вспышки боли, ни секунды предчувствия, ни крика, ни даже короткого вздоха удивления. в его воспоминаниях не было ни капли того, что было до: ни настроения их диалога, наверняка короткого, ни чужих мотивов, ни истинной причины этого внезапного действия. было ли вообще оно внезапным? коломиец помнил сам факт прихода в подвал. пленка воспоминаний обрывалась на этом кадре, а следующая начиналась уже с момента, когда он очнулся. далее пришлось мириться со следствием. удивительно, что остальные воспоминания остались в идеальном порядке. и тут его пронзила мысль. ясная и четкая. илья не говорил ему молчать. зато намеренно дал понять, что рана – дело его рук. не скрывал, лишь держал интригу. не случайность, не оплошность, как могло показаться на первый взгляд. не было угроз, не было предупреждений: «только попробуй проболтаться». только этот взгляд, полный холодного любопытства, и спокойная, уверенная ухмылка, когда их взгляды встретились: «ну что уставился?» потому что угрожать – пустая трата времени. бессмысленно. илья знал. он все просчитал. ледяная волна тревоги накрыла с головой, сжимая горло и заставляя сердце биться часто. обратиться в больницу? немыслимо. там сразу же вызовут полицию. обязаны. любой врач, даже тот самый студент-медик, который прогуливал все возможные лекции, быстро поймет, что это не бытовая травма. начнутся вопросы, уклониться от которых под пристальным взглядом знающих глаз он не сможет. коломиец осознал всю глубину ловушки. если он кому-то расскажет: маме, сотрудникам общежития, полиции – всплывет все. а что значит «все»? значит весь его гнилой, постыдный секрет. вылазки в тот подвал. деньги, которые он тайком собирал откуда придется. пакетики с порошком, который сладко твердил о рае, а приносил вот это – пустоту, боль и леденящий душу ужас. употребление. хранение. университет. немедленное отчисление. позор. а потом… мама. ее реакции он боялся больше всего. больше всех тех унижений, всего того позора и всей той боли. тошнота подкатила комом к горлу. блондин схватился за край стола, глотая воздух. его начало трясти, как в лихорадке. тревога перерастала в панику, слепую и беспредметную. он заперся в четырех стенах, слепо веря в то, что они смогут его защитить. но стены эти не защищали. они оказались тюрьмой. он был абсолютно один в этом враждебном мире, и единственный человек, знавший правду о том, что случилось, был тот, кто и сделал это с ним. и этот человек даже не потрудился его запугать. брюнет был так уверен в своей безнаказанности. в том, что денис сам себя заковал в кандалы страха и стыда. и илья оказался полностью прав. прибывая в безнадежном состоянии, утопая в безмолвной тревоге, коломиец не сразу услышал стук в дверь. он медленно повернул голову и застыл. глухие удары по деревянной поверхности перерастали во все более настойчивые и громкие. разумеется, парень никого не ждал. соседи уезжали каждые выходные, возвращаясь в общежитие то в воскресенье вечером, то в понедельник утром. а о прибытии глубокой ночью и речи идти не могло. александра александровна, при всем своем неадекватно-пристальном отношении к проживающим студентам, по-прежнему оставалась человеком, который не станет нагло вторгаться в чужое пространство в поздний час. накинув капюшон и сжав руки в кулаки, словно это могло успокоить, подросток схватил ключ и отпер дверь, с особой аккуратностью ее приоткрыв. на пороге стоял парень. невысокий, подтянутый, словно целиком и полностью состоящий из энергии. из-под взъерошенных русых прядей смотрели умные темно-голубые глаза, а на шее красовалась татуировка – лаконичная японская надпись, как личный девиз, вынесенный на всеобщее обозрение. конечно, денис уже видел его раньше. комнат на их последнем этаже было значительно меньше, чем на трех других. все знали друг друга в лицо, пусть и не стремились знакомиться лично. а что до этого парня – его образ не мог не врезаться в память: столь активный, вечно кричащий и громко смеющийся вплоть до отбоя, а иногда и после. – здарова! – буквально с ходу выпалил парень, протягивая руку. его взгляд был таким прямым и дружелюбным, что стало неловко. – я макс. – денис... – замешкался тот, поежившись от новой волны боли из-за звонкого голоса. ладони сложились в прочный жест рукопожатия. – знаю-знаю! – встав на цыпочки и выглядывая из-за плеча коломийца, гость уже заглядывал внутрь комнаты. – ты ж тот самый, на которого сашка вечно орет! можно к тебе? а? – он сделал полшага вперед, всем видом показывая нетерпение. денис отшатнулся, перекрывая проход. – стой! то есть... зачем? – сглотнул блондин, вспоминая о пузырьке перекиси, оставленном на столе, и ржавых каплях от процедуры обработки раны на полу. – да все мои кореша разъехались! попиздеть не с кем даже! – разводя руки в стороны, максим говорил с такой интонацией, словно делился проблемой вселенского масштаба. – я обычно тоже уезжаю, а тут с деньгами беда, вот и пришлось остаться. вышел в туалет, смотрю – у тебя свет горит! ну я и решил зайти познакомиться, полялякать заодно. не против? блондин ненадолго задумался, скользя взглядом по нетерпеливому виду новоиспеченного знакомого. с одной стороны, не было никакого желания вести бессмысленные беседы, а с другой – это могло послужить отличным способом отвлечься от нескончаемой тревоги и боли в голове. по спине побежали мурашки. возникло жуткое, осязаемое чувство: прямо за спиной кто-то стоит. не просто близко, а вплотную, дыша теплом в ткань капюшона. инстинкт сработал раньше мысли – он резко обернулся. и, естественно, увидел лишь пустоту. в тот миг желание сказать «да», избежать одинокой схватки с внезапно накатившей паранойей, взлетело до максимума. – ты чего? – удивленно спросил шабанов, уставившись на пустое пространство комнаты впереди, а затем на испуганное лицо подростка. – чел, ты будто смерть с косой увидел, ей-богу! коломиец сглотнул, отгоняя от себя ненужные мысли, и отрицательно помотал головой. – ничего... ладно, заходи. только... воспитка ничего не скажет, если ты ночью не у себя? – да она ж по ночам без задних ног дрыхнет, не проверит. – махнул рукой парень. – слушай, а у тебя найдется что-нибудь перекусить? – с самого момента пробуждения желудок безуспешно требовал пищи, и не замечать этого становилось все сложнее. на ночь кухня закрывалась, а держать электроприборы в комнатах было строго запрещено, поэтому даже запарить лапшу не представлялось возможным. – до утра помру с голоду. – ноу проблем! сейчас принесу, жди! – кивнул максим и быстро направился в свою комнату под номером 417. едва шабанов скрылся за дверью, подросток рванул к аптечке и забросил внутрь пузырек. схватив салфетку, он принялся вытирать с пола еще не успевшие засохнуть капли. руки по-прежнему дрожали, а в висках стучало. голова шла кругом, перед глазами неустанно мелькали пятна, но нужно было отодвинуть это на второй план. можно было бы списать все на пустяки, но опасение расспросов сдавило грудь. грязные салфетки полетели в мусорку, и в тот же миг приоткрылась дверь. – убираешься? – усмехнулся максим, заметив, как коломиец выпрямился, пытаясь заслонить собой мусорное ведро. – мне на бардак похуй, если че. блондин кивнул, но ведро все же задвинул ногой в угол. шабанов протянул пакетик с выпечкой из магазина возле общаги. этот магазин, как и многие, распахивавшие свои двери возле учебных заведений и их общежитий, явно был кушем для своего владельца. ленивые студенты редко готовы ходить дальше, чем необходимо. денис поблагодарил парня, мигом успевшего расположиться на нижнем ярусе кровати – том самом месте, где спал даня. светловолосый не стал это комментировать. сам же уселся на пол напротив, опираясь на кровать кости, и принялся через силу жевать тесто с начинкой из ветчины и сыра. – ну, рассказывай, как с кашиным уживаешься? – начал максим, мельком окидывая взглядом периметр комнаты. – он совсем неадекват? – когда как. – пожал плечами коломиец, отводя глаза в пол. а что, если это не просто вопрос? что, если это ловушка? максим смотрел на него этими слишком внимательными темно-голубыми глазами, и в них читалось не просто любопытство. в них был интерес. слишком уж живой интерес. он что-то чувствует. его визит был слишком своевременным. слишком навязчивым. этот парень с японской татуировкой на шее, этот вечный крикун с этажа – он не просто болтливый сосед. он – новая угроза. денис почувствовал, как влажные ладони прилипают к прохладному тесту. он видел, как взгляд шабанова скользнул по углу, где стояло мусорное ведро с использованными салфетками, по его капюшону, натянутому на голову, по его неестественной бледности, по тому, как он вздрогнул и обернулся на пустоту. «он все видит. он видит следы перекиси на полу, которые я не дотер. чует запах лекарств. он заметил, что я на взводе. заметил, что я морщусь от боли. он умный. он сложит два и два. подвал. мои ночные уходы. деньги, слухи о краже которых даня разнес по всему этажу. он догадается о наркотиках. о том, что я употреблял. хранил.» – ты чего такой нервный-то? – с прищуром спросил парень, заметив плохо скрываемое волнение на чужом лице. «он сейчас спросит про голову. спросит, почему я в капюшоне. начнет расспрашивать про сегодня, про то, где я был. я не смогу ответить. я запутаюсь, и он все поймет. потом пойдут разговоры. сначала с соседями. потом с воспитательницей. потом с полицией. завтра же от этом узнают все.» – ну хорош, – натянул улыбку максим, махнув рукой. – так кашина боишься, что ли? – сука, ты можешь говорить потише? хули так орать? – внезапно отвлеченный от тревожных мыслей громким голосом, который резал слух и будто проламывал и так болевшую голову, грубо процедил блондин. – а, да! – не сбавив тон, выпалил шабанов, но тут же спохватился и понизил голос. – ой... виноват. притихну. голова болит? денис почувствовал, как по спине снова пробежали ледяные мурашки. прямой вопрос был последним, чего он хотел. он судорожно проглотил комок теста. – да так, немного, – буркнул, отводя взгляд в сторону, будто разглядывая узор на линолеуме. – не выспался. собеседник понимающе кивнул. – а почему ты про даню решил спросить? – поинтересовался денис, пытаясь таким образом сгладить неловкость, которую сам же и создал. глаза шабанова вспыхнули: он явно только и ждал момента, чтобы начать обсуждение данной темы. коломийцу стало противно. он не понимал такого бурного ажиотажа вокруг этого рыжего парня. типичное быдло, не умеющее держать себя в руках, – вот и вся его цена. – так ты же тихоня, – начал пояснять шабанов с таким серьезным видом, будто америку открыл. – ну а кашин – сам знаешь. половина общаги его, как спидозного, шугается. а вторая половина в жопу целует, лишь бы он их потом в темном переулке не измерил ногами. зато вовчик его не боится – постоянно подкатывает с разборками. может, выселить хочет, а может, – парень усмехнулся и пожал плечами. – старые счеты сводит. реванша ждет, понимаешь? я лично не спрашивал, но склоняюсь ко второму. – вовчик? – с раздражением спросил блондин. его раздражало, что максим говорил так, словно коломийцу было не насрать на все эти разборки в стенах общежития, и словно он обязан был знать каждую мелочь. – погоди, так ты не в курсе? – парень оживился еще сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. он был явно рад найти того, с кем можно обсудить все сплетни и почувствовать себя главным источником информации. денис в ответ лишь с усиленным раздражением закатил глаза. он уже тысячу раз пожалел, что впустил в комнату этого болтуна – полную противоположность себе. но, к его удивлению, тревога потихоньку отступала: шабанов явно не замечал его отвратительного состояния. а может, просто старательно делал вид, что не замечает. если других вариантов нет, то и выбирать не приходится. – короче, щас я тебя просвещу, – довольно ухмыльнулся шабанов. – вовчик – это тот, кого даня в день заселения избил. ростом с меня где-то, выебывается не меньше кашина, но с большинством в приятельских отношениях. то, что даня просил вовчика за свои кроссовки ответить – это правда. старосты подтвердили. а у нас тут, знаешь, какая система в общаге? каждый этаж – отдельная банда. чел с первого не должен контачить с челом со второго, и так далее. я, честно, хуй знает, кто этот долбоебизм придумал, но мне эти правила с первой минуты впаяли. а вовчик с даней эту систему своими разборками похерили. теперь все этажи между собой ругаются, дерутся – пиздец полный. поначалу денис слушал вполуха, но когда речь зашла о запрете на общение между этажами, ему стало даже интересно, как это вообще работало. когда он сам заселился, парни уже вовсю грызлись между собой – он думал, что так и должно быть, и что это «база» для мужских общаг в стремных универах. – откуда ты знаешь про эту «систему», если в первый же день ее «похерили»? – коломиец говорил с подчеркнутой грубостью, выделяя слова язвительной интонацией, даже если для этого не было видимой причины. хотя нет, причина была – обезболивающего не хватало, чтобы заглушить эту адскую боль в голове. и оно было слишком очевидно. – так я по ней два года жил, – с гордостью заявил парень, будто делился важным достижением. – пока ваш набор первашей все не испортил. – не понял, – нахмурился блондин. – а ты типа не первокурсник? – обижаешь, – ухмыльнулся шабанов. – я на третьем курсе, так-то. – а на этом этаже что забыл? по вашей ебаной системе – ты на первом или втором жить должен. – о, ну наконец-то хоть что-то знаешь! – он одобряюще щелкнул пальцами. – ага, я третий курс. и да, по «ебаной системе» мне положено внизу жить, там все старшие. но, шаришь, в чем прикол... – шабанов понизил голос до подобия шепота, хотя в его исполнении это все равно было довольно громко. – там тухляк жуткий. одни душнилы, тишина до десяти вечера, а потом – отбой, как в армии. ни побухать, ни музыку включить. ну хуйня короче. а тут, на четвертом – весело. перваши – они же еще не обкуренные универом, не зашуганные, отрываются по полной. хотя знаешь, было бы логичнее первашей внизу селить, чтоб проще было за ними следить. но нашей сашке тишина дороже, вот она весь этот гам и убрала подальше от себя. максим сделал паузу, чтобы оценить эффект от своих слов, и продолжил с некоторой гордостью: – я так сашке втерся в доверие, что она меня в начале второго курса обратно на четвертый переселила. типа: «возьмешь на себя ответственность, присмотришь за молодежью». а я такой: «да-да, сашенька, конечно, буду всех по струнке водить». вот так вот. но с вашим заездом всю общагу на уши поставили – даже мне иногда хочется тишины. но все равно тут лучше, чем внизу. тут хоть жизнь есть. блондин коротко кивнул. проглотив последний кусок слойки, он ощутил, как тело требует вернуть ее обратно – тем же путем, каким она попала внутрь. желательно в уборной. желательно немедленно. но, вопреки всему, он не двинулся с места. взгляд уткнулся в одну точку на полу. если раньше он еще слышал и хоть как-то, даже если отдаленно, но воспринимал чужие слова, то теперь они сливались в бессмысленный шум. максим, будто ничего не замечая, продолжал тараторить что-то про общагу, но его голос тонул и не воспринимался как отдельная речь. все внимание сжалось до единственной точки – внутренней. ощущения, вытесняющие все вокруг. тело стало чужим: тяжелым, непослушным, до отвратительного слабым. коломиец чувствовал скрежет собственных зубов – отдаленно, будто это происходило с кем-то другим. мысли метались, цепляясь за обрывки, но не находя опоры. ему было все равно на шабанова, на его мнение, на рамки приличия. осталось лишь желание прекратить это – сейчас, прямо здесь, даже если придется опозориться. состояние, сродни алкогольному опьянению. та же безразличная ясность, та же утрата контроля, но без намека на эйфорию. только тяжесть, тошнота и тихий ужас от того, что творилось с его телом. – эй, ты вообще слушаешь? – парень наклонился, вставив свое извечно довольное лицо в поле зрения «собеседника», и щелкнул пальцами прямо перед его носом. денис не заметил, как максим оказался так близко. изможденное тело не выдало никакой реакции, если не считать участившегося сердцебиения. лишь жалкое подобие запоздалого испуга мелькнуло в его взгляде, устремленном на шабанова. – что с тобой? – максим рассмеялся, но в его смехе было скорее любопытство, чем беспокойство. он ткнул дениса в плечо, будто проверяя, жив ли тот. – что-то тебя совсем накрыло. ну, признавайся, на чем сидишь? – на полу. – тихо ответил тот. правда была в том, что он действительно не понял суть вопроса, решив, что шабанов над ним издевается. максим от души хлопнул его по коленке. – ага, шутить еще можешь! значит, все не так плохо. ладно, бро, не гони. серьезно, чего принял? я ж не мамон, меня не обманешь. – ничего. – выдавил коломиец, снова уставившись в пол. былой страх померк на фоне ужаса, происходящего с телом. ему было все равно, лишь бы это прекратилось. – да ла-а-ан! – протянул шабанов, широко улыбаясь. – мне эту хуйню можешь не прогонять. я в прошлом году видел это ваше «ничего». пол этажа после отбоя по стеночке шаталось. кто на травке, кто на аптеке... – он мечтательно вздохнул, вспоминая то время. – всех к чертовой матери повыселяли, и скукота наступила. эх, зря, с ними веселее было. а тебя я сразу прочухал, как только в дверях увидел! все думал: «спросить – не спросить?»... так что давай, делись опытом. клянусь, я могила! блондин еще раз, с трудом ворочая языком, пробормотал: – да говорю же тебе... ничего я не принимал. максим лишь покачал головой с видом знатока, его ухмылка стала еще шире. – ну-ну, держись за свою легенду, браток. ладно, не хочешь – как хочешь. но, вопреки собственным словам, шабанов около пяти минут пытался вытянуть из него информацию, засыпая предположениями: «колеса?», «трава?», «кислота?». однако слова его разбивались о молчаливый, неподвижный комок страдания, в который превратился денис. внутри все сжималось, и с каждой секундой терпение стремительно сокращалось. вопросы максима, его навязчивое любопытство, его присутствие – все это стало невыносимым раздражителем, последней каплей. и когда шабанов, решив, что нужно проявить «участие», ткнул его в бок со словами: «эй, ну ты че, бля, хоть головой кивай, раз отвечать не хочешь!» – денис сорвался. он медленно поднял на шабанова мутный, наполненный тихой яростью взгляд. губы едва дрогнули, и он тихо, но с абсолютной, не терпящей возражений четкостью произнес: – максим, уйди. пожалуйста. просто уйди. – ты серьезно? – максим поднял брови, и ухмылка наконец сползла с его лица. он потупил некоторое время, прежде чем убедился, что ловить здесь больше нечего. – ладно, отдыхай. поболтаем как-нибудь потом. парень поднялся, еще раз окинул дениса любопытным взглядом, пожав плечами, и вышел из комнаты, притворив за собой дверь. как только щелкнул замок чужой двери, свидетельствовавший о том, что сосед благополучно вернулся в комнату, коломиец, не помня себя, рванул в сторону туалета. ткань спортивок, что носилась в пределах общежития, изношенная, с дырками на карманах, тут же промокла от влаги на кафельном полу. подросток старался не думать о ее происхождении, все сильнее вцепляясь пальцами в холодный ободок унитаза. отвратительно. каждый позыв, каждый спазм и его результат выворачивали наизнанку. он уже не пытался быть тише, не пытался скрыть конвульсии. если бы в этот момент в туалете появился кто-то из соседей, да даже воспитательница – уже неважно, – блондин на мокрых коленях пополз бы к этому человеку, задыхаясь в мольбах о помощи. подросток не думал о том, с какой чудовищной скоростью его убеждение «никто и никогда не должен узнать» сменилось на отчаянное: «молю, пусть кто-нибудь увидит, узнает, почувствует и… не осудит». но никто не приходил. кроме чудовищных звуков его собственного организма, не было ничего. к комнате он добрался – и как же иронично это звучало сразу после визита шабанова с его увлекательными рассказами о предшественниках, – «по стеночке», еле передвигая онемевшие ноги в надежде не отключиться. какая-то смутная, необъяснимая сила повела его к шкафу, к висящей там куртке, прямо к ее карманам, а если быть точнее – к тому, что должно таиться в их глубине. он и сам не знал, зачем – то ли принять, то ли навсегда выбросить. но карманы оказались пусты. денис с отчаянием ощупывал каждый сантиметр ткани, каждый шов, не забыв заглянуть и в потайной внутренний карман, о существовании которого вспоминал лишь в такие моменты. но сколько ни водил он пальцами по влажной, так и не успевшей просохнуть за это время ткани – там не было ничего. ни крошечных остатков «халявы» от ильи, ни маленького «подарка» от руслана. рука наткнулась на телефон. батарея, отливающая красной угрозой о скором выключении. тусклый экран. навязчивое оповещение о переходе в режим экономии энергии было жалкой помехой по сравнению с тяжестью решения, которое висело на кончиках пальцев. открытое приложение для звонков. черный список. там, в этой цифровой темнице, покоился один-единственный контакт, выжженный в память устройства и в его собственную – бескомпромиссными заглавными буквами: «НЕ ЗВОНИТЬ!!!». кричащий сарказм приговора, который он когда-то вынес сам себе. и скоро ему предстояло его нарушить. послезавтра наступит быстрее, чем он того ожидает.