Шторм 10 баллов

Как ощущения, уважаемые? Понравилось? Пока вы с удовольствием поливаете меня всеми доступными в вашем скудном запасе матерными словами, напомню: это я принял решение отдать дневник Джима суду, хотя и знал, что он меня дискредитирует по полной программе. Жалею ли я? Ни капли. Гнусно только, что объяснять придётся. Потому что вы понаделали уже для себя выводов — громких, острых, фундаментально укрепляющихся в сознании. Вот только вы точно такие же выводы делали уже, когда читали дневник Гарри. И куда они вас привели? Вы снова уверены, что всё знаете, однако здесь только две точки зрения из трёх. Жизнь вас вообще чему-нибудь учит? Хватит фантазировать. Пиздец как ошиблись, если позволили себе верить и надеяться, будто оставлю вас в сладком гнёздышке из сахарной ваты, откуда так удобно на меня гавкать, и не отвечу. Но я отвечу. Ещё как, блять. А то все уже высказались: и Гарри, и Джим, и судья, и защитники, и обвинители, и присяжные, и журналисты, и каждая вшивая вонючая псина под забором, которая считала своим долгом обсудить ситуацию между национальным героем магической Британии, несовершеннолетним подростком-сквибом и бывшим Пожирателем смерти. Как и сказал уже ранее, говорить буду много. Мне было важно, чтобы вы сначала посмотрели на всю историю глазами Джима (в том числе и потому, что мне попросту лень всё это пересказывать самостоятельно, да и зачем, если уже есть такой чудесный источник). И вот теперь, когда шестерёнки в ваших головах, наконец, закрутились, пусть и остаются всё ещё ржавыми и скрипучими, мы можем поболтать, как взрослые. Если вы готовы, конечно. Хотя, раз вы ещё здесь даже после всех предупреждений, предлагаю уже вместе идти до конца. Смелые? Или слабо? Давайте, даже интересно, на каком моменте поймёте, кто с кем на самом деле играет. Давайте ближе к делу, хочу скорее от вас отделаться. Всё, что сказал Гарри — правда. Всё, что сказал Джим — правда. Никто из них не врал. Ни в одном слове. Что касается меня… что ж, тут как посмотреть. В любом случае, вы уже успели окрестить меня пиздаболом, но штука вот какая: люди видят то, что хотят видеть. Я не надевал маску ни с Гарри, ни с Джимом. Просто каждый из них видел меня по-своему. И даже вы видите нас, всех троих, своими глазами. Вон кто-то считает Джима бедной сироткой и заливается крокодильими слезами в зале суда, а кто-то материт его и орёт, что надо изолировать от общества и сажать в колонию, да побыстрее. Мне лично плевать, в чьём вы лагере. Это не меняет сути: они не врали. И я сейчас перед вами врать не буду. Хотите, можете влить мне в глотку Веритасерум. Если осмелитесь подойти ближе, а то в последнее время все шарахаются так, будто кусаюсь. Желаете меня судить — судите. Начиная с этого самого слова я честен. Клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Я дневник не вёл никогда и не собираюсь начинать, но постарался здесь специально для вас (надеюсь, оцените моё великодушие) собрать недостающие кусочки мозаики, которых не хватает для полной картины. Третья точка зрения, чтобы сомкнуть вершины треугольника. Давайте о каждой из этих вершин по порядку. Начнём сразу с меня. Кто такой Драко Малфой? Что вы вообще обо мне знаете? Одногруппник великого Гарри Поттера (с которым ссорились с первого курса). Бывший Пожиратель смерти, чудом избежавший наказания (у чуда есть имя, кстати). Наследник древнего чистокровного рода (что развалился на составляющие и проебался где-то между Уилтширом и Францией). Колдопсихолог, которого называют «крайним случаем» (и не ошибаются). Это, пожалуй, были все данные, которые имелись у вас на начало этой истории. Однако и их вам хватало, чтобы делать свои вонючие выводы. Потом уже вы добавили к списку наличие у меня сложной древней магии родом из России, секс с национальным героем, совращение малолетки и сотни других приправ. Тогда-то вы и начали в полёте переобуваться, а потом переобуваться обратно, и так по кругу, пока не затошнит. Только вот не знаю, кого — меня или вас. Но в чём на самом деле правда? Вы видели меня влюблёнными глазами Гарри Поттера, который так сильно жаждал спасения от одиночества, что был готов решиться на какую угодно авантюру. И вы верили ему. Вы видели меня угашенными наркотиками глазами Джима Кэрролла, которого собственная психика каждый божий день так ебёт, что попробуй не броситься под поезд. И вы верили ему. Так кто из нас долбоёб? Я или вы, такие доверчивые? Давайте так: я расскажу вам свою правду. Я мог бы приложить сюда психологический портрет, который составил мой собственный колдопсихолог, но перестал посещать его в тот же самый месяц, когда начал работать с Джимом, так что он уже неактуален. Почему перестал посещать? Потому что не мог допустить утечки информации. И хотя мой коллега наверняка куда лучше придерживается кодекса, я никому не мог доверять в этом вопросе. Даже себе не доверял. Одно лишнее слово может разрушить всё, что мы пытаемся сохранить. И раз уж я решил говорить вам только правду, то давайте договоримся о сделке. С меня — тринадцать абсолютно честных фактов. Если ваши мозги ещё не совсем иссохлись, этого хватит, чтобы вы, наконец, перестали вестись на чужие точки зрения и сложили свою собственную. По рукам? Поехали.

Правда первая

Я вас ненавижу и хотел бы нассать на ваш могильный камень. Если захочу, даже узнаю, в какой день смогу это совершить — спущусь с вами на четвёртый уровень и посмотрю на дату вашей смерти. Потом дождусь этого прекрасного дня (я терпеливый), заявлюсь на кладбище, расстегну ширинку и наглядно продемонстрирую, что о вас думаю. Но не вините себя. Это не вы плохие — это я гондон. Первая правда заключается именно в этом: Драко Малфой — ужасный человек. Мне совершенно поебать на людей, я никогда в жизни не беспокоился о чувствах других. Так уж вышло, что с самого детства мне в принципе мало до кого было дело. Я тоже недолюбленный ребёнок — как и Гарри, как и Джим, как и вы. Родители не грели нежностью особо, в особенности отец, так что я отвечал им взаимностью — холодом на холод. Когда я принял метку Пожирателя, многие думали, что сделал это ради отца, а я сделал это ради себя. Потому что верил: Тёмный Лорд меня выбрал, выделил среди других и дал шанс. После войны мы с родителями и вовсе отдалились друг от друга, да я и не грущу по этому поводу. Семья никогда не была для меня ключевым приоритетом в жизни. Взять даже тот факт, что не собираюсь род продолжать (потому что гей, если ещё не поняли). В общем, родителей я, может, и не ненавижу, но и любви к ним большой не питаю. На друзей мне тоже всегда было плевать. Из школьных товарищей остались только Блейз Забини и Грегори Гойл — остальные или умерли, или пошли своей дорогой. Но даже Блейз и Грег никогда не были теми, с кем я мог бы поделиться абсолютно всем на свете. Так, выпить раз в месяц или поржать над какой-нибудь фигнёй, а потом даже не писать друг другу до следующей встречи. Ко всем своим клиентам я относился хладнокровно. И именно это сделало меня тем самым профессионалом, к которому выстраиваются очереди: я никогда не вовлекался, не подключался эмоционально, не думал о том, какие они бедные-несчастные. Я выслушивал самые слезливые и душераздирающие истории с непроницаемым лицом и непробиваемым сердцем. Никто из моих коллег не мог похвастаться подобным, даже завидовали — большинство из них пошли в профессию или от большой любви к людям (за которой кроется желание быть любимыми и нужными), или от желания причинять добро (привет, синдром спасателя), или от попытки заглушить собственные травмы чужими. Я же выбрал из чистого холодного рационализма: просто пиздец как хорош в том, чтобы давить на больные мозоли, и мне плевать, если мозоли эти вдруг загноятся, а получать за это деньги, попутно делая вид, что совершаю нечто благое — и вовсе подарок, тут все карты сошлись, фулл-хаус. Я как-то говорил Гарри, что нашёл своё предназначение в помощи пострадавшим после войны волшебникам и их детям, и здесь не врал. Да, я выбрал не ту сторону, вот только «не той» считал её по одной-единственной причине: Тёмный Лорд проиграл. Разумеется, в новых обстоятельствах я сделал всё возможное, чтобы зализать раны и выслужиться перед страной, которая желала насадить мою задницу на кол — вот и нашёл весьма неплохой способ отбелить имя. Мои таланты оказались как нельзя кстати. Так что да, это действительно моё предназначение, ведь для клиентов я стал спасательным кругом, появления которого на горизонте они даже не ждали. А то, что мне было на них ровно все эти годы, скорей очевидный плюс, чем минус. Конечно, моё эго облизывается от мысли, что я буквально меняю чьи-то жизни, но пусть лучше так. Что же касается партнёров, то я ни с кем не задерживался дольше пары-тройки месяцев. Они все начинали надоедать своим желанием строить долгосрочные отношения, просьбами жить вместе, гладить спинку и прочей ерундой. Парило ли меня собственное одиночество? Нет. Я привык к нему с детства. Недолюбленный ребёнок, помните? Мне комфортно с самим собой, и я люблю себя, слава богу. Вам того же желаю — вот это искренне. Перестаньте в других людях искать счастья — легче жить станет сразу. Вот и я не искал ни в ком ни счастья, ни любви, ни поддержки — вообще нихера. Думал, что мне кайфово с самим собой, что никто мне не нужен. Я никого никогда в своей жизни не любил. Пока не встретил их. Пока не побежал, сбивая стопы, за их тенями, молясь, чтобы они от меня не уходили. И вот она — первая правда. Я гондон и мудак, который никогда и ни к кому не испытывал глубоких чувств. И я умудрился влюбиться, как соска, сразу в двоих.

Правда вторая

Я не врал им о том, что люблю. Но это не значит, что я не врал им в целом. Почему мы врём людям, которых любим? Хотим защитить? Страшимся ранить? Или боимся, что от нас отвернутся, если узнают правду? Я врал Гарри. Врал о том, что у нас с Джимом были только сеансы. Врал в принципе об этих сеансах. Врал о том, что у нас был только один поцелуй, после которого я одумался. Врал о том, что происходило на Гриммо. Я врал Джиму. Врал о том, что никогда не отпущу и не попытаюсь между нами всё прекратить. Врал о том, что не влюблён в Гарри. Врал о том, что это лишь игра. Врал о том, что у нас с Гарри ничего не было на двоих. Почему я это делал? Боялся быть отвергнутым. Я так боялся остаться без одного из них, без той любви, которую они оба мне дарили, что предпочёл лгать и изворачиваться. Потому что Джим прав: я трус. С детства ссыкло. У меня будто есть две стороны. Первая — настоящая. Язвительный и грубый Драко Малфой, который никого и ничего не боится. Я рос во одной из самых влиятельных семей магической Британии, нам было похер на всех, я получил лучшее образование ещё до поступление в Хогвартс, я был первым во всём. В нашем доме принимались самые сильные волшебники мира — судьи, министры, научные деятели. Мне было дозволено то, что другим детям не разрешалось даже на уровне мечтаний. Конечно, мне казалось, что большинство сверстников — глупые, недалёкие и скучные. Здесь мы с Джимом похожи (с той лишь разницей, что для меня это было обусловлено воспитанием, а для него — врождёнными способностями и интеллектуальной одарённостью). Положение в обществе никогда не мешало мне высказывать мысли вслух, я привык говорить о своей неприязни открыто, и мне нравилось напоминать людям об их месте в пищевой цепочке. А когда вернулся Тёмный Лорд, поселился у нас дома и нанёс мне на руку метку, я и вовсе почувствовал себя равным Богу. Но я ошибался. Если кто на этой земле и был равен Богу, так это Гарри Поттер. И он же вернул меня с небес на землю. Ударил прямо лицом об асфальт. После войны от величия нашей семьи осталась пыль. Былое уважение, деньги, репутация — всё в труху посыпалось. У меня было два варианта: сопротивляться и продолжать плеваться ядом или прогнуться. Лишь гибкая лоза выдерживает смерч, и я, благо, не был дураком. Конечно, прогнулся. И начал с чистого листа. Так образовалась вторая сторона — Драко Малфой, который трусит, прячется и сжимает челюсти, потому что не может ответить на хамство, иначе опять придётся начинать всё с начала. Только тогда я понял, что с самого детства боялся именно этого: что скажут люди, что они сделают с моей репутацией. Родители взрастили во мне страх превратиться в ничтожество. И, как известно, именно то, чего мы боимся больше всего на свете, с нами непременно случается. После войны я столкнулся со своими кошмарами лицом к лицу. И моя трусливая, скотская натура взяла верх над некогда прямолинейным и дерзким Драко Малфоем, которые прятался за собственным именем, уверенный, что оно защитит в любой ситуации. Без последствий не обошлось. Во мне образовались кубометры подавленной агрессии, потому что меня всё ещё бесили все вокруг, это осталось без изменений, но перемены, тем не менее, случились, ведь сказать я больше ничего не мог. Приходилось строить жизнь заново, с нуля: почти без денег, с обязательствами, с работой, как у всех. Я не мог жить в родном доме, потому что там было слишком много воспоминаний. У меня не было никого близкого, кому можно довериться. И меня постоянно все тыкали носом в прошлое Пожирателя, да до сих пор некоторые вспоминают, взять даже вас. И лишь спустя десять лет, когда я стал уже достаточно уважаемым колдопсихологом, и ко мне начали обращаться довольно влиятельные клиенты, чьих имён, конечно, не назову, но вы их наверняка как минимум слышали, я вернул себе хотя бы часть уверенности и получил возможность вновь ставить людей на место. И всё равно остался трусом. Когда я обрёл людей, которым оказался по-настоящему небезразличен, которым плевать, кто я и какое у меня прошлое, которые могли бы назвать меня любым именем и которые не требовали от меня быть «не мной», не требовали подстраиваться под их желания, а, наоборот, поощряли настоящего меня, больше всего я боялся потерять их. Оправдывает ли меня это? Нихуя подобного. Но это правда. Я врал, потому что я трус.

Правда третья

Наличие образования психолога, большой профессиональный опыт и древняя магия не делают из меня идеального человека. Ни из кого не делают. Вот вы меня осуждаете: «Как же он, такой умный, проработанный и опытный колдопсихолог, ещё и с такой магией в арсенале, мог вот так облажаться?». Ебать вы много знаете о психологах, я так посмотрю. Думаете, мы идеальные люди? Ага, конечно. Как учителя, крёстные отцы и монахи. Познакомьтесь хоть с одним поближе — тогда поболтаем. А если мне всё-таки надо объяснять и вдалбливать в ваши тупые головы, что к чему, так и быть, пусть и сквозь зубы, поясняю. Гарри был прав: психологи все, как на подбор, отбитые люди, потому что желание копаться в чужих головах само по себе должно уже вызывать вопросики в рамках понятия вашей любимой «нормальности». Мы мало чем отличаемся от патологоанатомов. Во многом даже хуже, потому что наши подопытные ещё живы вообще-то, а вскрытие мы проводим всё тем же острым скальпелем. Наживую. Кто в здравом уме решится на подобное? И большое заблуждение думать, будто психологи и психиатры, раз они годами в терапии и сами так много знают о работе мозга, должны собой мастерски владеть. А вы, мои хорошие, сладенькие пирожочки, живущие в своих розовых королевствах, вообще в курсе, КАК РАБОТАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ МОЗГ? Мне вам что, блять, книгу тут написать? Я не собираюсь этой хуйнёй заниматься. Пусть Эрик Кандел расскажет вам о нейробиологии мозга, Майкл Газзанига — о том, как работает наше сознание на уровне нейронов, Роберт Сапольски — о нейрохимии и гормонах, Дэн Ариели — о факторах принятия решений и особенностях человеческого мышления. Сергей Рубинштейн пусть посвящает вас в основы психологии, Валерия Мухина — в возрастную психологию, Эрик Эриксон — в стадии психосоциального развития, Жан Пиаже — в особенности развития интеллекта. Продолжать список рекомендованной литературы? Или хватит вам? Знаю, что вы ни одной книги не прочитаете по двум причинам. Первая — считаете, что и без них всё знаете и умнее всех этих мужчин и женщин, и они ничего нового вам не расскажут. Вторая — вы ленивые свиньи. Должно быть, я ёбнулся окончательно, потому что, исходя из этих двух причин, поясняю популярно и широко. Опытного психолога от обычного человека отличает разве что само знание. Он знает, по какой причине чувствует сейчас ту или иную эмоцию. Он знает, какие гормоны сейчас активны в его крови. Он знает, что происходит с нейронными связями в его мозге. Он знает, как называются все его травмы. Он может дать этому всему названия. И он видит это в людях. На этом всё. Некоторые ошибочно полагают, будто психологи могут управлять своими поведенческими реакциями. И снова я хочу бросить в ваши головы книгами о работе мозга, чтобы что-то отложилось, хотя бы синяк. Нами управляет подсознание. Сколько бы психолог ни изучал собственный мозг, сколько бы ни был в терапии, сколько бы ни тренировал свою волю и ни лечил свои травмы и беды с башкой, всё, что он может — это лишь немного, процентов пять, ну, максимум, десять, если пиздец как постарается и буквально всю жизнь этому посвятит, отвоевать у своего подсознания на принятие решений. Все остальные семьдесят-восемьдесят процентов — всё ещё на бессознательном. Мы нихуя в своей голове не решаем. Мы лишь убеждаем себя, что это МЫ решили. Психолог может уже после проанализировать, отрефлексировать и обозвать реакции. Да, я заламывал руки Джиму, потому что мне нравится чувство власти. Да, я долго отказывался переходить с ним черту, потому что работа психологом, прошлое, сделанные ошибки и потеря репутации всего рода Малфоев — всё это взрастило во мне блокирующие установки на нарушение «нормы». И да, я всё-таки решился на большее, потому что в поле появилась значимая фигура, в которой я обрёл опору и уверенность в собственной безнаказанности, ведь когда эта фигура оказывалась рядом, моя психика успокаивалась и позволяла вернуться тому, первому Драко Малфою, который всю жизнь до войны точно таким же образом прятался за фигурами влиятельных родителей. Я знаю это. Знал и в моментах, когда с нами всё это происходило. И дальше что? Что мне даёт это знание? И что оно даёт вам? Мог ли я изменить собственные эмоции, чувства и реакции? Я пытался. Куда это привело, вы и сами в курсе. Ещё одна причина, по которой мы сами находимся в терапии — это обучение умению абстрагироваться и не переносить свою картину мира на клиентов. Люди обычно оценивают, осуждают, обсуждают, дают советы и фантазируют о том, почему их знакомый поступил так или иначе. У них всегда есть правые и виноватые. Накладывают свою картину мира на окружающих и думают, что именно они по-настоящему видят истину. Именно терапия и проработки вот этой фигни позволяют психологам не вешать ярлыки, не давать советов и не убеждать клиентов в собственной точке зрения. Потому что знают: любая картина мира субъективна. Все наши суждения, предположения и выводы — всего лишь результат воспитания, влияния социума и ряда событий, которые сформировали личный опыт. Психолог знает, что правых не существует, как не существует и объективной точки зрения на чужую жизнь. Я никогда не навязываю клиентам свою картину мира — вот что такое профессионализм. Но знаете, что самое интересное? Те из нас, кто реально проработан терапией, далеко не самые приятные личности. Потому что мы приняли в себе травмы, разрешили себе многое и не считаем, что кому-то что-то должны. Мы говорим прямо, и часто это кажется людям грубым. Мы тыкаем в травмы окружающих скальпелями и не стесняемся задеть за живое. Мы чертим границы покруче властителей государств. И это нихрена не приятно. Чем сильнее психолог, тем труднее находиться с ним в одной комнате, потому что это сука та ещё. А если вы встречаете тех из нас, кто якобы все свои эмоции может контролировать, то тут три варианта. Это либо синдром отличника/отличницы и желание всем доказать свою идеальность и правильность (то есть нихера там не проработано), либо человек изначально сам по себе просто не особенно эмоционален и ему в целом на всё похуй, либо он таким образом умело манипулирует окружающими, улыбаясь в лицо, а на деле добивается собственных целей. Зарубите себе на носу: НИКТО, даже самый проработанный и оттерапевтированный человек, не лишается при этом своих демонов, эмоций и чувств. Он просто учится с ними жить. Что в моём случае? Я принял в себе похуизм к людям, а с теми, на кого не похуй, принял и то, что могу выражать свои эмоции, как хочу. Вот что называется «проработанный». Так какой вывод можете сделать? Давайте, пораскиньте мозгами. Мы не в рамках нормы совершенно. ВСЕ мы. Да, и вы тоже. Если покопаться, то в совершенно любом, даже святом на первый взгляд человеке, можно найти как минимум десяток отклонений. У психологов отклонений порой по количеству столько же, сколько у постояльцев психиатрических лечебниц. Итак, вот третья неприятная правда: я всё ещё человек. Извиняться за это не собираюсь и вам не советую.

Правда четвёртая

Я никогда не совращал Джима, а Джим никогда не совращал меня. Знаю, что вам очень уж хочется найти в этой истории виноватого, да в последнее время вы только тем и занимаетесь, что предаёте статус преступника каждому из нас троих по цепочке, но правда в том, что виноватых нет. И это очень большая, красочная и противная правда, так что пристёгивайтесь. Чтобы объяснить (надеюсь, выражение моего лица на этом слове будет сниться вам в кошмарах), как так вышло, что я отсасывал подростку в родовом поместье, придётся откатиться немного назад. Это долгая история. Если хотите узнать и понять её полностью, советую запастись попкорном (и им же подавиться). Особенности личности Джима я изучал долго и глубоко (лучше, чем особенности своей собственности личности, надо сказать). Я проводил и наблюдение, и когнитивное исследование с помощью доступной мне магии, и классические тестирования. Я проверял реакцию Джима на телесно-ориентированные методы, на отзывчивость к энерговолнам, на нейронный отклик, а также провёл ещё ряд практических обследований и анализов, которые необходимы в рамках колдотерапии. У меня, разумеется, есть полная и профессиональная (насколько я ещё могу оставаться профессионалом, когда речь идёт о нём) характеристика Джима, однако прикладывать все записи, которые были сделаны мной в рамках нашей совместной работы за полтора года, бессмысленно, потому что половину из них вы не поймёте. Я выбрал основное и далее раскрою для вас эти детали на конкретных наглядных примерах простыми словами. Достаточно лояльно? Однако даже самому опытному и беспристрастному терапевту сложно не примешивать собственную эмоциональную окраску к работе с глубоко травмированными детьми, а я в случае Джима не могу не примешивать и подавно, как вы уже поняли. Поэтому эмоций будет много. Очень. И если вам мерзко и противно (якобы, я-то знаю, что вы дрочили на написанное в дневнике Джима), что у меня к этому мальчишке такие яркие чувства, отвернитесь. На следующих страницах — краткая выжимка из характеристики, которую я писал для службы опеки. Дополнил местами по последним событиям.

Джеймс Кэрролл

Темперамент Преимущественно экстравертированный нестабильный холерик. Характер Легковозбудимый, активный, импульсивный, поддающийся частым сменам настроения (в том числе в силу возрастных особенностей), беспокойный, чувствительный, склонный к философским рассуждениям. Преобладающие потребности — творческие и социальные. Самооценка завышенная. Акцентуации характера: циклоидно-эпилептоидный тип. Межличностное взаимодействие Высокий уровень коммуникативных способностей: Джим легко входит в контакт с незнакомыми людьми, не проявляет при этом стеснения. Однако с отдельными личностями может быть холоден, закрыт, отстранён. Большой круг общения (в силу высоких коммуникативных навыков). Предпочитает общаться преимущественно со своим колдопсихологом (то есть со мной), опекуном, телохранителем и пятью близкими друзьями (трое из них — волшебники). Однако близко к себе людей подпускает очень выборочно: если мы сравним количество его знакомых и количество друзей, процент вторых получается небольшим. Зачастую не может долго поддерживать отношения (есть исключения, но они порождены уже зависимостью). Лидерские качества ярко проявлены, однако не любит брать на себя ответственность. Проявляет инициативу по большей части неосознанно, привлекает к себе сверстников как более сильная, уверенная фигура и пример для подражания (пример негативный, но это уже моё мнение). Интеллект развитый. Наиболее выраженные способности к: - изобразительному искусству, - поэзии и литературе, - языкам (английский, русский, латынь, древнегреческий). Наличие зависимостей (аддикций): целый, блять, букет - химические (никотин, наркотические вещества, лекарственные препараты), - любовная (в созависимости), - сексуальная, - творческая. Психофизиологические особенности Нестабильная нервная система, высокая работоспособность, отличная память, низкая эмоциональная устойчивость к воздействию раздражителей, присутствует яркость и глубина выражения эмоций, успешно распознаёт психоэмоциональное состояние и настроение других людей, однако не склонен к состраданию и сопереживанию. Установлено диссоциальное расстройство личности (F60.2). * Предыдущие колдопсихологи ставили Джиму расстройство поведения, то есть F91.2, которое на первый взгляд подходит ему в силу возраста, однако я исключил данный диагноз (всё оказалось намного хуже, когда Джим согласился со мной работать, а не саботировать терапию, как в случае с моими предшественниками). Он разгоняется от «рационально оценивающий ситуацию, интеллектуально-развитый, творчески мыслящий, тонко чувствующий настроение окружающих и обладающий богатой грамотной речью ребёнок» до «эмоционально нестабильный, агрессивный, жестокий, бессердечный, сексуально озабоченный и матерящийся демон» за ноль целых успеешь-только-моргнуть десятых секунды, чем успешно вводит в исступление, замешательство и нервоз окружающих. Второе чаще преобладает по отношению к большинству людей. Джим прекрасно знает свои права и обязанности, но на последние с удовольствием кладёт большой и толстый — его волнуют последствия лишь в теории, однако на практике о них не заботится. Так было и с нашими отношениями: похуй на последствия, удовольствие в моменте, пусть и весьма ограниченное — куда ценнее. Он практически не способен испытывать чувство вины, поэтому любые попытки наказать его обычно не действуют, а потому я к ним почти не прибегал, хотя и мог. В отличие от своих коллег, я действительно имел возможность наказывать Джима за плохое поведение. Хорошо это плохо? Я больше сторонник положительного подкрепления, однако иногда отрицательная мотивация бывает необходима. Он легко входит в состояние агрессии и способен без тени сомнения причинять насилие по отношению к другим людям (исключение — дети до тринадцати лет, так как видит в них собственное отражение, мальчика, которого сам хотел бы пожалеть). Животные в большинстве своём также не являются объектом для насилия (хотя, возможно, я просто мало наблюдал за его взаимодействием с животными). Он может объяснить и отстоять любые свои мысли и поступки, при этом сам в своей правоте полностью уверен. Так он оправдывает и зависимости, и насилие, и прочие преступления (вандализм, воровство, проституцию). Он постоянно неосознанно уходит в попытки самолечения диссоциального расстройства личности с помощью наркотических веществ, а также пытается заменить этими веществами болезненную фиксацию на мне. Это подтверждено в том числе экспериментальным путём: чем больше я пробовал отдалиться, тем глубже Джим уходил в творческую и наркотическую зависимости. Разумеется, я не могу не отметить здесь фибромиалгию, которая наложила свой отпечаток, и установленный диагноз — всё это порождение травматического опыта с самых первых месяцев его жизни, в конце концов. Но какая разница, если я люблю этого мальчишку так сильно, что сам готов придушить каждого, кто упрекнет его в его же проступках? Как будто только мне это позволено. Мне и Гарри. Отсутствие материнской фигуры (вообще какой-либо, будь то бабушка, старшая сестра, тётя или хотя бы пассия отца — ни-ко-го) несомненно повлияло на его взаимоотношения с женским полом в целом. Девушек он не воспринимает. За редкими исключениями, которые лишь подтверждают правило. Гермиона стала ему интересной собеседницей, но не более. Сверстницы становятся объектом его сексуальных фантазий или реализаций, но не более. Серьёзные долгосрочные отношения, полные теплоты чувств, ему совершенно неведомы и несвойственны. Даже Зои, которую он, несомненно, любил, не удостоилась чести быть впущенной куда-то глубоко в душу. Даже если бы я не появился на горизонте, они вряд ли встречались бы долго. А вот отцовская фигура в его жизни была максимально значимой, пусть и искажённой, далёкой от понятия «нормы». Отец оказывал на Джима сильнейшее влияние, являясь единственным образцом для подражания долгое время (до того, как Джим стал гулять по улицам в одиночестве и перенимать паттерны поведения от сверстников и старших товарищей, которые вели аморальный и антисоциальный образ жизни). Любую личность в первую очередь формирует общество. И общество, в котором рос Джим, сформировало его травмированным, жестоким, беспощадным и хладнокровным. Оно же привило ему деструктивный образ жизни. Важно, что отец оставался для Джима важнейшей фигурой до самой своей смерти. И после того, как Орсона не стало, кто-то неизбежно должен был эту фигуру заместить. Я думал, что роль эта достанется мне, однако её взял на себя Гарри. Джим отрицал это, разумеется, аргументируя фразой «по-твоему, я хочу трахнуть своего отца?», однако сексуальный интерес лишь подкреплял мою теорию на этот счёт. Привязанность Джима к Гарри разрасталась, как сорняк, и корни она запускала абсолютно во все точки их соприкосновения: эмоциональные, духовные, чувственные, сексуальные. Я Джиму никогда не замещал отцовскую фигуру, хотя и делал такое предположение поначалу, но оно вскоре опроверглось. Я стал для него исключительно объектом сильнейшей любовной зависимости и, что уж скрывать, созависимости, потому что меня окунуло в эту нездоровую привязанность даже глубже, чем его самого.

* * *

Пожалуй, этого достаточно — остальное покажу на примерах. Дальше последует лирика, потому что считаю: мои чувства и эмоции не менее важны, чем сухие характеристики. Я — крайний случай. Терапевт, к которому люди обращаются, когда другие колдопсихологи не могут помочь. Проблема чаще всего кроется в самих клиентах, потому что именно они вступают в сопротивление, которое сложно побороть без использования неприятных методов, а я этими методами владею. Ко мне идут те, кто готов жёстко, грубо, с хлыстом и без жалости препарировать собственные травмы. Служба опеки же обращается ко мне в случае, когда дети и подростки не идут на контакт или, наоборот, проявляют излишнюю, неконтролируемую эмоциональность, с которой другие специалисты справляются с большим трудом. Но даже вот эти из ряда вон выходящие в глазах моих коллег случаи для меня лично всегда были равноценны тыквенным семечкам. Причина проста: магия позволяет мне и за нужные ниточки тянуть, и заставлять клиентов желать продолжения терапии — ничего особенного или удивительного. Когда ты в профессии уже больше десяти лет, кажется, что видел всё и ничто тебя не поразит. Своего рода деформация. И я даже начал скучать, потому что работа с каждым годом скатывалась к однообразной рутине, а потому мечтал, чтобы попался какой-нибудь действительно незаурядный случай. Берегись своих желаний. Я хотел? Я получил. В августе две тысячи одиннадцатого года мне выдали дело Джеймса Кэрролла. А у меня на тот момент и без того была куча работы, почему-то именно тем летом по самую макушку завалило. У нас с Беатрис состоялся такой диалог в её кабинете: — Что, ещё один? — я закатил глаза, когда она протянула мне папку. — Ты шутишь? Отдайте кому-нибудь другому, у меня и так ваших четверо, а ещё своя практика. Какое-то обострение у всех, что ли? Вроде до осени ещё далеко. — Драко, я заберу у тебя хоть всех четверых, если ты возьмешь этого. Одного. Её голос звучал почти умоляюще. Вот это меня сразу заинтересовало, потому что таких предложений обычно не поступало. Что в этом пацане особенного? Я открыл папку с его делом, чтобы получить ответ. — Он сквиб. От него отказались трое наших ребят, — пояснила Беатрис, пока я листал бумаги. — Сами отказались. Я не могу больше отправлять к нему приличных специалистов в надежде, что кто-нибудь выдержит. Мальчик долго не проживёт, если так оставить, Драко. А у него отец мракоборец, хороший мракоборец. Жалко будет. «Я не могу больше отправлять к нему приличных специалистов» — так она сказала. Да, я неприличный специалист — это знают все в службе опеки. Им всем смешно было от того, как вы на меня накинулись поначалу, потому что все колдопсихологи, воспитатели и социальные работники в курсе, кто такой Драко Малфой. Они опускают глаза, когда я иду по коридору. Они теряют дар речи, если мне приходится с ними заговорить. Как-то раз Беатрис была на больничном, и тогда никто в отделе не мог меня даже письмом на срочный случай вызвать — боялись писать. Некоторые и вовсе пугают моим именем своих подопечных и их родителей. Помню забавный случай, когда мать одной девочки орала в офисе, что служба опеки слишком глубоко суёт свой нос в их семью, и Йен Рихтер спизданул, что если им что-то не нравятся, они приставят к малышке Драко Малфоя — вот тогда посмотрят, кто на самом деле глубоко засунет свой нос. Мамаша тогда заткнулась и рта больше не разевала. И пока вы все удивлялись, как вообще меня допустили к работе с детьми, в службе опеки молились, чтобы я с неё не ушёл. За годы ко мне прилипла репутация терапевта, методы которого никто не одобряет, но глаза на них закрывают все. Почему? Да потому что работает. Да, я неприличный специалист. И даже такой порой нужен. Интерес к Джиму во мне проснулся уже в процессе чтения личного дела. Оно было, как обычно, сухое и не раскрывающее даже сотой части проблемы, но суть я быстро уловил и даже сразу понял, что добрый папаша мальчишки у нас лежит корнем всех проблем. А ещё к папке были приложены рисунки и стихи: предыдущие колдопихологи собрали их и расписали подробный анализ по каждому, но я только усмехнулся — они видели там совершенно не то, что стоило увидеть. Беатрис считала, что будет жалко, если загнётся сын хорошего мракоборца. Я же считал, что будет жалко, если мир потеряет звезду, которую просто никто не понимает, даже терапевты. В общем, беглого знакомства с личным делом и отказов моих коллег хватило для убеждения. Я согласился. От других клиентов не отказался — просто взял Джима. Сказал, если не получится, пусть не гундят только. Как будто у меня хоть однажды не получалось. Когда я впервые увидел Джима, с первого взгляда понял, что это и есть тот особенный случай, которого так ждал, вот только не понимал ещё, насколько всё окажется из ряда вон выходящим. Не просто особенный случай. Единственный и неповторимый, мать его. В назначенный день я открыл дверь кабинета — Джим сидел в коридоре. Я бегло оглядел его через тёмные очки. Пятнадцать лет, но выглядел старше, чем написано на бумаге — лет на семнадцать, а сейчас и вовсе все девятнадцать можно дать спокойно. Мне есть, с чем сравнить, потому что в работе куча детей разных возрастов. Дьявольски красивый пацан. В личном деле не было колдографии, а зря. Мягкие русые волосы, шарик пирсинга в брови, припухлые покусанные губы, высокие скулы, чёткая линия челюсти. Я смотрел на него какое-то время. Любовался. Вот как впервые увидел, так и залип, и до сих пор залипаю. Впрочем, кому рассказываю — вы все видели Джима. Это не ребёнок. Это Сатана, которому внезапно хочется сдаться. День стоял жаркий. На нём была белая футболка и накинутая сверху плотная красная рубашка с длинным рукавом. Мысленно поставил отметку проверить его руки чуть позже. Я пригласил войти — Джим молча, даже не глядя на нового кодопсихолога, поднялся с места. И когда он проходил мимо, слегка задел меня плечом и навсегда оставил в носу запах вишневой колы и сигарет. Меня перетрусило. Я осоловело завис на несколько секунд: вот настолько неожиданной была собственная реакция, как и внезапно пропустившее удар сердце. Потом уже рефлексировал, пытался проанализировать, почему так стриггерило, и нашёл ответы, конечно, вот только вам они не понравятся. Это была чистая химия. Я Гумберт, да? Пусть будет так в ваших глазах, мне лично поебать. Мы сели в кресла друг напротив друга за закрытой дверью кабинета. Он молчал. Я смотрел на него через стёкла тёмных очков: разглядывал, изучал. И всё ещё любовался. Это мешало, и я старался не отвлекаться на его внешность, хотя тяжело давалось. Ему было всё равно. Джим не переживал, не нервничал, не озирался по сторонам, не стремился убежать — не делал ничего, что обычно делают другие клиенты, которые не хотят или боятся работать. Джиму было просто плевать. Он не верил, что я чем-то отличаюсь ото всех остальных, что продержусь дольше нескольких месяцев. В моей практике было много клиентов, которые бросали вызов, как бы говоря: «Ну, давай, покажи мне свои трюки, я-то знаю, что со мной не прокатит», или которые закрывались намеренно, уходя даже от первого разговора. Это лёгкая задача на пробитие брони. Обычно подростки не идут на контакт либо из желания доказать, что они сильнее/взрослее/умнее, либо из-за обилия травм, которые заставляют психику защищаться от воздействия. Разобраться с этим я могу уже в рамках первой сессии, и далее мы ведём продуктивную работу. Однако не было ещё подростка, который держался бы передо мной так уверенно, но при этом совершенно не демонстративно, как вот этот. Джим не собирался ничего доказывать, его психика не защищалась от меня. Я был ему интересен ровно настолько, словно бы я стул, стол или ковёр. То есть не интересен совершенно. Он не боялся, не вступал в конфронтацию, но и не закрывался, не выглядел погружённым в депрессию, апатичным или тотально отрезанным от реальности. Наоборот — он был живой, заинтересованный в окружающем мире, но тотально плюющий на меня. Я был очередной частью его серых будней, как когда человек на своей волне идёт по людной улице и не обращает внимания на лица прохожих. Но он не не знал, кто перед ним сидит. Я принял это, как вызов. В ту минуту казалось, что завоевать его внимание, обратить его взгляд на себя будет крайне трудно, что он будет сопротивляться этому всячески. Однако уже через десять минут Джим всё-таки посмотрел на меня, заинтересованный, какого хрена я молчу. Я поймал его потрясающе голубые, как чистые озёра, глаза, и это вызвало новый всплеск реакции в моём теле: сбившийся сердечный ритм, долгая пауза межде выдохом и вдохом. Впервые клиент вызывал во мне подобные эмоции. Они мне кое-что напомнили, и то воспоминание я продпочёл затолкать подальше. Я снял очки. Джим посмотрел на моё лицо, и глаза у него расширились. Он задышал часто и мелко, а в радужках заплескалась паника. Моментальная реакция — всего несколько секунд, и мы впечатались друг в друга с первого взгляда. Так бывает, вы ведь сами наверняка такое чувствовали, когда случайно пересекались с кем-нибудь глазами в транспорте, на улице или в кафе: когда вы по какой-то непонятной, совершенно необоснованной причине просто смотрите на абсолютно незнакомого человека и теряете стабильность сердечного ритма. Вот это произошло с нами. А чего вы ждали? Историю о том, как я его соблазнял? Или он меня? Обломитесь, всё куда проще. Мы оказались за закрытой дверью, и нас обоих разъебало друг об друга. Моментально. Потому что сложный химический коктейль в крови не смотрит на возраст, социальное положение, стабильность или другие благоприятно принимаемые обществом критерии. Чувства просто случаются. Мы можем их худо-бедно объяснить с научной точки зрения, но контролировать, подчинять и менять не в силах. Обычно я начинаю сеанс с короткого диалога (или монолога): объясняю клиенту, чем отличаюсь от других терапевтов, что сейчас будет происходить, какие ждут последствия. Но с Джимом я не проронил ни слова. Ему не нужно было объяснять — он просто открылся мне без вопросов, едва только почувствовал собственный участившийся пульс. Тогда я толкнулся в него. И мы поплыли. Это было… легко. Очень легко. Ноль сопротивления, даже наоборот — он сам прыгнул навстречу. Большая редкость, чтобы клиент сразу вот так открылся — даже моя мать сопротивлялась. Этот волчонок, я предполагал, начнёт сильно кусаться, а он просто взял и пошёл. Гарри и Джим много рассказывали о том, как ощущается моя магия с их точки зрения. Но вот как это для меня. На первом уровне я словно оказываюсь в огромной комнате, по периметру которой натянуты тысячи нитей. У меня всегда есть выбор: остаться в ней, чтобы изучать клиента, или пойти дальше. Если я остаюсь и касаюсь нитей, вижу воспоминания, читаю мысли и могу забрать всё, что лежит на поверхности. У кого-то нити протянуты ровно и структурно, в голове порядок. У кого-то — тотальный хаос, узлы и затяжки, которые предстоит распутать. Когда клиент сопротивляется, мне сложнее ухватиться. Здесь нет никаких эмоций: чистая рутина, к которой давно привык. Если из этой комнаты выйти, я погружаюсь в то, что видит человек, пока плавает в моей магии, и вот там уже сам могу подкидывать картинки или вести на уровни ниже. Есть важный нюанс. Для клиентов любое погружение в мои глаза — это погружение полностью. Они не осознают реальность в эти минуты. Словно бы спят и видят сны, поразительно яркие и натуралистичные. Собственное тело им больше не подчиняется. Я же вижу и осознаю всё. Но только до шестого уровня — вот после него даже меня отключает наглухо. На деле всё намного сложнее, конечно, но я же обещал объяснять вам максимально просто, как для детей. В тот день я вышел из «комнаты» и просто наблюдал за картинками, которые бессознательное рисовало Джиму. Не стал ничего трогать: ни воспоминаний, ни мыслей его не изучал. Просто смотрел, что происходит. Подключился к нему, позволил увидеть себя в его голове. Уже минуте на третьей Джим мысленно схватил меня за руку и потащил за собой, исследуя первый уровень горизонтально, как будто мы свободно ходили по музею. Я позволял ему путешествовать, и он весь искрился любопытством. Да вот только я не сдержался и решил добавить эмоций: нашёл тонкую бирюзовую ниточку от солнечного сплетения мальчишки и осторожно потянул на себя. Никогда так раньше не делал с клиентами на первой же встрече. На третьей, пятой, десятой — да, разумеется, но не на первой. Почему решился? Потому что меня всё ещё трясло, в носу стоял запах колы, вишни и сигарет, а лёгкость, с которой Джим потянулся за контактом, открыла меня для экспериментов. Я сразу понял, что он особенный, вот и решил, что путешествия с ним тоже могут быть особенными с первого же. Или думал, что решил так — на деле же подсознание всё решило за меня. Джим на энергетическое воздействие отреагировал моментально, что поразило ещё сильнее. С другими клиентами это всегда процесс непростой — они боятся, сомневаются, закрываются, а ведь перед этим уже велась работа, и они уже меня хорошо знали, привыкли к моему голосу и глазам, но даже так мне приходилось продираться через сопротивление. Здесь — первый же сеанс, ни единого сказанного слова, а я уже видел, как Джим с приоткрытыми влажными губами выгибается в кресле мне навстречу, плотно плавает и задыхается от того, как я запускаю пальцы в главный энергоцентр в теле. Ноль. Сопротивления. Море. Возбуждения. Я даже сам понять не успел, как оказался окрылён эйфорией от своего открытия. Этот пацан был подарком, его хотелось исследовать. Впервые за последние годы я с детским восторгом погрузился в работу, вот только работой она перестала быть так скоро, что я даже не могу с точностью назвать день, когда это произошло. Мысли Джима оказались очень яркими и перенасыщенными, немного расплывчатыми. Визуальные образы качались, уплывали и быстро менялись. Причину я сразу понял: наркотики. Стандартная история для тех, кто сидит на веществах. В личном деле были указаны все препараты, прописанные Джиму для подавления симптомов фибромиалгии и стабилизации настроения, и они частично могли оказывать такое воздействие, если переборщить с дозировкой, но всё-таки я был уверен: есть что-то кроме. Наша первая прогулка быстро превратилась в побег от реальности. Для нас обоих. Я сам настолько отключился от жизни, что даже перестал следить за временем (а ведь часы всегда висели на стене прямо перед моими глазами). Когда у Джима уже тряслись губы и слезились глаза, я нас отключил. И вот тогда посмотрел на стрелки. Прошло тридцать семь минут. Тридцать семь… безумное число. Никто в первый раз не держится дольше десяти — сами убегают, но Джим бы так и плавал, если бы я не остановил. В тот день я даже удивляться не уставал — так накрывало чувством новизны, что хотелось задержаться в нём подольше. Девятый вал, утопивший меня в своих водах, который я перепутал с глотком свежего воздуха. Мы оба сидели, тяжело дыша, смотрели друг на друга и понимали, что нам обоим пиздец. Вот так сразу. С первой встречи. С первого погружения. С первого взгляда. С первого вдоха. Я уже не мог вернуть ни его, ни себя в исходное состояние. Мы всегда принадлежали друг другу. Как будто жизнь вела нас друг к другу всё это время, вот к этой самой встрече. И я мог бы сказать, что ошибся, когда прикоснулся к его энергоцентру при первом же погружении, но отчего-то уверен: это не имело никакого значения. Даже если бы я этого не сделал, даже если бы я вообще не забирал его в свои глаза, нас бы всё равно унесло. Меня так точно — на том запахе вишнёвой колы, на аквамариновых глазах. Я пытался успокоить бешено колотящееся сердце, хватался за подлокотники кресла, будто те могли спасти, и вспоминал все методы самопомощи при панической атаке, а они меня никогда, блять, не посещали, но в тот момент я был очень близок к тому, чтобы в первую провалиться. Джим не выглядел ни испуганным, ни встревоженным, ни злым — лишь смотрел на меня широко раскрытыми глазами, полными восхищения, пока первым не нарушил тишину. — Ты в порядке? Я не сдержал нервного смеха. Обычно ведь сам задаю этот вопрос после путешествий, но с Джимом всё было впервые и всё всегда было не так, как обычно. — Ты спрашиваешь, в порядке ли Я? — Да, — он кивнул. — Потому что выглядит так, будто не очень. — Что ж, похоже, я действительно не в порядке. Я залип на том, как он закусил губу, и мечтал прострелить себе висок, жаль только пистолета под рукой не было. Я влип. По самые гланды встрял. Ебашило так, что стук сердца отдавался в затылке. И хотя я всегда отличался превосходным умением скрывать эмоции, Джим заметил моё состояние, потому что умел видеть людей уже тогда. Нахмурился, заглянул мне в глаза, и я поспешил надеть очки, чтобы он снова не провалился, потому что после первого погружения всем тяжело, а вот в этом случае я понятия не имел, какую реакцию можно ожидать дальше. — Кто ты, мать твою, такой? Он выбрал такой язык общения — сразу грубо и с матом. Что ж, подстраиваться под тон голоса клиента — стандартная практика, у меня на это уходит меньше секунды. Обычно. Но тогда я был больше озабочен тем, чтобы усмирить в себе демоническое нечто, которое кусалось, билось и рвалось с поводка, брызгая слюной прямо на этого мальчишку. — Твой новый колдопсихолог. — Чушь, — он фыркнул и закатил глаза. Сидел расслабленно, поза открытая, как будто мы только что не ныряли в магию на полчаса. — Ты не будешь моим колдопсихологом. Пусть меняют на нового. — Ты отказываешься от работы со мной? Вот тут я почувствовал разочарование. Джим никогда не отказывался от терапевтов — это они отказывались от него, сами. Неужели я настолько облажался? Только ведь получил вот настолько интересный случай, с которым действительно хочется поработать (так я повторял себе: «поработать», да), как он тут же дал заднюю. — Да, отказываюсь. Мне не нужен терапевт, перед которым хочется встать на колени и открыть рот пошире. Тогда я бы сказал, что пребывал в шоке. Сейчас пишу прямо: был в ахуе. Привычку изъясняться матом, как и многое другое, перенял от Джима — до сих пор не могу отделаться, как видите. Удивили меня не слова — клиенты часто бывают грубыми, шутят или язвят. Мне не раз предъявляли, что «с таким лицом можно было выбрать другой метод заработка». Ничего нового, на первый взгляд. Вот только Джим не шутил, не язвил и не пытался закрыться дерзостью. Он сказал это совершенно серьёзно и честно — вот что поразило. И заинтересовало. Я собрался с силами, вернул лицу невозмутимое выражение, а сам принялся быстро складывать в голове кирпичики личности этого волчонка, чтобы найти к нему подход. Отказ со мной работать проигнорировал. — Как часто у тебя возникает желание кому-то отсосать? — Реже, чем ты думаешь. Обычно у кого-то другого возникает желание отсосать мне. Но не надо сейчас интересоваться, как я к этому отношусь и где меня дяди трогали. Ещё раз спрашиваю: кто ты такой? Или что ты такое? Я усмехнулся. Да, это точно самый интересный случай в моей практике. — Ну, раз я не твой колдопсихолог, то какая разница? — Манипуляция? — он вальяжно раскинулся в кресле. — Боже, ты хорош. Беатрис не шутила, когда говорила, что с тобой будет интересно. Ладно, допустим. Заставь меня передумать. Дерзкий сучонок. Я его заинтересовал — хороший знак, так что решил играть дальше. Он бросал мне вызов, а я принимал, вёлся, бежал за палочкой, виляя хвостом. Всё в наших отношениях было игрой, осторожной шахматной партией, где вместо чёрно-белых клеток — мины. С самого начала. — Драко Малфой. — Драко? Как созвездие дракона? Обычно люди удивляются моему имени, а Джим сразу смекнул, что к чему. Я уже устал ставить галочки в списке того, что мне в нём понравилось. — Ого. Твой табель успеваемости не врёт. — Хочешь сделать комплимент моим мозгам? — Когда покопаюсь в них ещё пару сеансов, может быть, — я пожал плечами. — Да, как созвездие. — Красиво. Тебе подходит. Но я не шучу: мы не сможем работать. — Потому что ты хочешь встать передо мной на колени? — я выгнул бровь. Медленно вёл его к откровенности, прокладывал тропинку к возможности продолжать работу, потому что не мог отступить и принять отказ. Во-первых, из принципа. Во-вторых, из желания задержаться с ним в одной комнате. — Когда ты говоришь таким тоном, хочется сильнее, — он сказал это, глядя в упор, и у меня по позвоночнику поползли мурашки. Потому что он всё ещё не шутил — это не издёвка, а осмысленное заявление. Конечно, я понимал уже тогда, откуда тут ноги растут. Мальчишка ищет во взрослом мужчине заменяющий отца силуэт, плюс увидел во мне интересную загадку и благодаря магии моментально воспринял как доминирующую фигуру — того, кто стоит выше в пищевой цепи не только за счёт возраста. Плюс, сексуальная открытость и раннее половое созревание для подростков, которые растут на улицах — совершенная норма, и у Джима здесь опыт уже большой, очевидно. Так что я не удивлялся, что его втянуло меня, тем более, когда я дёрнул за ниточки. Удивлялся лишь тому, что он открылся мне спустя считанные секунды пребывания в одной комнате. Здесь явно уже его привлекло что-то конкретно во мне. Для этого понадобится большее погружение в контекст, но уже тогда я чувствовал, в чём причина. Химия, да. Потому что меня всё ещё колотило в кресле, хотя виду я, конечно, не подавал. Очевидно, секс для Джима был языком, на котором изъясняться понятно и просто. Я заговорил на нём же. — Так попробуй, встань. Вдруг поможет. Он удивлённо вскинул брови, а я закинул ногу на ногу и победно усмехнулся. Итак, я нашёл подход к Джиму менее чем за час. Вот почему я крайний случай. Даже не считая магии, мои методы выходят за рамки привычных бесед колдопсихологов с клиентами — я подстраиваюсь так, как никто не подстраивается. Я не боюсь ходить по грани и смею бросать вызовы. Я могу ругаться матом, говорить обидные вещи или, наоборот, быть самым нежным и понимающим созданием на земле — всё зависит от того, что нужно человеку. Джиму нужно вот это: прямолинейность, честность, дерзость, капелька змеиного яда. Как ни удивительно, он оказался первым клиентом, которому идеально подходил… я сам. Я настоящий. Та версия Драко Малфоя, которую прожевало общество после войны. Он принял вызов. Поднялся с кресла и подошёл ближе. Стоял передо мной, смотрел сверху вниз. Глаза голубые-голубые, пирсинг на брови блестит. Я таких красивых пацанов за всю свою жизнь не видел. И выдержать его взгляд было тяжело, потому что у меня сердце удары пропускало, но я всё равно победил в этой игре в гляделки. Он думал, я блефую и сейчас начну его отговаривать. Но он не на того нарвался. — Что, передумал? — бросил ему с усмешкой. Джим поджал губы. На колени так и не опускался. — Ты можешь этого не делать, если не хочешь, я не заставляю. — Ты берёшь меня на слабо, — он нахмурился. Ещё как. Так делают на улицах, и я знал это, хоть сам там и не рос, но опыта в общении с перебитыми подростками предостаточно. — Я ничего не делаю, просто сижу, — пожал плечами. — Ты волен поступать, как хочешь. Он так и стоял передо мной, не мог преклониться. Гордый. Хорошо. Значит, доминантный, предпочитает лидерскую позицию, и если отец его бьёт (я был в этом уверен), мальчишка отбивается и сопротивляется. Вот так простая манипуляция «на слабо» очень многое мне о нём рассказала. — Кажется, мы всё-таки будем работать, да? Садись обратно в кресло, Джеймс. Поболтаем. Он глубоко вздохнул и принял поражение. Сел, отзеркалил мою позу. — Никаких «Джеймс». Я Джим. А ты и правда чертовски хорош. — Вот видишь, я тебе уже нравлюсь. Мы поладим. — Я и сказал, что ты мне нравишься. — Ты не сказал, что я тебе нравлюсь. Ты сказал, что хочешь встать передо мной на колени, но так и не встал. — Дай мне немного времени. — Сколько угодно. Я пожал плечами, а он в голос рассмеялся. Запустил руку в мягкие волосы, и они рассыпались под пальцами, а я сидел и думал: «Драко, ему пятнадцать, твою мать, пятнадцать, остановись». Но мысли всё равно неслись галопом, когда он облизывал меня взглядом, ни капли не стесняясь. — Пиздец, Драко, откуда ты взялся? Где они тебя прятали? — Меня держат в тёмном подвале на цепи на крайний случай. Ты готов разговаривать, Джим? — Впервые. Но сегодня я буду спрашивать. Так и познакомились. На сеанс с клиентом отводится час, иногда — полтора, но вот тогда мы просидели в кабинете почти три. Хорошо, что после Джима у меня в расписании никого не было. Он задавал много вопросов — обо мне, о моей магии, о том, где мы были и что он видел, и мне приходилось многое объяснять, но в тот день я даже не был против. Копание в нём оставил на следующий раз — пока было важно просто наладить контакт. И мы настолько хорошо справились с этой задачей, что всё время до следующей встречи я мог думать только об этом мальчишке. Красивом, открытом, сложном, заставляющим сердце биться чаще. В своём блокноте для работы с Джимом я почти ничего не писал. Впервые. Обычно фиксировал всё, что происходило с клиентом, делал заметки о наших диалогах, но не в его случае. Уже в наши первые встречи я чувствовал, что есть что-то, ОНО, ВОТ ЭТО. Не мог допустить, чтобы кто-то узнал. Я ни с кем об этом говорил. Никогда. Считайте, вы избранные. Хотя… нет, был один человек. Всего один, кто знал больше всех. Знал почти всё. Да, с оговоркой, но он был в курсе и хранил нашу тайну. До гроба. Через два дня он снова оказался в моём кабинете. И снова мне в нос бил запах вишни, колы и сигарет. И снова у меня мурашки поползли по позвоночнику, стоило Джиму на меня посмотреть и открыть рот. — Привет, дракон. — Привет, Джим. Как ты? — Сложно. Но я рад тебя видеть. Это первый раз, когда я спешил на встречу с психологом. Конечно, по правилам, когда клиент влюбляется в терапевта, мы прекращаем работу. Сразу же. То же самое касается обратного, когда терапевт влюбляется в клиента, но таких случаев у меня не было. И мне стоило, разумеется, отказаться от Джима, как он сам и сказал на первой нашей встрече, ещё после признания в желании мне отсосать, потому что это недопустимая ситуация. Так случалось пару раз, когда клиентки (уже довольно взрослые) влюблялись в меня, и я сразу сообщал им, что придётся искать нового специалиста. Но правила на меня не действовали больше. Не с Джимом. Никогда не с Джимом. — Есть что-то, о чем ты хочешь поговорить? — Да, — он кусал губы, нервно стучал кроссовком по полу и какое-то время сидел молча, как будто не мог ко мне подступиться, и это тоже удивило, потому что в прошлый раз он был более уверен в себе. Я не торопил — дал тишине подтолкнуть его к словам. — Я много о тебе думал. Ты мне снился. — Хочешь рассказать про этот сон? — Посмотри сам. Он уже достаточно знал о моей магии, чтобы понять, как она работает, и самостоятельно открыть мне что угодно в своей голове. Но вот что я сразу отметил: прошло всего два дня, а у него уже и пальцы дрожали и энергия в теле вибровала — он тянулся ко мне, хотел погрузиться, и это желание было дьявольски сильным. Конечно, я и сам здесь постарался, ведь запустил свои лапы в энергоцентр в первые же секунды, да и плавали мы долго, но даже так влечение было необычным. В большинстве случаев люди спокойно переживают неделю, а то и две после первого контакта. Почему тогда Джима так херачило после двух дней? Причину я уже знал. — На чём ты сидишь? Он удивлённо вскинул брови. — Это ты из моей головы в прошлый раз вытащил? — Частично. Но ты быстро подсел на мою магию — всего два дня прошло, а тебя уже трясёт. Пахнет опытом. Так на чём? — На всём, — он пожал плечами. — Я пробовал дохера всего. Вновь честный. Я не понимал, как мои коллеги умудрялись отказываться от Джима, если он так активно сам шёл на контакт. Выяснил это позже, когда решил с ними пообщаться лично. Все трое утверждали, что Джим был крайне закрытым, почти ничего не говорил, а если и решался открыть рот, то провоцировал на эмоции и выводил из состояния равновесия, разговаривать, а тем более работать с ним было невозможно ни морально, ни физически. Получается, я избранный. — Как давно ты принимал что-то в последний раз? — Вчера вечером. Декстрометорфан. Фигня. — Причина? — Ты. А вот это уже очень плохо. Не надо ведь объяснять, что я должен выводить клиентов из деструктивных состояний, а не становиться им причиной? Надеюсь, хотя бы до таких вещей вы сами доедете. Моя задача — решать такие проблемы, к чему я и приступил сразу же, с выяснения причин. — Что именно во мне? — Говорю же: ты мне снился. Я думал о тебе. Постоянно. Каждую грёбаную секунду, — он тяжело вздохнул. — Ты поселился у меня в голове. Невыносимая хуйня. И я не выдержал. Джим вдруг встал, достал из кармана джинсов сложенный лист бумаги, подошёл ко мне и вручил. Пока я разворачивал, он вернулся на своё место. Нервно стучал ногой по ковру, кусал губы и наблюдал за моей реакцией. Там был я. Точнее, моё лицо, на котором особенное внимание оказалось уделено глазам. Быстрый скетч чёрными линиями на скорую руку, но… блять, удивительно хороший. Под ним — четыре строчки. Интересно, чем пахнет в космосе? В книгах пишут: дым, порох, металлов смесь. Но я был уже в невесомости. Там солёное море. Лимоны. И хвойный лес. У меня был парень-художник, волшебник. И он как-то пытался нарисовать мои глаза на большом холсте. Потратил на это целую неделю. Получилось весьма недурно, цвета были подобраны просто отлично, да и с пропорциями никаких проблем. Вот только слишком уж… чисто. Хотя он использовал волшебные краски, которые растекались по холсту, как живые реки, и это было очень похоже на то, как выглядят мои глаза в зеркале, но всё равно как будто чего-то не хватало. Он и сам это признавал, говорил: «Не достаёт мурашек ужаса, которые появляются на коже каждый раз, когда ты снимаешь очки». Мы сошлись на том, что воспроизвести такую сложную систему в точности на холсте попросту невозможно. И я был уверен в этом. До того дня. Пока этот мальчишка не принёс мне помятый клочок бумаги. У Джима получилось. Одним угольным карандашом. Без цвета, без волшебных красок, без дорогущего холста. На простом тетрадном листе. Это был настолько живой рисунок, что я даже поёжился, потому что смотреть на эти глаза было… страшно, чёрт возьми. — Как ты это сделал? — мой голос звучал тихо, я сам едва его слышал. — Сделал что? — Вот это, — я тряхнул листом бумаги. — Эм… Взял карандаш и нарисовал? — Ты прекрасно понимаешь, о чём я спрашиваю. Он поёжился, отвёл глаза. — Не знаю, Драко, просто сделал. Я рисую с трёх лет. Отец меня учил, в Тринити тоже учат. Мне не супер нравится, что вышло, но, в целом, похоже. — Похоже? — я усмехнулся. — Это потрясающе. Сколько у тебя на это ушло времени? — Минут двадцать. На перемене между химией и греческим. Я постараюсь потом получше, на нормальной бумаге и… — Покажи мне ещё, — перебил я его. — Хочу посмотреть. Принеси на следующую встречу несколько работ, которые тебе нравятся. Он с сомнением кивнул. Я попросил этого, потому что хотел убедиться в верности собственной догадки: это одарённый ребёнок. Если так, мы не имеем права проебать Джима. Мы — то есть ВСЕ МЫ. И его отец, и служба опеки, и педагоги Тринити, и я. Таких детей нужно поливать, удобрять и взращивать, и они обязательно сотворят нечто великое, важное для человечества в совокупности и общности. Но если упустить… боже, сколько гениальных умов мы уже потеряли за тысячи лет. Так я впервые познакомился с его одержимостью творчеством. Сам процесс представляет для Джима способ регуляции эмоций и стимуляции дофаминовых рецепторов, хотя позже я познакомился также с проблемами и последствиями такой переработки внутреннего напряжения конкретно у этого мальчишки. Попытки усилить проживаемые впечатления, как будто их и без того мало, склонность к саморазрушению и аутоагрессии, в том числе на ментальном уровне, отсутствие чётких границ между ним самим и тем, что он пишет или рисует и, конечно, эскапизм. Джим в целом склонен к отключению от настоящей жизни за счёт творчества и наркотиков. Отрицает всячески, и это лишь подкрепляет данные мои утверждения. Пьющий отец, голод, школьный буллинг, грязные улицы, преследующие смерти (начиная с шести лет, когда он впервые увидел убийство воочию), да даже то, что я с ним делал, но это уже позже. Разумеется, Джим пытается сбежать от реальности. И она всегда его догоняет. Это рациональные выводы. Но в тот момент на меня обрушились ещё и эмоциональные, и они долетали до меня долго, месяцами. Например, когда я узнал, что Джим почти никому не показывает свои работы и, тем более, редко кому-то их посвящает. Это было первое, что он мне подарил. И за этим последовали ещё сотни рисунков, стихов и исписанных прозой листов бумаги. В конце концов, даже в своём дневнике он писал обо мне больше, чем о ком-либо ещё. Я сидел в кресле, смотрел на этот рисунок и понимал, что мы в полной заднице. Да, МЫ. Мы оба. Потому что дышать мне стало сложнее, и я сказал то, что не должен был говорить как терапевт. — Знаешь, я тоже о тебе думал. Поднял на него глаза. Он перестал кусать губы и стучать ногой. Замер, ждал какого-то продолжения, пояснения. Я глубоко вдохнул. Закрыл глаза. Выдохнул. Не помогло. Я всё повторял себе: «Ему пятнадцать. Он мой клиент. Он травмированный ребёнок. Ты же специалист, Драко, соберись, чёрт возьми». Но ничего не помогало, никакие договоры с самим собой не облегчали ситуацию. Я открыл глаза, и с моих губ снова сорвалось то, что не должно было срываться. — Кажется, я и сам хочу встать перед тобой на колени и открыть рот пошире. — Твою мать… — протянул Джим, не моргая. Это было моё первое поражение. Первый подрыв на мине на шахматной доске. — Покажи мне свой сон. Я попросил об этом, и он кивнул без раздумий. Я забрал его. Снова без предупреждения, и снова он пошёл так же легко, как в первый раз. Здесь уже всё-таки покопался немного в его голове. Взял воспоминания об избиениях отца, о попытках убежать от реальности в творчество и наркотики. Там было очень много запертой боли, которая выливалась периодами в самоистязание, и меня это покорёжило, потому что уже тогда я не хотел, чтобы вот этот мальчишка хоть секунду в своей жизни страдал. Я пообещал самому себе сделать всё возможное, чтобы оградить его от боли. Но, как вы уже поняли, эту клятву сдержать не смог. А потом он показал мне то, что видел во сне. Забавно, как быстро Джим подружился с моей магией и даже научился ей пользоваться: достал воспоминание из головы и положил передо мной в виде тонкого блокнота. Я открыл его и погрузился в яркую картинку — мы целовались в ней. Я скользил по его голым плечам руками, рисовал линии на коже пальцами, а он тянулся ко мне, подавался вперёд, изгибался в спине и так сладко стонал, что меня душил ворот собственной рубашки. Рукам и пальцам в том сне было уделено особенное внимание, и я без труда считал очевидный кинк. Адское изображение, смертельное в уровне вызванной во мне реакции. Меня мурашило, било током, обдавало жаром. И когда я остановил погружение, мы оба рвано и мелко дышали через рот. Я постарался собраться. Досчитал до десяти. Потом ещё раз. Выровнял дыхание. — Ты быстро смекнул, как показывать мне нужные картинки. Похвально. Он пришёл в себя и улыбнулся комплименту. — Кто-нибудь ещё так делал? — Никто. Ты первый. — В чём ещё я могу стать у тебя первым? — Не в том, о чём ты думаешь. — Ты же сказал… — Сказал. Но это слова, и в действия они не превратятся. Тебе пятнадцать. Не мечтай. Брехня — тут я соврал даже самому себе. Тогда в этом не признался, но мечтал об этом сам. Мне снились такие сны потом. Горячие. Жадные. Я просыпался с твёрдым членом и желанием въебать себе по лицу или приложить к голове волшебную палочку и произнести «Авада кедавра». — А если бы я был старше? Я рассыпался от этого вопроса, потому что Джим попал в десятку. Если бы он был старше, я бы не повязал поводок вокруг своей шеи. Если бы он был старше, я предложил бы остановить работу здесь и сейчас и переместиться ко мне в квартиру, желательно сразу в горизонтальное положение. Но ему было пятнадцать. А я чертовски боялся даже того, что о моих грязных мыслях кто-то может узнать, ведь в таком случае все годы, что ушли на восстановление веса фамилии Малфой, пошли бы прахом. Ну, они и пошли в итоге. — О, вау, — он окинул меня ни капли не насмешливым взглядом. — Так дело только в возрасте? И всё? — Нет. Ты мой клиент. — Стены строишь, выходит? Я предлагал это исправить. Давай не будем работать. — Возраст как исправишь? — Повзрослею. Подождёшь? — Не уверен, что ты того стоишь. — О, Дрэй, поверь, я того стою. Он впервые назвал меня так, а потом оно привязалось. И каждый раз, когда я чем-то раздражал Джима, он называл меня Дрэй. Я отмечал это, как флажок его состояния. Вот тут наши диалоги начали выходить из-под моего контроля. Единственная мысль, которая у меня в голове тогда крутилась: «Кого обманываю: не сомневаюсь, что ты того стоишь». Но я упорно строил стены вокруг чувства, которое от глупых попыток отстраниться только крепло. — Думаю, ты был прав. Нам не стоит видеться. — Поздно, — он помотал головой, волосы ударили по вискам. — Я мог бы согласиться на это в первую встречу, но не сейчас. Это… Драко, — он посмотрел мне в глаза, но не нырнул, и я снова отметил его поразительные способности в обращении с моей магией. — Ты мне пиздец как нравишься. Я с первого взгляда упал, у меня такого никогда не было. Мне плохо. Я спать не могу, есть не могу, думать не могу, у меня сердце постоянно так колотится, как будто сейчас взорвётся, даже сейчас, вот особенно сейчас, когда смотрю на тебя. Если мы не будем работать — без базара, так надо, согласен. Но если не будем видеться… я буду тебя искать. Буду за тобой ходить, найду твой дом и стану под дверью скулить, как побитая псина. Мне очень, очень хуёво. Пиздец. Он хмурил лоб, выгибал брови домиком и смотрел на меня со смесью отчаяния, усталости, мольбы и даже лёгкого гнева — слишком много эмоций. А у меня сердце рухнуло куда-то в желудок. Мне в любви и влечении признавались столько раз, что заебался бы считать (с моим-то лицом неудивительно), но вот эти слова от вот этого мальчишки растрепали в мясо. Я знал как психолог, что это просто первая подростковая любовь — чертовски сильная, а у большинства людей — самая эмоциональная в жизни, и она стремительно обрастала густым мехом токсичной зависимости, потому что Джим в принципе к аддикциям склонен. Но она пройдёт. Быстро зажглась, гореть будет долго, но всё-таки рано или поздно потухнет, если не питать пламя кислородом. Это всё я понимал умом. Но чувствами… Его искренность и честность добивали куда сильнее, чем сами признания. И мои собственные реакции не давали сделать так, как стоило сделать — порвать. — Скажи, блять, что-нибудь! — взорвался Джим, ударяя кулаком по подлокотнику кресла, потому что я молчал, пожалуй, слишком уж долго. Я должен был порвать. Но я только тяжело вздохнул. — Это неправильно, Джим. Мы видимся второй раз в жизни, и это… — Это не имеет никакого ебучего значения, — перебил он меня. — Первый раз, второй, тридцатый… Тебя ко мне тянет? Тянет ведь! Я не слепой! — Тянет. Ты будишь во мне грязные мысли. Он, наверное, ждал, что буду отпираться, но я честен со всеми клиентами. И со мной тоже никогда ничего подобного не случалось. У меня было много партнёров, абсолютно все — мужчины, и многие из них были младше лет на пять-десять, но, сука, чтобы смотреть на пятнадцатилетнего мальчишку… Я ёбнулся, очевидно. Это так странно, правда? Я молодой, высокий, красивый мужчина. Я выстроил себе репутацию с нуля, меня уважают. У меня поставленный голос и волшебные глаза. Я могу получить практически любого, на кого посмотрю. Уже получал. Один поворот головы, один кивок, одна полуулыбка, и я могу провести ночь или целую жизнь почти с любым гомо- или бисексуальным мужчиной. Взрослым, образованным, мудрым, богатым и влиятельным. Запросто. Но я залип на пятнадцатилетку. Это, сука, просто смешно. И неужели вы думаете, что, будь у меня выбор, я бы не выбрал кого-нибудь получше? Ах, да. Я выбрал. Вот только оказалось, что я ещё и жадный. Джим с минуту пялился в упор, и у меня голова заболела. Закрыл глаза, массировал виски пальцами и думал, как вообще так угораздило и почему, хоть и честные, но совершенно ненужные в данной ситуации слова из меня лились, как дождь из перегруженных туч. — Так, забудь, что я сказал. Куда там. Он встал и подошёл ко мне. Я открыл глаза на звук и отшатнулся, потому что Джим опустился всё-таки на колени. Грудная клетка под белой футболкой и накинутой сверху рубашкой расширялась и сужалась, глаза безумно блестели и искали ответы, а пальцы тянулись к моим коленям. — Стоп, — я резко подался вперёд, схватил его за запястья, и по всему телу как разряд тока пустили. Джим подействовал на меня, как шокер. И я на него, видимо, так же, потому что он вздрогнул и в таком шоке уставился на наши руки, будто те обратились живыми змеями. У меня во рту пересохло. Я смотрел на него, а он — на меня, и мои глаза как-то сами опустились на его губы. Покусанные. Приоткрытые. Наверняка до одурения сладкие. Блять. Он заметил. — Нам пизда, Дрэй, — прохрипел он полушёпотом. — Да, тотальная. Поднимись. — Если я сейчас и встану с колен, то только чтобы сесть на твои. Он меня каждым словом выворачивал. И я даже сам не понял, как ослабил хватку на его запястьях, но только для того, чтобы провести по тыльным сторонам его ладоней большими пальцами и убедиться: под кожей искрит бенгальскими огнями. Он подполз ближе и упал лицом в наши руки, коснулся губами моих костяшек. И вот тогда я совершенно потерял себя. В голове — бесконечный поток вопросов: «Как это остановить? Как нас вытащить? Как заставить тело прекратить вот так бурно реагировать?». И ни одного ответа. Перекати-поле катается. Я взял его лицо в ладони и заставил посмотреть себе в глаза. — Джим, надо тормозить. Это всё очень плохо кончится. — Никто не узнает, — он скользнул щекой по моей ладони, коснулся губами кожи. — Никто не узнает, Драко. Так шептал моё имя, что по лопаткам бежали мурашки. — Дело не только в этом. Я не прощу себе. — Мне плевать. Ты же тоже чувствуешь? Вот это, — он высунул язык и прошёлся им по моему запястью. А меня можно было выносить из кабинета вперёд ногами. Весь мой профессионализм, весь здравый смысл, вся выдержка, все моральные устои, которых и без того было с горстку — всё горело к чёртовой матери. Джим лил бензин — я кидал спички. — Перестань сводить с ума, — голос меня не слушался. Две встречи. Всего несколько часов с ним наедине, и я поплыл, как малолетняя девчонка. Я себя не узнавал. Я всегда был холоден со своими партнёрами, никому и никогда не позволял вить из себя верёвки и запросто уходил, когда что-то не нравилось, бесило или смущало, но вот в этом пацане мне нравилось абсолютно всё (за исключением, конечно, даты в свидетельстве о рождении). Контроля во мне было ноль-целых-хуй-десятых. Потому что я чувствовал то, о чём он говорил — химию в венах, крепкий коктейль из взбесившихся гормонов. Притяжение. Пульсацию под кожей. Жар внизу живота. Каждая его капля превращала меня в психа. — Если думаешь, что я отвалю от тебя теперь, когда понимаю, что это взаимно, то ты идиот, — Джим улыбнулся. — Я так не думаю. Я вообще не думаю, блять, а должен бы! Я забрал у него свои руки, а на запястье всё ещё горел влажный след от его языка. — Чем дольше ты будешь сопротивляться, тем больнее будет потом, когда сломаешься. — Я не сломаюсь. У нас разница вдвое, Джим. — Скажи это мурашкам на своих руках и пересохшим губам. Да, стоило бы. Он видел, что со мной происходит. Джим прекрасно умеет чувствовать эмоциональное состояние людей, у него очень развита эмпатия, хоть он и никогда не сочувствует и не сопереживает, но распознаёт на пять с плюсом. С этим нужно было что-то делать, вот только в голову мне лезли одни хуёвые варианты. Я не хотел его отпускать. Просто не хотел — да, это все объяснения. А что вам ещё надо? Оправданий? Идите на хуй, не собираюсь я перед вами оправдываться — слишком много чести. Люди в принципе в своей жизни делают или не делают что-либо только по одной причине: хотят этого. Да, и вы тоже. Пораскиньте над этим мозгами на досуге, если можете — много интересного про себя узнаете. — Дай мне подумать. — Сколько? — До следующего сеанса. И встань с колен уже. Он поднялся и улыбнулся так чертовски обаятельно, что я сразу понял: ничего хорошего не надумаю. У нас оставалось ещё полчаса, и я постарался перевести тему на что-то простое и отвлечённое. Говорили о любимых книгах — так я узнал, что ему нравится «Повелитель мух», и, конечно, он был в лагере Джека. С тех пор к Джиму привязалось прозвище, которое для него служило тем же маяком, каким для меня было колючее «Дрэй». Следующие три дня я провёл на пороховой бочке: просыпался и засыпал с мыслями об этом мальчишке, да и спал в целом плохо, не мог себе кусок в горло затолкать и даже напился на выходных вместе с Блэйзом в баре, а на все его вопросы, с чего так активно накидываюсь, отвечал матом. Мы встретились снова. В третий раз. Всё ещё в моём кабинете. — Ну что, подумал? — это был первый его вопрос мне на том сеансе, вместо приветствия. Я думал. Все три дня. И пришёл лишь к тому, что хотел видеться, а сеансы — лучший предлог из возможных. Если бы отказался от работы с Джимом, но предложил встречаться тайком, оказалось бы ещё более подозрительно. В конце концов, к мальчишке приставили бы нового колдопсихолога, и тогда нас бы точно раскрыли. Я не мог этого допустить. Уже говорил вам, что гондон, не надо удивляться. Вы же хотели правду? Вот вам правда. Я тупо не смог от него отказаться. Однако, к счастью или к сожалению (тут уж как посмотреть), от ответа на вопрос меня спасло лицо этого мальчишки. Перебитое. Губа была разбита, чёлка прикрывала фиолетовую гематому на лбу, на скуле цвёл синяк. Я смотрел на следы физического насилия с первых секунд его появления в кабинете и в тот момент зацепился за возможность удачно перевести тему. — Кто это сделал? — кивнул на его лицо. Джим закатил глаза и скрестил руки на груди, явно недовольный вопросом. Но ответил всё-таки. — Отец. Я не ночевал дома, мы посрались — рядовая фигня, ничего нового. — Почему ты не ночевал дома? — Тусил с друзьями. Пил. Думал о тебе. Не хотел идти домой. Не бери в голову. — Я не могу не брать это в голову, Джим. Синяки только на лице? — Нет. Злость зарычала у меня под рёбрами. Я читал про фибромиалгию в личном деле, и сама мысль о том, что Орсон поднимает на сына руку, зная, что тому даже попросту с силой сжатые пальцы могут причинить боль, которую здоровому человеку сложно представить, отдавала рвотными позывами и превращала меня в чудовище. Я был уверен, что отец бьёт Джима, но когда прозвучало первое подтверждение вслух, моя реакция оказалась чересчур яркой. Я был по уши в ледяной вишнёвой коле. Не знаю, может, если бы не увидел синяков, мы продержались бы дольше. Или и вовсе не дошли бы никогда до раздеваний. А, может, это не имело никакого значения, и мне просто нужен был повод прикоснуться к нему. Телесная терапия обычно нужна, чтобы убрать блоки в теле клиента. Люди часто не замечают за собой неосознанные нервные тики, обыкновение сжимать челюсти до головных болей, привычку грызть ногти или губы, дёргать ногой или даже сутулиться — всё это есть следствие психологических проблем, и я работаю и с головой, и с телом, и с причиной, и со следствием, чтобы вернуть клиентам свободу и контроль над собственным телом. Но, как уже говорил, с Джимом всё было впервые. И впервые я использовал телесную терапию не по назначению, потому что убирать синяки от побоев пьющего отца — уж точно не работа колдопсихолога. — Показывай. — Ты шутишь? — он вскинул брови. — Я с тобой хоть раз шутил? Показывай. Я смотрел на него в упор, а он сверлил меня своими голубыми глазами в ответ, верно, думая, что испытываю или проверяю, но я просто хотел увидеть. Вскормить свою злость, взрастить в груди и сделать всё, чтобы на теле этого мальчишки не появилось больше ни единого синяка. — Так и скажи, что не терпится меня раздеть. — Если скажу, ты покажешь? Он склонил голову набок и бросил мне вызов усмешкой. — Да. Считай, это плата за представление. Я принимал все его вызовы с лёгкостью. Всегда. И он принимал мои. Мы тогда уже играли вот так: бросали друг другу теннисный мячик из слов и взглядов, проверяя границы дозволенного, и каждый раз эти границы только расширялись. Лишь спустя полгода понял, что границ этих и не было никогда, хотя и старался их чертить. Отчаянно. — Раздевайся. Я хочу на тебя посмотреть. Он снял бордовую толстовку. Я встал и жестом попросил его подняться. Мы стояли друг напротив друга, и у меня в горле ком разрастался, пока Джим позволял осматривать тело. Ужасающие синяки на рёбрах и на плечах. Точки от игл на сгибах локтей. Поперечные шрамы на предплечьях — неглубокие, уже зажившие, и на том спасибо. Меня перетрусило. Я видел шрамы у многих детей, и они иногда даже трогали за то живое и человеческое, что ещё оставалось, но вот на этом теле… особенно гадко оказалось. Захотелось убить этого ублюдка — его горе-папашу. Я бы раздавил каждого родителя, который считает себя имеющим власть бить собственного ребёнка. Одно дело — когда подростки дерутся на улицах или в школе, но совсем другое — когда они не могут быть в безопасности в стенах родного дома, рядом с самыми близкими с людьми. С людьми, которые, сука, должны их защищать, а не избивать и запугивать. А потом они удивляются, почему ничего не знают о своих детях, почему собственные чада не могут им доверить даже самых тривиальных и безобидных вещей, а вещи эти обязательно происходят. И когда они попадают в беду (оказываются жертвами насилия, употребляют наркотики или даже убивают человека), к кому им идти? С кем поделиться? Уж точно не с человеком, который их пиздит. Однако рвотные позывы от синяков на теле Джима оказались не самым ужасным из того, что я почувствовал в те минуты. Я находил его невероятно красивым. Острые эти ключицы, на удивление крепкие мышцы на сухих руках, рисунки вен на предплечьях, рельеф пресса под тонкой кожей на животе. Я перестал дышать. — Нравится? — он не насмехался: просто констатировал факт, просто хотел знать. И мне пришлось облизать пересохшие губы, чтобы вернуть себе возможность говорить. — Ты очень красивый. Но вот это… Я кивнул на фиолетово-синие пятна на его рёбрах. Джим отвёл глаза, посмотрел куда-то в стену. — Ерунда. — Не ерунда. Тебе больно, — я медленно подошёл ближе. — Я привык к боли. Она напоминает о том, кто я есть. — И кто ты? — ещё пара шагов вперёд, и я оказался к нему почти вплотную. — Ошибка. — Дурак, — я взял его за подбородок и повернул к себе. Он посмотрел мне в глаза и немного расслабился. — Ты даже не представляешь, как важен для этого мира. — Мне было бы достаточно оказаться важным для одного человека. Мы говорили почти шёпотом, и я чувствовал, как ускоряется его сердцебиение. Почему мы позволяем гениальным людям чувствовать себя ничтожествами, а идиотам и мудакам — подниматься на пьедесталы, держать в руках власть и собирать урожай из любви? Этот мальчишка заслуживал всего, о чём пожелает. И если он хотел быть важным для меня… что ж, он уже был. — К тебе когда-нибудь применяли телесную терапию? — Нет. — Это лечение прикосновениями. Я соберу магию в своих руках, прикоснусь к тебе и уберу боль в зачатке, в первопричине. Если ты позволишь. Он переваривал моё предложение. Потом пожал плечами, как будто ему было всё равно. — Делай. Мне это непросто далось. Отпустил его лицо, держал пальцы над его кожей на рёбрах и чувствовал, как он дрожит, но не от страха, а от предвкушения. Кинк на руки, да, помнил это. Коснулся синяков — заискрило мгновенно, но я затолкал свои реакции подальше. Собрал потоки магии на кончиках пальцев, провёл подушечками по коже, и синяки растворились. — Ох, блять… — он рвано выдохнул и едва не свалился на колени. В падении Джим успел ухватиться пальцами за мои плечи — я подхватил, придержал и медленно довёл до дивана. Его било крупной дрожью, трясло всего, как в лихорадке. Неожиданная реакция: обычно клиентов размазывает теплом, но с ног вот так не валит. Я всерьёз запереживал. Сел рядом с ним, положил руку на плечо. — Всё нормально? Его пустой взгляд плавал по комнате. Через несколько долгих секунд он проморгался, помотал головой и посмотрел на меня. — Что ты со мной сделал? — Просто вылечил гематомы. Обычно отклик на телесную терапию немного иной, — я нахмурился. — Можешь описать, что почувствовал? — Я не… — он осёкся на полуслове. — Сложно объяснить. Можно ещё? — Ещё? — я нервно усмехнулся. — Твоя реакция как-то не содействует тому, чтобы повторить. — Драко, посмотри на меня. Какая у меня, по-твоему, реакция? Я вгляделся. Расширенные зрачки. Приоткрытые влажные губы. Дрожь во всём теле. Грудная клетка быстро расширяется и сужается. То, что я поначалу принял за страх от воздействия магии, оказалось возбуждением. — Ещё, — он потянулся ближе, схватил меня за руку и крепко сжал пальцы. — Хочу ещё. Сделай это со мной ещё раз. Он так это прошептал, что у меня самого сбилось дыхание. Пошло. Грязно. Как будто умолял взять его на этом диване — вот такая параллель нарисовалась. Но я к тому моменту уже спятил. Мозг подавал сигналы sos, вот только услышать их было некому. Я поднял правую руку, левой всё ещё наслаждаясь давлением цепких пальцев, и коснулся его скулы, чтобы убрать оттуда синяк. И стоило магии лизнуть его кожу, как Джим выгнулся навстречу и застонал. Протяжно, громко. Я порадовался, что в арендуемом мной для сеансов кабинете отличная звукоизоляция, чтобы клиенты могли орать и плакать без страха, потому что если бы кто услышал вот эти звуки, выводы нарисовались бы сами собой. Он весь покрылся мурашками. И я вместе с ним от этого блядского стона. Джим выскользнул из-под моих пальцев и упал лицом мне в шею, мазнул по коже губами. — Блять, это нелегально. Ещё. Он прошептал это куда-то в ворот моей рубашки, и у меня перед глазами потемнело. Совершенно невозможная, непозволительная ситуация. Та часть Драко Малфоя, которая привыкла строить рациональные защитные стены, встрепенулась и принялась отбиваться. — Так, давай-ка притормозим, — я взял его за плечи и отнял от себя, пристально вглядываясь в лицо и пытаясь понять, откуда вообще взялась такая бурная реакция. Разобрался уже позже, конечно. На то было сразу две причины. Первая — фибромиалгия. Болезнь умножала любую боль Джима как минимум на три, но она же умножала кайф, потому что истоки крылись в нервной системе, и на неё же воздействовали энергетические волны. Вторая — я сам. То, что происходило между нами с первой же встречи, имеет в науке довольно мало обоснованных подкреплений, у любви и влечения как явлений скупая доказательная база, потому что физиологию можно исследовать конкретно, как взаимосвязь между выработкой гормонов, биологическими процессами и даже механизмами эволюции, а вот психология — наука неточная, и объяснить, почему конкретные люди вызывают в нас конкретные эмоции, довольно сложно рационально и объективно. Мы не можем это контролировать. Я не мог этого контролировать. Пытался, раз за разом, когда он смотрел на меня своими безумными, пьяными от влечения и любви глазами, но все мои стены сыпались стеклянным крошевом под ноги, делая меня слабым перед обаянием этого волчонка. — Драко, сделай. Сделай ещё. Пожалуйста. — Джим, подожди, дай мне переварить. — Что ты хочешь? Что хочешь за это? — он говорил быстро, сбивчиво, жадно тянулся ко мне, и я, разумеется, провёл очевидную параллель со всеми его зависимостями, мгновенно понимая, что сам стал одной из них. — Ничего. Время только дай, я не сталкивался с такой реакцией раньше. — Так не у всех? — Нет, не у всех, — я взял его дрожащие руки в свои и согрел в ладонях. — Ни у кого на моей памяти, на самом деле. — Отлично, — Джим откинул чёлку со лба. — Так изучай. Я твой эксперимент, буду подопытным кроликом. Нормально? Давай. Он тоже ко мне подход нашел, причём очень быстро. Да, это сработало: я сдался. Выдвинул только одно условие. — Расскажи, что ты почувствовал. Он усмехнулся. Взял мою руку в свою и быстро, пока я не успел осознать, положил ладонь себе на ширинку. Он был возбуждён. Чертовски сильно, крепко и твёрдо. Надавил сильнее, и его плечи покрылись мурашками. Я чувствовал горячую пульсацию под пальцами даже через грубую ткань его джинсов. — Блять… — Джим выдохнул это слово с облегчением. Да. Блять. Мы в полной жопе. Я убрал руку с его паха. Любой случай в практике терапевта — это всегда опыт, и я пытался тогда убедить себя, что мне нужен этот эксперимент для более глубокого понимания механизмов работы собственных способностей, ведь никогда прежде они так себя не проявляли. Вот только тогда это было оправдание, но сейчас я не оправдываюсь — отрефлексировал давно. Джим первый это начал. А я подхватил. Да, вот такое я говно. И дальше что? Отрубите мне яйца? Да ради бога, уже расстёгиваю ширинку. Не забудьте заглотить у меня перед тем, как прикоснётесь к мошонке. Я поддался просьбам и стёр с его лица оставшиеся синяки. Мои пальцы скользили по его коже, и он стонал, задыхался, хватался за мои плечи и сжимал рубашку под пальцами с такой силой, что та затрещала. Хотите знать, встал ли у меня тогда? Да, пиздец как твёрдо. Удовлетворил ваше любопытство? Сколько раз на это подрочите, господа праведные? — Если ты сделаешь это ещё раз, я кончу. — Это угроза? — Просьба. Пожалуйста. Дай мне… У него язык заплетался, и, клянусь, хотелось подарить ему хоть весь кайф на этой грешной планете, но так далеко я не пошёл. По крайней мере, не в тот день. Положил руку ему на грудь, нащупал горячие потоки под кожей, собрал в клубок и вытащил. Оборвал. Возбуждение слетело с него, как тюль. Джим проморгался, нахмурился и зарычал на меня. — Что ты сделал? — Выключил. Хватит с тебя на сегодня. Он хотел было бросить в меня ещё что-нибудь колкое, но отчего-то передумал. Улыбнулся, как дьявол, обнажая белые клыки. — «На сегодня»? Так мы повторим это? — Только если в качестве эксперимента. — Боже, ты просто подарок. — Это вряд ли. Скоро убедишься, что я — то ещё наказание. Одевайся. — Мне нравятся эти перспективы в твоих словах в любом случае. Да, перспективы были. В моей голове не нашлось ни единого допущения, что мы разойдёмся, тем более после вот такого. Как видите, я не совращал Джима — он первым начал эту игру. Да, я ответил, и за это перед вашими святыми душонками без единого греха извиняться не собираюсь. Я не заставлял его полюбить меня, не принуждал к близости, не менял его сознание. Я сделал только одно — поддался. И если вы всё ещё хотите меня осуждать, прямо сейчас представьте самую большую любовь в своей жизни и вообразите, что этот человек хочет вас поцеловать. Искренне, страстно, как будто кроме вас не существует никого на этой планете. Вы должны сказать «нет». Просто так, без объяснения причин, вы должны взять вытолкать этого человека за дверь. Сможете? И, как видите теперь тоже, Джим не манипулировал, не угрожал, не добивался меня. Он просто был честен. Четвёртая правда в том, что мы одновременно упали друг в друга и не смогли сказать «нет». Всего лишь. Никакой сложной истории. Просто два человека не смогли сопротивляться разнополярным магнитам, вживлённым в грудные клетки.

Правда пятая

Настоящей точкой невозврата в этой истории стало одно-единственное слово. Солнышко. Мы установили три сеанса в неделю: вторник, четверг и суббота. Стандартная практика для новых клиентов — со временем я урезаю до двух дней или даже до одного, когда им становится лучше, но с Джимом произошло наоборот. Мы лишь увеличивали количество встреч. Однако мы никогда не общались по привычным для меня сценариям. Уже на четвёртой нашей встрече, стоило только открыть дверь, он в коридоре молча прыгнул ко мне в объятия. И моя коллега, которая с чашкой чая в этот момент направлялась в соседний кабинет, окинула нас тёплым взглядом и понимающей улыбкой. Она потом подошла ко мне и сказала: «Так здорово, что мы помогаем детям чувствовать себя лучше, правда ведь? Родители порой не могут их даже обнять, а у кого-то и вовсе отсутствуют. Чудесно, что есть мы. Я чувствую, что делаю что-то важное». Я с ней согласился. А что надо было сказать? Что Джим меня обнял не в благодарность за проработанные травмы, а с желанием получить новые? Я поспешно закрыл дверь и прижал волчонка к себе. Дышал его запахом, зарывался носом в волосы, скользил ладонями по лопаткам и ненавидел себя за то, что творил, и его — за то, что он творил со мной. — У тебя сердце колотится, — прошептал Джим мне на ухо. — Я соскучился, солнышко. Вот этот день можно было официально обводить в календаре как тот, в который всё полетело в ебеня. Потому что я признался себе окончательно, что не отпущу этого мальчишку. Выражаясь его же словами, таскался бы за ним повсюду, один хер искал бы встреч и думал, думал, думал о нём, пока с ума не сойду и меня не скрутят в белый халат. И именно в тот день появилось это слово. Солнышко. — Я тоже скучал. Мне так тебя мало. Мы оба приняли это как нечто естественное. Ну, Джим так точно. Он получил от меня взаимность, хотя я и пытался сопротивляться самому себе, но этот мальчишка слишком умный, чтобы воспринимать мои глупые потуги всерьёз. Я отпустил его и провёл рукой по мягким русым волосам. — Нам нужно установить правила. — Подпишу кровью всё, что ты потребуешь. И мы действительно договорились. Я сидел на диване, а он лежал поперёк, закинув ноги мне на бёдра, пока я массировал его щиколотки, и мы обсуждали, как планируем справляться с новым положением вещей. Я признался, что мне нужны наши встречи. Нужен ОН. Он готов был принять любые правила, лишь бы оставаться рядом. Моим главным условием было отсутствие поцелуев в губы и секса. Его главным условием — наличие тактильного контакта, искренность и честность. — Ты запрещаешь мне поцелуи только в губы? — он сел мне на бёдра и вжал в спинку дивана. Смотрел в глаза из-под мягкой чёлки, и я впервые позволил себе тогда запустить руку ему под толстовку, пересчитать рёбра. Он рвано выдохнул, изогнулся и покрылся мурашками. — Да. — Это значит, что я могу целовать тебя куда угодно, кроме губ? Я хотел бы позволить нам обоим большее, но не мог перешагнуть через черту, которую сам же нарисовал. Как будто именно поцелуи в губы могли превратить меня в монстра. Смешно, учитывая всё остальное, что мы себе позволяли. Однако это правило осталось и не нарушалось долгое, очень долгое время. — Ты спешишь, Джек. — Твои пальцы у меня под одеждой. Кто из нас спешит? Он опустился к моей шее и поцеловал. Сначала едва коснулся губами, но уже скоро распробовал вкус — прошёлся по коже языком, грубо укусил и засосал так, что у меня перед глазами разноцветные вспышки заплясали. Я откинул голову назад, отдаваясь ему на растерзание, и он впивался в меня, ёрзал бёдрами на бёдрах. Я даже не заметил, как он расстегнул мою рубашку. Опустился ниже. И оставил целую вереницу засосов и укусов, которые с тех пор стали привычным делом. Я никогда не стирал их — прятал под воротом чёрной водолазки, но хранил вместе с нашим маленьким секретом. Тело не слушалось. Я выгибался навстречу, дышал через рот, кайфовал от ощущения его губ на своей шее, гладил его кожу и терял ощущение реальности. Моей работы, его возраста, сотни ограничивающих убеждений — ничего этого не существовало, когда он вот так садился сверху и сводил меня с ума своим запахом и рвением. — Джим… — я попытался остановить его, но вышло слабо. — Нам нужно стоп-слово. — Нам? — он оторвался от моей шеи и заглянул в глаза. — Или тебе? Да, мне. Это слово с самого начало было определено только для меня, на самом деле. Я тормозил им Джима лишь потому что знал: если зайдёт слишком далеко, сам остановиться вряд ли смогу. И он всегда уважал это. — Давай договоримся, — я провёл ладонью вдоль его позвоночника и запустил пальцы под джинсы, тут же получая в награду тихий стон, — если я говорю «грань», ты останавливаешься. — По рукам, если не будешь злоупотреблять. Так у нас появилось стоп-слово, которое Джим по отношению ко мне использовал от силы пару раз, причём никогда не по назначению. Я же прибегал к нему довольно часто, потому что моя ледяная, натренированная выдержка трещала рядом с этим волчонком по швам, как старая пожранная молью тряпка. В каждую встречу мы кутались друг в друга, много разговаривали. Иногда я сводил новые синяки с его кожи, закипая от гнева, пока он стонал мне в шею и кусался, а меня било крупной дрожью, и я вновь и вновь раздвигал границы. Я обрёл смелость касаться его без повода, рассказывать о себе, искать в нём поддержку, и он давал мне всё, даже не было нужды просить. Ещё до того, как нас связало магией, Джим чувствовал и понимал меня так, как никто до него. Там же у меня появилась привычка просить его лапки, когда становилось особенно хуёво. Так прошёл месяц. Я узнал обо всех его похождениях, о каждом приходе, обо всех, с кем он трахался по собственной воле или за деньги, о торговле наркотиками, об убийстве человека… И о его девушке, Зои, я тоже узнал. Это был день, когда я пришёл в Тринити в конце сентября, чтобы познакомиться с директором и сообщить, что я — новый психолог Джима. Увидел их в коридоре зажимающимися у шкафчиков. Джим держал Зои за талию, она игриво рисовала тонкими пальчиками узоры на его груди, а меня так переебашило от одной этой картины, что не смог перебороть позыв подойти ближе. Я ревновал. Зверски. Мы познакомились. Зои смотрела на меня с подозрением, потому что стоило мне оказаться рядом, как Джим её тут же отпустил, повернулся ко мне, и глаза у него заблестели. Он даже не моргал, как на божество пялился. Зои — не глупая девочка, она сразу всё поняла. Начала на меня рычать. — А вы не слишком молоды для психолога? — Со мной можно на «ты». И я старше, чем выгляжу, Зои. — На улице дождь. Почему ты в очках? Блатным и ночью солнце светит? — Прекрати, принцесса, — осадил подружку Джим. — А почему ты так за него вступаешься? Я твоя девушка вообще-то. — Ты наезжаешь без повода, успокойся, — он уже откровенно рычал на неё в ответ. — Всё нормально, Джим. Девочка просто увидела во мне конкурента, это смешно. — Думаешь, это смешно, ублюдок? Смешно запускать свои руки мальчикам в трусы? А смешно будет, если я расскажу об этом директору Беллу? — Смешно, что ты вообще делаешь такие выводы. Как доказывать собираешься? Даже интересно послушать. Она хотела ещё что-то сказать, но Джим осадил её. — Заткнись, Зои, не испытывай моё терпение. Он схватил меня за руку и потащил вон из школы, пока девчонка сверлила наши спины взглядом. Умная, красивая, хорошая девочка. Далеко пошла бы. Жалко её — не заслужила такой судьбы. Но тогда я не знал, конечно, что нас всех ждёт, а потом ревновал дико. Было ли мне от себя тошно? Ещё как. Я предпочёл бы этого не чувствовать. Но мы не выбираем. Я не выбирал влюбиться в этого мальчишку. Я не выбирал ревность. Я не выбирал вставать между ним и хорошей девочкой, с которой он мог бы быть счастлив. Мы остановились за школой. Джим закурил. Я огляделся, проверяя, что рядом никого, и позволил ему сбросить напряжение с помощью никотина. — Ты что творишь, Дрэй? Ревность? Серьёзно? — Оказывается, я не могу смотреть, как кто-то тебя лапает. Он задумался. Смотрел на меня пристально, искал что-то за тёмными стёклами очков. А потом чётко обозначил: — Я брошу её. Я тяжело вздохнул и скрестил руки на груди. — Нет, солнышко. Ты достоин нормальных отношений. — Я не хочу больше никаких отношений. Я хочу только тебя. И мне не надо, чтобы ты вот так подкидывался, видя меня с какой-то девчонкой, — он взмахнул рукой, пепел с сигареты полетел на траву. Потом успокоился, выдохнул, сделал ко мне шаг и поправил ворот моей рубашки. — Я твой, Драко. Мой. Стал ли я с этим спорить? А сами как думаете? Я хотел его себе. Целиком. И он мне себя отдал. Выбросил сигарету, обнял меня и мазнул губами по скуле. — Ты сексуально ревнуешь, но я не хочу дарить тебе такого рода эмоции, Драко. Они расстались с Зои в тот же день. Она закатила истерику, быстро сложив два и два: её парень влюбился в психолога, и психолог этот давал надежду на что-то большее. Но Джим твердолобый: если что вбил себе в голову, то хер убедишь в обратном. Зои пришлось смириться. Она умоляла его остаться хотя бы друзьями, и Джим пошёл на это. Стало ли мне спокойнее? Ещё как. Выводы уж сами сделайте хотя бы здесь. Нам обоим было так хорошо от того, что можем хотя бы просто разговаривать. На сеансах мы были скорее как два старых друга, которые встретились обсудить что-то. Джим сам очень много спрашивал, хотел узнать меня. Мы обсуждали любимые фильмы, музыку, книги. Говорили о его друзьях. Говорили о моём прошлом. Обсуждали особенности работы моей магии. Я рассказал ему про своё путешествие в Россию, показал любимые песни и поэзию, а он просил читать ему на русском. Мы почти не вели терапию в привычном её понимании — просто разговаривали по большей части. Иногда я так делаю, когда клиентам действительно нужно всего лишь общение, но для этого хватает одного сеанса, а потом мы возвращаемся к работе. С Джимом… Мы как будто были знакомы всю жизнь. И это удивительно, потому что обычно люди тупые, как пробковые деревья, да взять вот хотя бы вас — приходится пояснять очевидные вещи, которые Джиму, например, пояснять не надо было никогда. И обычно человеческий идиотизм вызывает во мне скуку, желание зевнуть, выйти из комнаты, а порой и вовсе агрессию, если меня решают донимать тупыми вопросами, чем вы и занимаетесь последние дни. Вот почему таким удивительным было то, как легко я сошёлся с подростком. Количество общих тем для разговоров у нас оказалось нескончаемым, с ним всегда было интересно. Он сам рассказывал мне вещи, о которых я даже не задумывался и не был в курсе: утраченные языки, культуры древних цивилизаций, принципы работы чёрных дыр, особенности устройства космоса. Он приносил книги, которые я никогда не читал. Мы читали их вместе и могли обсуждать на уровне глубоких смыслов, которые автор заложил между строк, даже на равных спорить. Мы могли поставить фильм на паузу и обсудить угол обзора, который выбрал оператор для демонстрации мизансцены. В общем, у нас оказалось много общего, мы друг друга понимали. Он не был психологом, у него не было волшебных глаз, но он всегда всё обо мне знал и видел ясно, насквозь. Ему даже не нужно было объяснять мои реакции — он знал им всем названия. Он с удовольствием читал книги, которые я приносил, и задавал отнюдь не глупые вопросы, ответы на которые мне приходилось даже искать и обдумывать. И даром, что он ругался матом, дрался за гаражами, приходил на встречи часто с алкогольным шлейфом и стойким запахом сигарет, а воспитала его улица. Джим вполне мог бы быть вторым Цукербергом или Малевичем — перевернуть поколение, его мозг способен на открытия. И я собирался сделать всё, чтобы этот мозг работал, а не покрывался пылью. Я ненавидел Орсона за дохуя вещей, но была одна-единственная, за которую оказался благодарен. Тринити. Не знаю, как этот насквозь пропитанный спиртом придурок додумался отдать сына именно в эту школу, но то было лучшее решение в его бессмысленной муравьиной жизни. Наверное, какие-то остатки собственного желания творить заставили подать документы именно туда, а заодно и учить сына рисовать с самого детства, едва он вообще карандаш в руках научился держать. Порой в Орсоне всё-таки просыпались отцовские чувства. Жаль только, что чувства к жене, пусть и мёртвой, всегда были сильнее. И, может, потому он так кидался на Джима — мальчишка был слишком похож на мать. Я видел её колдографию — волчонок хранит её в старой потрёпаной книге «Маленький принц» на дальней полке в спальне, чтобы не смотреть часто, потому что больно. Русые волосы, красивая фигура, голубые-голубые глаза. Джим — вылитая Джейн. Один в один, копия. Но только внешне. Характером он весь, сука, в Орсона, и это бесило папашу, разумеется, до колик. Ох, боже, я как он — начинаю говорить про одно, а потом перескакиваю на другое. Тринити, да. Я счастлив, что Джим попал именно туда. Потому что в любой другой школе его гениальный мозг бы иссохся, мы бы потеряли невероятное достояние. Я пока не имею ни малейшего понятия о том, что именно Джим сделает для общества, но не имею и сомнений — сделает обязательно, причём также мощное, что его будут сравнивать с Ван Гогом или Достоевским по уровню влияния, не шутка. Просто нужно время — ещё лет десять-пятнадцать, и он раскроется. Однако этого бы никогда не произошло, если бы не Тринити. Если бы не я. И если бы не Гарри. Улица и наркотики забрали бы его у нас, и мы бы никогда не узнали, что он может сделать, и никогда бы не получили его подарков. И пусть меня в эту школу постоянно вызывают, как психолога, и пусть там куча придурков и петухов, которые поступили из-за денег, но преподаватели там действительно что надо. Особенно мистер Пристли, в котором Джим души не чает — вот кому я действительно желаю всего хорошего в жизни. За одного только Ричарда Пристли можно целовать двери Тринити и умолять директора Белла оставить Джима в школе. Я благодарен этому учреждению. И да, я благодарен Орсону за то, что он Джима туда отдал и дрочил за каждую хуёвую оценку, чего уж, потому что мы оба не могли допустить, чтобы его оттуда вышвырнули. Только когда появился Гарри со своими деньгами, готовый купить хоть всю Тринити вместе с крысами в подвале, я выдохнул с облегчением и почти перестал контролировать образовательный процесс. Мне и самому было приятно опереться на сильное плечо, которое, даже не спрашивая, чисто молча забрало у меня часть ответственности. Но про Гарри чуть позже. В моём кабинете появились чёткие отпечатки Джима — блестящие, бирюзовые. Обычно у сквибов нет такого эффекта, но вот у него следы искрились, как будто кто-то высыпал на краску банку серебристых блёсток. Поначалу я предполагал, что в нём может быть магия, но эта теория не закрепилась после исследований. Он просто был особенным. Возможно, он был особенным именно для меня — в конце концов, это я видел его следы вот такими. Я шутливо называл их отпечатками лапок, и Джиму это понравилось. Ни один клиент не оставлял столько следов, потому что ни один так не обживался и столько времени здесь не проводил. Джим стал чувствовать себя хозяином в моём кабинете. Начал курить при мне, а я не стеснялся курить при нём прямо на сеансах, которые уже тогда сеансами не были. Но там были и другие мелочи. Как когда он, наливая себе воды из графина на столе, наливал и мне тоже. Или как когда приносил мне книги почитать со словами «тебе понравится». Или как когда дарил мне стихи и рисунки — потрясающие. Мы стали близки. Очень близки. С каждым днём мои чувства к этому волчонку становились крепче. Он знал, что нравится мне, что я хочу его, и пользовался этим. Начал дразнить. Небрежно касался моей руки подушечками пальцев, когда заходил в кабинет. Облизывал губы, когда смотрел на меня в упор. Вытягивался в кресле или на диване, как кот, и протяжно стонал, типа от расслабления после тяжелого дня в школе, хотя на деле просто знал, что мне ласкают уши эти мурчащие звуки, и внизу живота у меня от каждого появлялось ноющее, давящее ощущение. Я уже говорил, что во мне будто живут два Драко Малфоя, и случались дни, когда я особенно стремился держать дистанцию — Джим тонко чувствовал подобные настроения и принимал их, как вызов, с упорством тарана принимаясь пробивать стены. — Перестань так делать, — зарычал я из своего кресла. — Как? — он выгнул бровь. — Ты знаешь, как. Тогда он посмотрел на меня из-под полуприкрытых век, вытянулся на диване, прогнулся в спине, положил одну руку себе на грудь и повел ладонью ниже, к ширинке, а второй скользнул к лицу. Приоткрыл рот, высунул язык, облизал два пальца, откинулся затылком на подлокотник и протяжно застонал. Я оскалился на него, пытаясь усмирить пчёл под кожей. — Дрянь. Он застонал ещё раз, глубже проталкивая пальцы в рот и закрывая глаза. — От того, что ты это делаешь, ближе мы не станем. Он проигнорировал. Положил ладонь себе на ширинку, сдавил очевидно напряжённый член через джинсы. И снова простонал. Слюна блестела на губах и стекала по подбородку. Сучонок. — Джим! Новый стон, придушенный пальцами на языке. Вот там только до меня дошло, что он откликался на мой голос, на каждое слово. Я глубоко вдохнул, встал с кресла, подошёл к нему, схватил за запястье и вырвал его пальцы это рта. Наклонился к лицу, с силой сжимая руку (наверняка до боли, но не особо контролировал). — Прекрати, — прошипел ему в лицо. На этом он уже засмеялся и посмотрел на меня своими блестящими голубыми глазами. — Назови меня так ещё раз. Дрянью. Я наклонился ближе. Ещё крепче сжал его запястье. И прошептал в губы. — Дрянь. — Трахни меня. Он задохнулся желанием на этих словах, а меня так подкинуло, что я едва не нарушил собственный завет и не сорвался на его губы. Джим умел давить на болевые точки. У меня потом ещё неделю в голове пульсировало это «трахни меня». Да и не только в голове. У меня есть проблемы с контролем гнева — это известно давно, и я прорабатывал со специалистом, но лучшее, до чего дошёл — это закрыть в себе злость за семью замками. Переношу агрессию в спорт, в секс, даже ездил на специальную площадку орать и бить вещи, но это не особенно помогало. Агрессия во мне находит порой весьма странные выходы. Только с Гарри я перестал постоянно подкидываться от ярости по любому поводу. Может, как и Джим, всегда просто хотел, чтобы меня любили. В общем, я сделал то, что сделал, потому что разозлился. Но продолжил уже потому что этот мальчишка был сладким, горячим, и меня к нему пиздец как тянуло. Я поднял запястье Джима к своему лицу. Забрал в рот его ещё мокрые пальцы. И думал: «Блять, я бы его всего облизал». И его слюна оседала на моём языке, и я сосал его пальцы, кружил вокруг них языком, втягивал в себя. Когда Джим отошел от тотального охуевания, сам протолкнул их глубже мне в рот. Я сел ему на бёдра. И мы делали это ещё какое-то время — грязно, пошло. Зато хоть немного насытило, хоть каплю отпустило. Я положил руку ему на грудь и вытащил его пальцы из своего рта. Он приподнялся на локтях и потянулся ко мне. Поцеловать. У меня сердце сжалось, пепелище здравого смысла запротестовало. Я положил два пальца ему на губы. — Этого не будет. Мы договорились, помнишь? — Ты шутишь? — он не на шутку разозлился. У Джима тоже пиздец какие проблемы с гневом, вот только без попыток спрятать. — Ты только что трахал себя в рот моими пальцами, но поцеловать я тебя не могу? — Именно. — Почему? — Потому что мы договорились: никаких поцелуев, никакого секса. Ты принял эти условия. Мне тяжело, Джим. Это очень, очень сложно. — Нихуя сложного, — он мотнул головой. — Я хочу, Драко, я теку по тебе, как тварь. Я ради тебя девушку свою бросил, ёбаный в рот! И ты хочешь — хватит отрицать. — Не отрицаю. Хочу. Но я свои хотелки затолкаю себе же в задницу, потому что ещё не до такой степени превратился в животное. Этого не будет. — О, так ты правильный, да? Тогда почему держишь меня рядом с собой? — в тот день он впервые начал кричать на меня и плеваться словами. Брыкался подо мной, но я крепко держал за плечи и сжимал коленями его бедра. — Почему мы встречаемся? Почему общаемся? Потому что ты хочешь! Меня, со мной, на мне, в меня… — Джим! — ТЫ СРАНЫЙ ЛИЦЕМЕР! — он ударил меня в грудь. — ТЫ ОСТАВИЛ НАШИ ВСТРЕЧИ, ТЫ ИСПОЛНЯЕШЬ ВОТ ТАКУЮ ХУЙНЮ, НО ПОЦЕЛОВАТЬ… Я не выдержал его крика: нужно было успокоить и его, и меня. Упал на него сверху, грубо укусил в основание шеи и до боли сжал в объятиях. Он замер и перестал орать. С тех пор мы часто ругались, в основном как раз на эту тему. И Джим был единственным, с кем я не стеснялся проявлять полный спектр эмоций. Именно после этого случая наша агрессия выплёскивалась друг на друга, мы не боялись порой причинить боль, чтобы заглушить ей желание. Он зашипел, когда я прикусил сильнее. Я запустил пальцы ему в волосы и потянул. Отстранился, заглянул в лицо. — Ты прав: я лицемер, я должен был сразу это всё обрубить, но смотрю на тебя и не могу… — я помотал головой и ослабил хватку. Повторил слова Джима, которые он сказал мне ещё в самом начале. — Дышать не могу. Есть не могу. Спать не могу. Каждый чёртов день жалею, что взял в руки папку с твоим личным делом. Со мной такого никогда не было. Дай шанс хотя бы не скатываться в тотальное безумие, потому что я и без того уже чувствую, что достаточно ёбнулся. Он долго молчал. Я глубоко дышал его запахом и медленно успокаивался. Выпутался из его волос, провёл подушечками пальцев по лицу. Нежно. Если честно, понятия не имел, что на подобные касания вообще способен. — Драко, мне плевать, что у нас разница в возрасте — никого это ебать не должно. А если ты считаешь, что испортишь меня, так я даю тебе амнистию. Это озвученное, активное согласие: я хочу, я готов. Ты всё равно не сделаешь меня грязным — я уже плохой мальчик. Сделай меня своей дрянью. Демоны во мне снова подняли головы. Слова были самым мощным оружием Джима — вы сами убедились, как ловко он с ними управляется, как красиво и дьявольски больно умеет бить в чувствительные точки. Я снова прильнул к его шее. — Ты очень плохой мальчик. — Тебя это заводит, — он забрался руками мне под водолазку. — Зверски заводит, солнышко. Но ещё раз: настоящих поцелуев не будет. — Ты мазохист. — Однозначно. Поднимись. Да, я действительно мазохист. После неверного выбора на войне привык себя наказывать — это тоже часть того, второго Драко Малфоя. С этим мальчишкой хотелось быть рядом, хотелось получить от него всё — от разговоров по душам до секса — но я сам повязал себе на щиколотки кандалы и тащил их. То было моё наказание. Смотреть, но не трогать. Хотя… я трогал, конечно. Но поцелуи и секс всё ещё оставались под запретом. Как будто пытался сохранить хоть какую-то разумную часть себя. Изощрённый акт аутоагрессии. Я поменял нас местами. Лёг на спину, он устроился сверху, и я обнимал его, пока он утыкался носом мне в ключицы. — Тебе так легче? — спросил он тихо. — Да. Давай ограничимся этим, пожалуйста. Не трави меня. — Постараюсь с тобой понежнее. — Спасибо. Не заметил, как мои руки оказались у него под футболкой. Чертил линии на его лопатках и пояснице, и он был такой тёплый. Проклятый запах колы, вишни и сигарет бил в нос. На всю жизнь его запомню. Даже сейчас могу ярко представить, воспроизвести, как настоящий. — Почему ты такой охуенный? — он едва не мурчал в моих руках. — А ты? Откуда ты вообще взялся на мою голову? — Если бы я знал, что для встречи с тобой нужны две условки, получил бы их раньше. Я засмеялся. — Не вздумай всхлопотать третью. — Шутишь? Не в моих интересах оказаться в колонии — тебя там не будет. Я прижал мальчишку к себе и зарылся носом ему в волосы. — Джим, ты правда хочешь, чтобы мы виделись? Вот так. Как сейчас. — Нахуя ты задаешь вопрос, ответ на который знаешь? — Мне нужно подтверждение. — Активное согласие? Да. Тысячу раз «да». — Тогда пусть наши встречи хотя бы приносят позитивные плоды. Мы будем работать. Специфично, но тем не менее. — Типа твоя терапия действует? — он усмехнулся и потёрся о мою щёку своей. — Типа. Давай попробуем. Без наркотиков. Без краж. Без насилия и агрессии к окружающим или к себе. Побудешь для меня хорошим мальчиком, солнышко? — Я для тебя буду кем угодно, Драко. Так и было. Сеансы не были классическими, но работа, тем не менее, велась. Мы общались, я проводил исследования, применял магию. Джим открывался, выполнял задания, был откровенен и действительно старался. Ради меня. В октябре я погрузил его на второй уровень своей магии. Уже на той же неделе — на четвёртый. Спустя ещё пару дней, на пятый. Джим был в восторге от новых этажей, хотя и испугался того, что происходит на третьем. Я подключил его к пятому, чтобы получить возможность следить за ним для своего же спокойствия. Сказал об этом прямо — Джим был не против, но взял с меня обещание без особой надобности на опускаться на третий и ниже. Переживал за меня. Он стал первым, кого я повёл так далеко. И это тоже помогало держать его в состоянии нормы, пусть и шаткой и неуверенной. Забавно, но сеансы и для меня стали терапией. Своевременно, ведь тогда же я перестал ходить к своему колдопсихологу, потому что боялся проболтаться. Однако Джим позволял мне выговариваться и даже сам часто спрашивал о моём состоянии. Плохо, конечно — мы менялись ролями в такие моменты, но на фоне всего остального кажется мелочью. Я позволил себе быть человеком. Вы понимаете? Или нихуя не понимаете, как обычно? Не специалистом, не колдопсихологом, не профессионалом. Я впервые после войны разрешил себе быть настоящим. Собой. Драко Малфоем, у которого тоже есть эмоции, чувства, желания, триггеры и травмы. Никто из друзей не мог предложить подобной поддержки, а вот этот мальчишка смог. Он принимал меня любым. А я принимал любым его, и ему тоже это было нужно. Нужен был кто-то взрослый и умный, но при том понимающий, не осуждающий, не читающий бесконечных нотаций. Кто-то, с кем можно было поделиться всем. Наши отношения никогда не вращались исключительно вокруг сексуальных желаний — в них были долгие разговоры, эмпатия, сопричастность, поддержка. И если мы вот так сблизились, это не значит, что наши встречи не давали никаких позитивных плодов. Вы-то все такие умные и думаете, что вам всё ясно: мол, я ублюдок, который совратил малолетку и вил из него верёвки. Но даже тогда, ослеплённый влюблённостью, которая свалилась и придавила бетонной плитой, я знал, что и как делать, чтобы вывести Джима к свету. Я записал его на собрания для несовершеннолетних волшебников-наркоманов, и это помогало в борьбе с зависимостью. Мои условия о том, что он должен держаться от веществ подальше, делали своё дело. Наши путешествия и телесная терапия помогали ему справиться с фибромиалгией, с желанием себя разрушать. Он меньше употреблял. Он стал реже драться в школе. Он перестал воровать. И он больше не стоял на улицах. Он даже стал менее сексуально разнузданным — половые контакты обрели бо́льшую избирательность, чаще ограничивались только оральными связями, да и в целом случались реже. Его средний балл вырос. Ричард Пристли не мог нарадоваться его успехам. Джим даже начал чаще писать и рисовать что-то более позитивное, не такое мрачное, как раньше. Беатрис готова была руки мне целовать за то, что пацан успокоился, перестал ввязываться в неприятности, а из Тринити больше не приходили уведомления о проступках. Да, это работало. Побочный эффект от нелегальных и двусмысленных встреч оказался позитивным, и я делал максимум, чтобы так оставалось. Так я всё ещё мудак в ваших глазах? Пусть так. Но со мной этому мальчишке становилось легче. За два месяца с нашей первой встречи Джим не вляпался ни в одну грязную лужу. За исключением меня самого. Итак, пятая правда в том, что невинное слово, которое мы сделали грязным и липким, имело власть над нами обоими. Позже оно возымело власть и над Гарри. Солнышко. Одно слово, чтобы сказать «я люблю тебя». Одно слово, чтобы показать окружающим, как мы близки. Одно слово, которое заставило плохого мальчика хотя бы попытаться стать хорошим ради того, кто его говорит. Одно слово, чтобы обнять, поцеловать и успокоить. Одно слово, чтобы не забывать: настоящая дрянь — это я сам.

Правда шестая

Орсон всё знал. Джим говорил в своём дневнике, что его отец не догадался о том, что происходило между нами, но это не так. Орсон был мудаком, но не идиотом. Он знал. И я знал, что он знал, но никто из нас не говорил Джиму. В начале ноября, когда мы встречались уже чуть больше двух месяцев, Джим пропустил сеанс. Просто не пришёл, без предупреждения. Я был в панике, в ебучем ужасе. Слишком много эмоций: тревога и страх от того, что могло что-то случиться, моя личная нехватка этого волчонка в крови (я пиздец как скучал, даже если мы всего пару дней не виделись) и тотальное непонимание, почему его вдруг нет в моём кабинете. Продержался я недолго — до позднего вечера терзался, а потом переоделся в простые джинсы и серую толстовку, чтобы не привлекать внимания, и пошёл к Кэрроллам домой. Открыл мне Орсон. Он был крепким, широкоплечим, темноволосым, кареглазым и грубым, точно медведь — полная противоположность светлому, искрящемуся, ловкому Джиму. Поставь их рядом — так и не скажешь, что родственники. Пока рты не откроют. — Что ты здесь делаешь, Малфой? — спросил сразу с порога, даже не впуская в коридор и оставляя меня на крыльце. Орсон, очевидно, недавно вернулся с работы (на часах десять вечера), но уже успел выпить стакан или даже два, потому что я чувствовал отчётливый флёр алкоголя, тем более, что все запахи в принципе ощущаю острее, чем большинство людей. За малым удержался, чтобы не скривиться от отвращения. — И тебе хорошего вечера. Мне нужно поговорить с Джимом. — Нахуя? Ты вообще на время смотрел? Я терпел Орсона и даже говорил с ним вежливо, потому что это часть работы, хотя внутри весь закипал. Как бы родители ни брыкались (а вот так хамят они нередко, на самом деле), психолог, который работает с трудными подростками, многое пропустит мимо ушей — не проблема. Некоторые мои коллеги отвечают грубостью на грубость, но лично я приучился держать язык за зубами в девяти из десяти случаев (причину вам уже называл). Вот этот — редкое исключение. — Смотрел. Он сегодня не пришёл на сеанс. Почему? — В душе не ебу. Может, ты его заебал, как все предыдущие дерьмопсихологи? — он презрительно фыркнул, стараясь казаться невозмутимым, а меня покорёжило. Орсон врал. Он знал, почему Джим не явился на встречу. И пиздел мне в лицо. Не могу вам объяснить, как чувствую ложь. Просто знаю. Поначалу, ещё в первый год после ритуала, это казалось странным — думал, что уверенность ничем не подкреплённая, фальшивая, ведь меня учили не фантазировать о людях. Однако со временем понял: внутренний голос никогда не ошибался. Если мне кажется, что человек пиздит, значит, он пиздит. Та сторона магии, которую нужно просто принять без математических доказательств. Я не подал виду, что раскусил его. Мне нужен был Джим. — Он дома? — Нет, его нет, — пожал плечами Орсон. Вот это уже была правда. — Где он? — Понятия не имею. Шляется где-нибудь, как обычно, — тоже правда. С каждым словом он всё больше меня выводил своим тоном и поведением. Добавим к этому ещё свежую память о синяках, которые ублюдок оставлял на теле Джима с завидной регулярностью. Я уже сквозь зубы шипел. — Орсон, ты вообще в курсе, что происходит с твоим сыном? — А с ним разве что-то новое может произойти? — он упёрся ладонью в дверь. — Колется, режется, шатается по подворотням со своими обсосками-друзьями, вонючими маглами. Ты-то, смотрю, шибко волнуешься, — он прищурился. Мне это не понравилось. — Я несу за него ответственность как минимум по бумагам. И какого хрена я пытаюсь найти твоего сына? — А вот меня тоже волнует этот вопрос, знаешь ли, — он оскалился, костяшки на дверной ручке побелели. — Неужели ты такой заботливый? Кто бы мог подумать, что бывший Пожиратель смерти будет так переживать о чужом ребёнке. Или просто стараешься выслужиться перед страной? Совесть свою пытаешься обелить? Не получится всё равно. Мразь умирает мразью. — Прикуси язык. — Или что? — он с вызовом вскинул подбородок. — Хочешь со мной потягаться? Так я тебе расскажу, почему Джим сегодня на сеанс не пришёл. — О, так ты всё-таки знаешь? — я изобразил удивление. — Знаю. Ты с ним проводишь больше времени, чем я. Чем кто-либо вообще. Вы торчите за закрытой дверью по десять часов в неделю — явно дольше, чем требуется. Думаешь, я не вижу, что происходит? — его понесло, речь ускорилась. — Зои перестала у нас появляться — они с Джимом расстались, оказывается. Я видел рисунки в его комнате — твоё мерзкое ебало на каждом. НА КАЖДОМ! Легко сложить два и два. Вот и я сложил, куда несёт моего пидараса-сыночка. И сказал Джиму, что сеансов больше не будет — ты от них отказался. Понял, Малфой? ТЫ, — от отпустил дверную ручку и ткнул пальцем мне в грудь, — отказался. Я не говорил Джиму, конечно, что догадался,. Да вот вижу теперь, что не ошибся: его несёт к такому же пидарасу, только постарше. Ещё и к Пожирателю, которому стоило бы гнить в Азкабане. Я его ударил. Прямо в переносицу. Нос не сломал, к сожалению, потому что череп у него крепкий, но кровь пошла. Приятно. Давно хотел это сделать, аж полегчало. Не за себя ударил. Мне в принципе поебать, как там он меня назвал, хотя любое упоминание прошлого всегда больно бьёт по старым ранам — оскорбления в свой адрес пропустил мимо ушей. Однако вот то, что он сказал про Джима, уже не стерпел. Орсон отшатнулся назад, и я воспользовался его замешательством: схватил за ворот коричневой рубашки, встряхнул и зашипел в лицо. — Ты не имеешь никакого права принимать за меня решения о прекращении работы. — А это работа? — он мерзко засмеялся и грубо схватил меня за запястья. — Ебать чужих детей? — Ты сделал выводы по паре рисунков? — Я сделал выводы по тому, как он затрясся, когда я заговорил о тебе. Это мой сын, ублюдок, — он рычал мне в лицо, обдавая мерзким перегаром из пасти, — и я не позволю такой бляди тянуть к нему свои лапы. — Это мне говорит блядь, которая бьёт собственного сына. Ты даже не знаешь, где он, — я попытался вырвать руки, но Орсон только сжал сильнее. — Я буду выбивать из него дерьмо столько, сколько потребуется. Пока всё не выйдет. Я пожалел, что был в очках. Хотелось окунуть его в Ад и выпотрошить магией, но из-за тёмных стёкол зрительный контакт был заблокирован. Так что пришлось выбрать другой метод. Я отпустил ворот его рубашки, схватил Орсона за шею и пустил потоки под кожу. Ублюдок хрипло вскрикнул и всё-таки отпустил мои запястья. Когда руки были развязаны, я ударил его в нос ещё раз — вот тогда уже услышал приятный хруст. Ещё один удар — в мягкий живот, и он согнулся пополам. Ещё один удар — коленом по яйцам. Знаю, что низко и грязно, но он меня вывел. Схватил его за патлы и зарычал в морду. — Слушай сюда, говна кусок. Если ты ещё раз тронешь Джима, все узнают, что Орсон Кэрролл бухает, пиздит своего сына и ломает ему кости. Тебя лишат родительских прав, я позабочусь. Как тогда запоёшь? — Нихуя ты не докажешь. Кто поверит Пожирателю? — Война давно кончилась. Служба опеки доверяет мне. И кому они поверят, когда Джим сам начнёт говорить? — Он не посмеет. — Уверен? — я усмехнулся и увидел в его глазах ярость. — Тебе же понравились рисунки? Давай, складывай два и два, раз такой умный. Хватило пары месяцев, чтобы этот мальчишка начал доверять мне так, как никому в жизни не доверял. И если я попрошу, он расскажет. Одно моё слово, и твою блестящую репутацию можно будет хоронить, а я на это с радостью полюбуюсь. Он переборол боль и дёрнулся на меня. Схватил за плечи, впечатал спиной в дверной косяк — позвоночник неприятно прострелило. Я положил ладонь ему на горло, пустил новые искры магии и сжал покрепче. Хватка на моих плечах моментально ослабла. — Ты плохо слышишь, Кэрролл? Наши сеансы никуда не денутся. И что бы ты там не думал, они помогают. Не смей лезть. Скажешь Джиму ещё хоть одно кривое слово обо мне, и первой полетит твоя голова. Он смотрел на меня, как на самого последнего ублюдка на земле. И пусть он был уверен, что я совращаю его сына, в чём не ошибался, если по фактам рассудить, за свою шкуру боялся куда сильнее — по глазам видно. — Что молчишь? — я пустил по его шее новую волну электричества. — Ты понял меня или нет? — Я понял. Всё понял. Даже то, чего ты сам ещё не понимаешь. Думаешь, утёр мне нос? Давай посмотрим, чем это закончится. Хочешь с ним «работать», — он скривился на последнем слове и убрал от меня руки, — флаг тебе в задницу. Нахлебаешься. — Это уже моя проблема. Потому что это теперь мой мальчишка. Я отпустил его, стряхнул с ладоней мерзкое ощущение, как грязь, развернулся и спустился с крыльца, довольный хотя бы видом крови на его ебальнике. — Малфой, — он окликнул, когда я был уже на тротуаре. — Не думай, что я это так оставлю. Я не стал отвечать. Молча пересёк улицу и долго шёл пешком по тротуару, пока нервная дрожь в теле не успокоилась. В голове всё повторялось: «Мой мальчишка». Весь — от макушки до пяток, со всеми своими загонами и травмами, с острым языком и манерой выводить из себя, но всё-таки мой. Я был уверен, что Орсон вряд ли проглотит ситуацию и наверняка ещё попытается вставлять палки в колёса, потому что мысль, что сын может спутаться с кем-то вроде меня, была ему тотально отвратительна. Хотя в целом ему было похуй на то, что Джим ширялся, продавал своё тело и торговал наркотиками, а тут из себя вышел, поглядите-ка. Лучше уж на лавке под дождём и с иглой в вене, чем со своим колдопсихологом, что вдвое старше, да? И вы ловили себя на той же мысли — ничем не лучше. Ублюдские двойные стандарты. Кто из нас лицемер? Орсон любил сына по-своему, но эта любовь была токсичной и извращённой, потому что ему самому бы к психологу и на таблетки, но пока атрофированный мозг сжирал алкоголь и неконтролируемые эмоции, нельзя было надеяться на какие-то здоровые проявления чувств. После этого мы редко пересекались, но если и виделись, он не говорил ничего о моих отношениях с Джимом. До определённого времени, но об этом давайте чуть позже. Когда я успокоился, завернул за угол, прислонился спиной к стене какого-то случайного дома, глубоко вдохнул и закрыл глаза. Мне нужен был Джим. Я должен был рассказать ему, что мы продолжаем видеться. Потому что мне самому это было надо. «Мой мальчишка». Мой. К счастью, к тому моменту Джим уже был подключён к пятому уровню. Я спустился вниз, минуя третий (не без труда, как и всегда, но это мелочи) и нашёл его. Сразу же отправился на место. Никогда прежде не был в том районе. Добрался на такси, заняло около часа. В двухэтажном частном доме долбила музыка. Дверь была открыта, и я призраком скользнул внутрь. Толпа подростков жужжала комариным роем: пили, курили, смеялись, громко переговаривались, танцевали. Я искал знакомую русую макушку, но нигде не находил. Зато меня нашли. — Что ты здесь делаешь, Дрэй? Зои смотрела на меня снизу вверх. Худая, как палка, пьяная, злая, с размазанной под глазами тушью (явно плакала). — Где Джим? — Джим, — он фыркнула и пошатнулась. — Какого чёрта психолог ищет своего клиента на тусовке, а? — Это тебя не касается. — А кого касается? — она ударила меня в грудь, но я даже не покачнулся. Лишь с жалостью смотрел на её покалеченное сердечко, догадываясь, по какой причине она рыдала пару минут назад. — Никого не касается. Где он? — Он на тебе помешался, — выплюнула Зои, игнорируя вопрос. — Это ненормально. — Мы все ненормальные. Я понял, что продолжать диалог бессмысленно, обогнул её по дуге и отправился дальше по коридору. Она выкрикнула мне в спину: — Ты плохо закончишь, Драко Малфой! Карма ёбнет тебе по голове! В этом я даже не сомневался. Осознанно подписался на собственные страдания, сам зарезервировал себе место в Аду. Но произошло это задолго до моей встречи с Джимом — так уж вышло, что я родился сволочью, которая привыкла брать то, что хочет. Просто жизнь сделала из меня вдобавок ещё и труса. Я дико ссал последствий, но не сомневался, что они когда-нибудь догонят. Я обошёл весь первый этаж, но Джима там не оказалось. Глянул на открытую дверь на задний двор — за ней мигали вспышки сине-розового света, и я поплыл на них, как мотылёк. Не ошибся. С этой стороны дома, у заполненного голубой водой бассейна, дети установили две здоровенные колонки с разноцветной подсветкой и врубили музыку на полную. Небольшая толпа, что отделилась от тусующихся внутри, скакала под звучный припев под открытым небом. Разгорячённые и потные даже под ноябрьским ветром, они орали и ржали. В центре круга я увидел Джима. На серую толстовку была накинута плотная красная рубашка в клетку. Он сосался с каким-то пацаном — красивым, крупным, накаченным, темноволосым. На секунду показалось, что от увиденного разъебу там всё выплеском магии. Сдержался. Сжал кулаки, двинулся вперёд, растолкал толпу и схватил Джима за плечо. Резко развернул к себе, отрывая от явно охуевшего пацана под свист и восторженно предвкушающие драку крики. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами. Я поморщился, глядя на его покрасневшие мокрые губы. Он был пьяным и, очевидно, под веществами, потому что зрачки оказались расширенными, а в нос мне бил запах химии и дешёвого алкоголя. Я потянул его прочь, но он скинул с себя мою руку. — Какого хера ты тут забыл? — взорвался Джим, и подростки вокруг заржали, предвкушая хорошую сцену. — Пришёл забрать тебя. Надо поговорить, — я произносил слова спокойно и тихо, хотя в груди уже закипал гнев. От всего и сразу. Ревность кусала за рёбра, ненависть на Орсона рвала кожу, а осознание, что Джим сорвался на наркоту, добивала по голове. — Не о чем разговаривать. Потеряйся, Дрэй. Он резко развернулся и пошёл прочь из круга. Я собирался последовать за ним, но дорогу мне преградил тот парень, с которым Джим сосался. — Какие-то проблемы, приятель? Не знаю, к счастью или к сожалению, но дружки Джима никогда не давали мне реального возраста. Обычно предполагали, что я студент колледжа, и это часто играло на руку, хотя вот такая фамильярность, конечно, бесила. — Проблемы будут у тебя, если не свалишь с дороги, — прорычал я в ответ, и вокруг снова засвистели. — По-моему, тебе только что отказали, — не унимался парень. — Джим ясно выразился: он не хочет с тобой разговаривать. Я проигнорировал и сделал шаг в сторону, но он грубо толкнул меня обеими руками, возвращая на место. — У тебя плохо со слухом? — А у тебя плохо с инстинктом самосохранения, малыш, — я нагнулся к его лицу, потому что был выше, хотя он и оказался сильно крупнее в плечах. — Я сказал. Съебись. С моей. Дороги. Боковым зрением я заметил, как напрягается его челюсть и сжимается кулак. Поэтому ударил первым. Одно быстрое движение в живот, и парень согнулся пополам с хрипом. Такой, видимо, день был, когда моя подавленная агрессия так и рвалась наружу. Я придержал его за плечи и прижал лбом к своей груди, давая отдышаться. — Тише, тише. Сейчас пройдёт. — Ублюдок, — прохрипел парень, сильнее сгибаясь пополам. Какой-то высокий тип из круга сделал шаг вперёд, но я поднял вверх два пальца. — Стоять. Вы не хотите со мной связываться, ребята, поверьте. Я заберу Джима и уйду. И все останутся здоровыми и без привода в полицию сегодня ночью. Мои слова подействовали — никому не хотелось связываться с представителями закона. Подростки расступились, я похлопал пацана по спине и передал в руки друзьям. Вышел из круга и поспешил снова найти Джима. Это оказалось просто: он успел где-то выхватить бутылку пива и прикладывался к ней с горла за углом. Здесь музыка была чуть тише. Я вырвал у Джима бутылку и бросил в стену: осколки разлетелись по газону, пена зашипела. — ДА КАКОГО ХЕРА? — Ты пойдёшь со мной, — я положил ладонь ему на затылок, но он выскользнул из хватки, как змей. Хлопнул меня по руке. — Да что ты? Наконец, созрел в лицо сказать, что хочешь от меня избавиться? Речь у него была пьяной, сбивчивой, путаной, и я понимал, что в таком состоянии диалог получится так себе, ещё и подростковые гормоны будут играть со мной в салки и жалить, пока не доведут до истерики, но я не мог это так оставить. Джим должен был знать правду. И я постарался быть максимально хладнокровным и собранным. — Солнышко, давай просто… — Хуёлнышко, — он выплюнул это слово мне в лицо, как будто пощёчину влепил. Толкнул меня и пошёл прочь, вдоль дома, явно собираясь уйти с вечеринки. Это был первый раз, когда Джим сделал мне больно. Честно говоря, я даже забыл, что в принципе способен чувствовать подобное. Никто за последние годы не мог пробиться через броню, которую старательно взрастил вокруг сердца, но этот мальчишка… У него не просто получилось — он словно запустил руку мне под рёбра и крепко сжал сердце в тонких пальцах. Он был моим. И одно лишь предположение, что могу его потерять, даже неважно, из-за какой тупости, выбило почву из-под ног. Я пошёл за ним. Он ускорил шаг, и я закричал ему в спину. — А ну развернулся! В ответ — только вскинутый вверх средний палец. Он соскочил с лужайки и пошёл вдоль дороги по тротуару. — Куда ты собрался? — кричал я вслед, не останавливаясь. — Подальше от тебя, — бросил через плечо. — Сюда подошёл. — Я не пойду с тобой! — он повернулся и раскинул руки в стороны, но всё ещё шёл спиной вперёд. — С меня хватит! Ясно? Лицемерия твоего, твоих вонючих границ, идиотских условий — ХВАТИТ! Я замедлил шаг. Я думал, дело в Орсоне. Я думал, дело в том, что отец сказал ему о наших встречах. Но дело было в другом. Дело было в нас. Точнее, в том, чего между нами не было. — Джим, я не… — Отвали от меня, — он оборвал меня резко, развернулся и побежал. Я остановился и какое-то время смотрел, как он удаляется, несётся вдоль дороги. За спиной долбила музыка, а перед лицом хлопали об асфальт его кроссовки. И где-то глубоко в желудке воздушным шариком лопался какой-то жизненноважный орган, который невозможно увидеть на рентгене. Я должен был его отпустить. И я ведь мог бы. Просто дать уйти. Просто принять, что наша история ярко прогорела и закончилась, так и не успев повернуть на опасный участок. Вот только стали бы мы свободными? Чувства жрали бы меня и сжигали, как чума. Я бы покрывался струпьями, обрастал метастазами и медленно умирал, потому что раньше жизнь казалась скучной и серой, а теперь, когда я почувствовал на языке вкус вишнёвой колы и увидел яркие вспышки в каждом дне, не смог бы вернуться обратно. И он бы пришёл. Рано или поздно. Наверное. Не знаю, может, я просто убеждал себя в том, что тоже ему нужен. Я хотел быть ему нужным. Я был нужен многим клиентам, но никто из них не волновал меня так, как этот мальчишка. Я хотел жить для него. И хотел, чтобы он жил. Всё ведь только стало налаживаться. Это достойно суда? Это то, за что вы считаете меня мразью и ублюдком? Вы готовы отрубить мне голову за желание обнять мальчишку и никогда не отпускать? Чем мы с вами вообще тут занимаемся? Настоящая причина этого суда — неуместные чувства, а чувства не прописаны ни в одном законе. Как вы вообще собираетесь меня судить? Я побежал. Сорвался с места, мысленно благодаря самого себя, что решил обуть кроссовки в тот вечер, и понёсся за ним. Он обернулся через плечо и заметил, что я не собираюсь отпускать. Ускорился. И я тоже прибавил скорость. Он бежал, а я бежал за ним. Вы пробовали когда-нибудь угнаться за подростком? Нерешаемая задача. Но я бежал так, будто от этого зависела моя жизнь. Видел, как хлопала его красная рубашка на ветру, как кроссовки стучали по асфальту, как мягкие волосы лились назад, раздуваемые потоками воздуха. Я бежал и думал, что если остановлюсь, это будет значить одно: я сдамся в борьбе за нас двоих. За саму возможность получить шанс быть вместе несмотря на возраст, социальное положение, этический кодекс, общественное мнение и прочее дерьмо, что стояло между. Я раньше считал, что умею сдаваться. Столько раз в жизни доводилось принимать поражение, что привык к проигрышам даже больше, чем к победам, хоть и ненавидел их всей душой. Но в тот момент понял: эту битву не проиграю. Хотя бы одну. Когда у человека появляется достаточная мотивация, он способен пробивать головой стены. Я бежал. Дома проносились мимо, редкие машины на дороге били фарами в лицо, а я всё смотрел на красную рубашку перед собой, как на мишень. Бежал. Бежал. Бежал за ним два квартала. Он резко свернул вправо и понёсся по лестнице вниз в подземный переход через широкую улицу. Я спускался за ним, хватая пальцами стену и молясь не оступиться на ступенях. Под землёй в глаза ударил белый неприятный свет. Стук подошв о плитку разносился по пустому переходу громким эхом. Он поднялся по лестнице вверх, снова в тёмную улицу, и я продолжал бежать, перепрыгивая через две ступеньки, с ужасом понимая, что отстаю. У него энергия не заканчивалась даже несмотря на алкогольное и наркотическое опьянение, но и у меня в крови бурлил адреналин. И я продолжал бежать. Ещё целый квартал. За ним. Не упустить из виду, не отпустить из жизни. Кричал ему «стой», но это не работало. Я был в таком глубоком отчаянии от страха, что могу его потерять. Моего Джима. Моё солнышко. Он повернул влево, перепрыгнул через бетонную клумбу и помчался дальше. Мы оказались на огромной парковке перед спящим торговым центром, где стояла лишь пара машин. Я перепрыгнул следом и побежал быстрее. Я никогда в жизни так не бежал. Джим заскочил под крытый участок парковки. Тёмные бетонные колонны чертили лабиринты между пустующими местами для автомобилей, обозначенными белыми линиями. Наконец, мы поравнялись. Я был близко, очень близко. Он развернулся ко мне, и я протянул к нему руку, но успел только схватить пальцами воздух на уровне его живота. Он рванул влево, и я последовал за ним. Мы бежали вровень, но нас разделяли колонны, и я видел за ними лишь мелькающий в темноте силуэт. Схватился за бетон рукой, оттолкнулся и большим прыжком оказался рядом. Поймал. Наконец-то. Джим кричал и толкался, и я заламывал ему руки, и он сгибался пополам в попытках вырваться, и я хватал его за шею и за плечи, умоляя остановиться и просто поговорить. Он попытался отбиться от меня ногами, но я был сильнее, а потому скрутил его, завёл обе руки за спину, чтобы не вырвался. То была первая наша драка, но далеко не последняя — потом они стали привычкой, когда нам обоим нужно было выпустить пар от кипящих друг от друга эмоций. Я заставил его выпрямиться, грубо впечатал щекой в ближайшую колонну и наклонился со спины к уху. — Набегался? — ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! Я отпустил его руки, чтобы тут же перехватить за плечи и развернуть к себе. Сжал в пальцах ворот серой толстовки и встряхнул с такой силой, что он ударился затылком о бетон. — Совсем отвалить? Навсегда отвалить? Он молча смотрел на меня злыми, но такими красивыми своими глазами. Даже в темноте я видел, как они блестят. — ОТВЕЧАЙ НА ЧËРТОВ ВОПРОС! — я снова встряхнул его, и он в панике схватился за мои предплечья. — Навсегда тебя отпустить? Ты же убежать хотел, ну, так что? Финалим? Заканчиваем? Этого ты хочешь? Серьёзно? — А ты сам разве не это сделал? Не этого хотел? — Нет! Он открыл рот. Закрыл. Не мог ничего сказать. А я вдруг таким уставшим и вымотанным себя почувствовал… Вот эта пробежка, эта драка, эти крики — всё в целом как будто резко высосало из крови ярость. Я обессиленно выдохнул, слегка ослабил хватку и упал лбом его на грудь. — Блять, да какого же хера ты творишь со мной… — Я творю? Это ты… — Что я? — я вскинул голову и снова тряхнул его за шиворот, уже слабее. — Ты правда вот так легко поверил в то, что я без объяснений свалю в закат после всего, что было? Он снова открыл и закрыл рот. Я чувствовал запах алкоголя, сигарет, химии и проклятой вишнёвой колы. Я ненавидел его. Я обожал его. Я не понимал, что вообще со мной делается. Со всеми своими знаниями о человеческой психике я до такой степени запутался в том, что чувствую, загнался в попытках отрефлексировать собственные реакции, что не мог уже разобраться, чего хочу и как будет правильно, потому что между первым и вторым высилась такая стена, что даже Великая Китайская показалась бы рядом бордюром. Джим медленно, с опаской положил руки мне на предплечья. — Так ты не говорил моему отцу, что встреч больше не будет? — Нет. Он обдумывал этот ответ какое-то время. Его пальцы сильнее сжались на моих руках, в глазах заблестела ярость. — Но ты бы хотел этого, так? Хотел бы, чтобы нас больше не было? Ты ведь только этим и занимаешься: думаешь, как это неправильно, и нахрена я вообще свалился на твою голову, и как тебе было бы легче без меня… — Заткнись нахрен! — я в очередной раз встряхнул его, обрывая быстрый поток колючих слов. — Я бежал за тобой три квартала! Похоже, что мне было бы легче без тебя? Хватка на моих предплечьях снова ослабла. Он молчал. — НА ЧТО ЭТО ПОХОЖЕ, ДЖИМ? Я В ТЕБЕ ПО УШИ! Я ГОТОВ БЕЖАТЬ ЗА ТОБОЙ ЧЕРЕЗ ВЕСЬ ГРËБАНЫЙ ЛОНДОН, ЧТОБЫ ПОГОВОРИТЬ! Я орал. Он орал в ответ. Пьяный, угашенный, злой. А я его любил. — ПЕРЕСТАНЬ ОРАТЬ! — А ТЫ ПЕРЕСТАНЬ ЛОМАТЬ МЕНЯ! Тишина навалилась на нас свинцовой тучей. Мы тяжело дышали, у меня сердце колотилось, и я даже не знаю, от чего сильнее — от быстрого бега или от вот этого мальчишки. Он превращал меня в психа. Я отдавал себе отчёт в том, что схожу с ума, и невозможность с кем-либо обсудить ситуацию делала всё только хуже, но я нырял в это безумие, потому что ждал его, все эти годы с самого завершения войны только и ждал, когда случится что-то, что меня встряхнёт. За этим я ездил на Байкал, за этим проходил ритуал обретения магии, о которой никому нихрена не известно, за этим ввязывался в случайные связи на одну ночь, зачастую даже опасные. Я хотел жить. Ярко, как раньше. И жизнь нашёл в пятнадцатилетнем мальчишке. Сейчас думаю, что всегда хотел не просто его — я хотел быть им. Быть с ним одним целым. Он делал меня снова пятнадцатилетним, не знающим о войне, не наделавшим ошибок. Я хотел подарить ему то, чего не было у меня: любовь, понимание и уши, в которые можно вылить что угодно. Я чувствовал к нему столько всего, что изнутри разрывало, взрывало от количества эмоций, как петарду в пиньяте, и хватался за него, словно надеясь, что это не я его вытащу из наркоты и разврата, а он меня вытащит. Из склепа, где я годами чах и покрывался пылью. Я обессиленно упал ладонями на колонну за его спиной. Наклонился ближе, мазнул губами по его виску, вдохнул его запах. — Ты мой. Слышишь? Ты мой. Повисла пауза. Долгая. Пока он, наконец, не поднял руки, не запутался пальцами в моих волосах и коротко не поцеловал в скуку. Ответил шёпотом: — Твой. Я твой, Драко. — Так какого хрена ты убегаешь? Он вздохнул, отпустил мои волосы и обнял, прижимаясь всем телом. Я подхватил его под лопатки. — Мне страшно. Мне стало так страшно, что ты реально решил прекратить, и я надеялся, что если убегу первым, если не дам тебе говорить, то будет легче. — Солнышко… Он помотал головой и крепче сжал меня в объятиях, перебивая. — А ещё мне страшно за нас. Отец взбесился. Зои устроила истерику. Зигги понял, что меня понесло. Они все догадываются. И они все хором твердят, что между нами ничего не может быть, что ты наиграешься со мной и выбросишь. Я боюсь за тебя. Что кто-то узнает, что тебя уволят. И за себя тоже боюсь. Что ты реально меня бросишь. Потому что я так сильно хочу тебя, хочу быть с тобой, а ты дрочишь меня, чертишь эти тупые границы. Я тебе нравлюсь, ты меня хочешь, и ты себе многое позволяешь, но нихрена не позволяешь мне, и я устал от этого вонючего лицемерия, а ты… — Стоп, — я положил два пальца ему на губы. Отодвинулся, заглянул ему в лицо в темноте и вложил в слова максимум уверенности, на которую был способен. — Послушай меня сейчас. Очень. Внимательно. Я сам себя боюсь. За одни только мысли о том, что хотел бы с тобой сделать, меня уже надо варить в адском котле. И я дрочу и тебя, и себя, потому что это страшные, ненормальные мысли, особенно учитывая, что тебе всё ещё грёбаных пятнадцать лет. Пятнадцать, Джим! Я могу тебе психологическую травму нанести. Уже наношу. И я нихрена не могу с собой поделать, солнышко, но хотя бы эту черту черту не переступлю. Пока что. Ты ведь говорил, что повзрослеешь, помнишь? А я подожду. И если кто-то ещё посмеет вякнуть что-то типа «я тебя брошу» или «я наиграюсь», каждому язык вырву. Потому что ты мой. Я никому тебя не отдам, ни единой суке не позволю тебя и пальцем тронуть. И никогда тебя не отпущу, ты меня слышишь? Только если ты сам не попросишь или если это всё не начнёт заходить слишком далеко раньше времени, не станет для тебя опасным. В остальном… мне тоже страшно. Но знаешь, чего я испугался больше всего? Он молча смотрел на меня. Я нежно провёл костяшками по его лицу. Перевёл дыхание. — Когда ты побежал, я испугался, что не догоню. Что не успею объяснить. Что они заставят тебя поверить, будто мне реально на тебя плевать. Я испугался, что ты исчезнешь, так и не дав сказать: я не хочу тебя отпускать. И я знаю, что так было бы правильно. Но я не хочу, Джим. Я не хочу делать, как правильно. Да никогда и не умел. Он упал лицом мне в шею и задрожал. Я гладил его по спине и глубоко дышал, подняв голову к потолку парковки. И молился, чтобы нас обоих не переломало в этой мясорубке, в которую мы сами себя загнали на первой же встрече. Мы стояли, обнявшись, в темноте, пока ночь и тишина запечатывали наш общий секрет. И вот о чём я думаю сейчас: если бы тогда знал, что эти неправильные чувства приведут нас сюда, на скамью подсудимых, где вы препарируете наши грудные клетки скальпелями своих осуждений, сделал бы я что-то иначе? И вот к какому выводу прихожу раз за разом: нет. Нет, я бы ничего не изменил. Я ни о чём не жалею. Каждый день рядом с этим мальчишкой стоил всех наказаний, которые последовали позже. И ещё наверняка последуют. Я бы не отказался от него. Я бы дышал этим запахом вишнёвой колы и сигарет, пока вы не отрубите мне голову. И пошли вы все на хуй со своим осуждением. — Драко, — он потёрся носом о мою шею, — у нас есть пиздец какая большая проблема. — Какая? — Я люблю тебя. Я промолчал. Просто сжал его крепче и проглотил ответные, точно такие же три слова. Я любил его уже тогда. Набрал скорость и въебался в лобовое, готовый к последствиям. И если есть вещи, о которых жалею, так это о том, что не сказал ему тогда. Я люблю тебя, солнышко. Но нахуй тебе не нужна такая любовь, солнышко. — Эй! — послышался резкий громкий крик откуда-то со спины. — Вы что тут делаете? Я развернулся на мужской басистый голос и завёл Джима себе за спину. Чисто инстинктивно. И потом постоянно так делал: когда по улице вдруг трусила собака или когда мы проходили мимо подозрительных компаний — всегда рукой отодвигал в сторону, даже не задумываясь. Моя ладонь оказывалась у него на пояснице, когда мы заходили в помещение. Я придерживал его за локоть, когда видел и чувствовал рядом что-то или кого-то хоть на грамм вызывающего подозрения. Я оберегал его. Мог сколько угодно на него рычать, но всегда готов был подставить собственную шею. Охранник торгового центра, видимо, заметил нас на камерах, вот и заявился на парковку. Он светил мне в лицо фонариком, и я постарался натянуть самое вежливое выражение из возможных. Поднял руки с раскрытыми ладонями. — Прошу прощения, мы немного заблудились. Не поможете найти выход отсюда? Мужчина в чёрной форме подошёл ближе и критически оглядел и меня, и мальчишку за моей спиной. — Эй, малец, всё нормально? Ты его знаешь? Что ж, это было даже хорошо. Таких людей бы побольше в мире — всем жилось бы спокойнее. — Да. Это мой друг. Простите, что заявились на вашу территорию, мы просто выпили и потерялись. Охранник смерил нас полным подозрения взглядом, но всё-таки опустил фонарик. — Давайте за мной. Нечего тут делать, торговый центр закрыт. Мы пошли за ним. Он вывел нас с парковки и проводил взглядом. Когда мужчина остался далеко позади, я придержать Джима под локоть, а он тихо засмеялся. — Знаешь, Дрэй, ты бесишь. — Тем, что не дал тебе налакаться до состояния нестояния? — Нет. Тем, какой ты невозможно красивый. Нет сил смотреть на тебя. И ты пахнешь так… — Давай без этого. Надо найти такси. Аппарировать Джима и в нормальном состоянии было рискованно — с ним я предпочитал перемещения маггловским способом. — Ты меня куда отвезешь? К отцу? Я задумался. Так было бы правильно, конечно. Но с моих губ сам по себе сорвался вопрос: — Хочешь ко мне? — Хочу. — Тогда ко мне. Мы вышли с парковки, нашли такси, и я отвёз Джима к себе домой. В ту ночь он впервые спал у меня. Тёплый душ (нет, не совместный, вам же наверняка интересно) немного привёл нас обоих в чувства, и мы до самого утра грели друг друга под одеялом. Я смотрел, как он спит, а сам едва сомкнул глаз, и периодами меня трясло, и я прижимал его к себе и молился, чтобы никто об этом не узнал, и чтобы он был со мной рядом как можно дольше. Да, позже я сам, поддаваясь той своей стороне, что боится и сомневается, пытался всё между нами порвать, но лишь потому что считал, что наша связь становится опасной для Джима. Как и обещал, никогда не прекращал считать его своим. Даже когда пытался подарить жизнь без меня ради его же блага. Это мой мальчишка. И я за него каждому из вас пооткусываю все пальцы по очереди, если попробуете протянуть руки. Утром я накормил его, и мы ещё раз проговорили правила. Потом отвёз домой, уже к нему. Не стал говорить, что разбил нос его отцу. Да Джим и не одобрил бы — он любил Орсона и никому бы не позволил поднять на него руку. Но когда старший Кэрролл открыл нам дверь и окинул меня быстрым оценивающим взглядом, я почувствовал удовлетворение. Потому что Орсон не сказал ни слова. Его сын провёл у меня ночь, а он даже не вякнул. Но только тогда. Потому что позже, весной, старший Кэрролл всё-таки заговорил со мной. И вот тогда я впервые по-настоящему пожалел, что позволил себе верить, будто Джим может стать моим.

Правда седьмая

Это я был инициатором всех наших игр. Джим говорил об этом, но в дневнике он не касался некоторых пикантных подробностей, потому что в этот период времени, с ноября по апрель, попросту не случалось иных случаев. Однако ассортимент наших игр шире, чем вам сейчас известно. Значительно шире. Всё началось с того, о чём вы уже знаете. Как-то раз Джим пришёл на встречу на удивление взвинченным, и мне понадобилось всего несколько секунд на копание в его голове, чтобы понять причину. — Раздевайся. — Дрэй, не начинай, — он закатил глаза. — Я не буду повторять. Делай, что сказано. Он с тяжёлым вздохом стянул с себя толстовку, и я увидел свежие поперечные линии порезов на предплечьях. Больно кольнуло. Мы ведь столько работали, чтобы ему стало легче. Порезы словно смотрели на меня и кричали: «Нихера ты не можешь». — Зачем? — с нарастающей злостью спросил я. — Я стал отвыкать от боли, — он просто пожал плечами. — Это помогает справиться. — Ты больше не будешь этого делать. — Дрэй, — зарычал Джим и схватил толстовку, но я встал, подошёл к нему, упёрся ладонями в спинку кресла и наклонился к его лицу. — Ты. Больше. Не будешь. Этого. Делать. По крайней мере, без контроля. Он выгнул бровь и покосился на меня с недоверием. Конечно, он понял, что я имею в виду. А я даже не задумывался особо над тем, что именно предлагаю — поддался порыву, как уже привык делать с ним рядом. — Мне послышалось? — Джим, два варианта. Или ты справляешься с этим сам и завязываешь, или я буду контролировать каждый чёртов порез и синяк на твоём теле. — На твоём теле, — он поправил с дьявольской усмешкой. — Видишь, какой умный, — я согласно кивнул. — Ты мой. И это моё тело. У тебя сутки на принятие решения. — Мне не нужны сутки. Я согласен. Мне было важно чётко определять границы и здесь. Это я придумал выбирать инструмент по обоюдному согласию. Это я придумал отсчитывать точное количество секунд. Джим добавил идею со штрафами, если не справляется. И это была моя идея: залечивать все повреждения сразу же, на месте, едва истекало время. В тот день мы играли впервые. Он выбрал сигареты, и мне пришлось тушить тлеющий фильтр о его кожу, пока он шипел и морщился, но терпел отведённые десять секунд. Я сразу же залечил отметину, чтобы даже шрама не осталось. Но позже они всё-таки оставались. Не всегда, но случалось. Джим сам просил: они служили ему напоминаниями. Мы выбирали разные инструменты, наращивали время. И он действительно перестал наносить себе повреждения в одиночестве. И именно после первой игры мы перестали встречаться в стенах моего кабинета. По нескольким причинам. Во-первых, там я невольно вспоминал, что должен быть его колдопсихологом, а это, как вам уже ясно, никогда не было истиной. Во-вторых, это становилось опасно. Со мной по соседству арендовали кабинеты коллеги, и пусть стены были защищены магией, я всё равно параноил, что кто-то может услышать случайное слово или неосторожный стон. Я предложил Джиму сеансы у меня дома. И он согласился. Встречи стали чаще. Мы виделись уже не три, а четыре или пять дней в неделю. Причём не только у меня в квартире. Постепенно начали выезжать в отдалённые районы Лондона, гулять в парках, ходить в книжные магазины, в кино, в кафе. Пили кофе, ели мороженое. Раза четыре зависали в парке аттракционов. Я смеялся, когда он тащил меня на американские горки или когда заставлял есть с ним сахарную вату с двух концов. Вообще не помню, когда в жизни столько смеялся. Даже на лошадях как-то катались. Можете называть это свиданиями, мне плевать. Мне хотелось показать ему другую жизнь: без наркотиков, без боли, без пьющего отца. И это работало. Он был счастлив. Я был счастлив. Люди принимали нас обычно за братьев, бабули на лавочках мило улыбались, вздыхая о том, как здорово, когда семья такая крепкая. Мы смеялись и с этого. В декабре мы попробовали играть с людьми. Сначала по мелочи: проверяли границы дозволенного. Могу ли я приобнять Джима за плечи, пока мы стоим в очереди на аттракционы? Можем ли мы есть мороженое с одного рожка? Может ли он держать мою руку под столом в ресторане? Вот в таком духе. Потом эти игры стали сложнее. Мы выбирали случайную жертву в кафе вечером (девушку или парня — неважно), подсаживались за столик, завязывали разговор и предлагали поехать с нами, чтобы продолжить ночь как-нибудь поинтереснее. Забавно, но никто и не думал вызывать полицию. Кто-то просто отказывался, а кто-то с воодушевлением и потеющими ладонями соглашался. И всегда эти идеи были моими. Это я предлагал. Я выбирал людей. Я вёл нас по сценарию. Я решал, когда пора заканчивать. Разумеется, никого мы никогда с собой не брали — оставляли обалдевших людей там, где нашли, а сами ехали домой, где я ласкал Джима волнами магии по телу, заставляя задыхаться от желания, но никогда не доводя до пика. Об этой игре он вам, кажется, не рассказывал в своём дневнике. Досадное упущение. Позвольте пролить свет. Первый раз состоялся в том же декабре. К тому моменту мы оба уже освоились с реакциями Джима на телесное воздействие, а потому решили двинуться дальше. Раздвинуть границы ещё сильнее. Вечер был, часов одиннадцать. Джим тогда остался у меня на ночь (это стало нормой, мы часто просыпались в одной постели, но секса не было, правило не нарушалось). Он лёг на кровать, на спину. Я навис сверху. — Правило простое: ты не кончаешь. Это не превратится в секс, ясно? — Ты садист, Дрэй. — А ты мазохист. Но здесь всё по обоюдному согласию. Если не устраивают правила, мы не играем. — Я подписываюсь. — Тогда условия простые: я дарю тебе столько кайфа, сколько ты можешь вынести. Но оргазма не будет. Он дрожал от предвкушения, глядя мне в глаза. Когда мы только начали играть, я думал, что делаю это ради него. Но скоро понял: я делал это и ради себя. Для себя. По собственному желанию. Я хотел этого. Всегда хотел. Никогда ему не отказывал. — Ты будешь выключать меня? — спросил Джим. — Да. Как только почувствую, что ты близко, я всё остановлю. — Спасибо хотя бы за это. Грудная клетка вздымалась и опускалась от глубокого дыхания. Я провёл подушечками пальцев по его лицу. — Ты невероятно красивый. — Тебе нужно почаще смотреть в зеркало, Драко. Когда каждый день видишь вот это лицо, все остальные кажутся невозможно кривыми и уродливыми. Я улыбнулся. Сколько бы комплиментов ни слышал за всю жизнь, от Джима они все звучали приятнее. Лучше были только подобные слова от Гарри, но об этом тоже позже. — Это не так работает, солнышко. Я любуюсь тобой каждый раз. Я покрыл россыпью поцелуев его ключицы. Навис над ним, заглядывая в глаза. Поднял руку над его грудью. — Готов? — Делай. И я сделал. Собрал волны энергии в ладони и толкнул пульсацию вдоль тела: от солнечного сплетения к паху. И вновь охуел от того, как даже слабое энергетическое воздействие на тело превращало Джима в оголённый нерв. Он выгнулся в спине, застонал, задрожал. И с каждой новой волной его сердце билось быстрее, губы раскрывались, на лбу выступала испарина, глаза закатывались под веки. И меня уносило вместе с ним, потому что я испытывал не меньший кайф. Я чувствовал, как его энергия сливается с моей, как нас несёт в одном направлении к звёздам. И мне каждый раз было до одурения тяжело остановить это, потому что и сам готов был кончить, даже не прикасаясь к себе. Но я тормозил. Всегда. Когда чувствовал, что мы оба на пике, опускал ладонь ему на грудь, перекрывал потоки и успокаивал. Обнимал, целовал в шею, прижимал к себе и шептал, какой он невероятный и как хорошо справился. Явно лучше, чем я. Потому что если так случалось, что Джим вырубался (а происходило это довольно часто), я шёл в душ и дрочил, спуская на кафель и упиваясь отвращением к самому себе. Не за то, что делал. А за то, что не мог довести до конца. За то, что в моей голове всё ещё существовали эти стоп-сигналы, которые не давали перешагнуть черту, которую, сука, чертовски хотелось перешагнуть. Я ведь и сам рос плохим мальчиком. Кто и в какой момент убедил меня, что я должен быть хорошим? Известно, конечно, кто. Отец. Мать. Аристократы, которые с детства твердили, что нужно держать лицо и не опускаться до уровня грязи. А потом и все эти осуждающие лица после войны, которые только и ждали, когда бывший Пожиратель оступится. Вот откуда во мне эти стены. Они крепли годами, но Джим их ломал, а сам я не понимал, чего хочу сильнее: сохранить их или всё-таки разрушить. Должен отметить, что в этой разновидности игры я старался не переборщить, держать себя в руках. И только когда мы подключили Гарри, мне окончательно сорвало тормоза — вот тогда я окунул Джима в свою магию так, как по-настоящему хотел всё это время. О том случае Гарри вам рассказывал в красках, не буду повторяться. Вы говорите: то, что происходило между нами, совершенно ненормально. Но что такое норма? Чисто субъективная точка зрения, которая меняется от человека к человеку, от эпохи к эпохе, от страны к стране. Когда-то в европейском обществе нормой были браки в четырнадцать-пятнадцать лет, а в некоторых странах эта традиция сохраняется до сих пор. В одном контексте мы можем считать отношения двух мужчин грязью, в другом — чистой романтикой. Вы обозначаете норму там, куда умещаются ваши установки, воспитание, навязанные обществом и родителями убеждения. Для меня реальность немного проще. Моя норма — это всё, что не вредит обществу или здоровью окружающих. Попытки Джима нанести себе серьёзные увечья — не норма. Было ли моё предложение сделать эти порывы контролируемыми и более безопасными плохим и противоречащим морали? Субъективно. Он не носил на себе травмы неделями. Мы же избегали риска заражения, кровопотери, повреждения внутренних органов, потому что сделали процесс максимально безопасным. Джиму стало легче морально и физически. Приступы аутоагрессии прекратились вне стен моей квартиры. Вредили ли наши игры с людьми обществу? Мы никогда не наносили людям психологические травмы, потому что выбирали тех, кто уже с интересом смотрел на нас. Мы не приглашали их присоединиться по-настоящему. Мы не навязывали людям своё мышление. Мы были для них всего лишь забавным воспоминанием — несколько минут общения с парой парней, которые не заканчивались ничем особенным. Да, мы одного пола. Да, у нас разница в возрасте вдвое. Но почему вы можете представить себе пару мужчины сорока шести лет и девушки двадцати трёх лет? Почему ваша норма искажается и подстраивается под эту картину? Понятие нормы относительно. Вы ведь и сами наверняка думали, что с вами может быть что-то не так? Нормально ли то, что происходит в вашей жизни? Или в вашей голове? Нормально ли то, что вы делаете? Или чувствуете? Знаете, что? Считайте, я крёстный отец. Психолог, который говорит прямо сейчас: всё с вами в порядке. Вы в норме, если вам так надо это узнать. Отпускаю вам все грехи. Повторяйте, как мантру, каждое утро трижды перед зеркалом:             Я в порядке. Всё со мной нормально. И с нами всё было в порядке тоже. Потому что норма субъективна. Мы просто любили. Так, как умели. И так, как нам обоим было нужно. Мы подписались на это по обоюдному согласию. В конце концов, даже таким изощрённым способом я пытался чинить. Пусть наши сеансы и вышли за границы профессиональной этики и правил, я всё равно старался вытащить этого волчонка на свет, сохранить его здоровое молодое сознание, увести от наркотиков и агрессии. Да, специфическими способами, которых не одобряет общество, но всё-таки, как оказалось, весьма эффективными. Я всё ещё оставался крайним случаем и прекрасно справлялся со своей ролью. Но впервые делал это не потому что обязан по работе, а потому что хотел, как хотят помочь близкому человеку. Я мог злиться на Джима, мог быть несдержанным временами, но всё равно он стал для меня хрустальным лебедем, что стоит на комоде семейной реликвией, которую ни в коем случае нельзя разбить. Я сдувал с него пыль с трепетом. Я мечтал, чтобы свет проходил через его глаза радужными спектрами. Я мечтал видеть его чистым от шрамов, синяков, ядов, агрессии и боли. И я даже мечтал, что когда Джим закончит Тринити и поступит в университет, между нами и правда может что-то стабилизироваться. Мы бы прекратили работу — официально. Он съехал бы от отца ко мне. Да, разница в возрасте между нами бы всё ещё порицалась, но тогда я смог бы послать всех на хуй. Даже готов был уволиться из службы опеки, оставив только частную практику. Я трамбовал почву для этого и всерьёз собирался так поступить. Я бы сделал это. Или верил, что сделаю. Искренне. Да, мы бы ругались. Он бы всё так же срывался на наркотики, я бы скручивал его магией. Он бы влезал в неприятности, а я вытаскивал его за шкирку. Но мы бы справились. Я позволял себе мечтать, что мы сможем спать в одной постели, целоваться, подолгу обсуждать литературу и музыку и — главное — на этот раз не бояться осуждения. Вторая сторона Драко Малфоя, наконец, заткнулась бы. Всего пару лет нужно было подождать. Не так уж много. Просто потерпеть, подержать его над пропастью. Продолжать чинить, работать и тянуть к свету. И я добился успеха в том, что Джим перестал себя резать и истязать. Он почти не ввязывался в драки. Ссор с отцом стало меньше в том числе благодаря моему неприятному разговору с Орсоном. Джим стал в целом спокойнее. Он много творил. Собирался в университет. Правда в том, что я инициировал наши игры. Но они не были нацелены на разрушение. У нас всё. Было. Так. Хорошо. А потом первая сторона Драко Малфоя всё-таки взбунтовалась. А потом Орсон умер. А потом появился Гарри Поттер. И всё. Полетело. В ебеня.

Правда восьмая

Я пытался разорвать всё между собой и Джимом трижды не только из-за собственной трусости. Была другая причина. Причина, о которой я не говорил никому, тем более Джиму, но сейчас рассказать вынужден. Имя этой причине — Орсон Кэрролл. Как уже сказал вам ранее, он всё знал. И даже после того разговора на крыльце (или тем более после него) Орсон не мог оставить мои отношения с его сыном просто так, хотя и талантливо делал вид, что не замечает ничего дальше собственного носа — Джим этому верил. Но я знал правду. Ждал, когда тикающая бомба всё-таки рванёт. И она рванула. Итак, первый случай. Я как раз выпустил из кабинета Амалию Робертс — девочку тринадцати лет, с которой мы работали ещё до Джима. Орсон сидел в коридоре и листал какой-то детский журнал — один из тех, что всегда лежали на столике, чтобы скрасить ожидание юным клиентам. Как только дверь открылась, он тут же отбросил издание, поднялся с места и подошёл ко мне. — Есть разговор. Орсон был трезв, одет в форму мракоборца — неудивительно, ведь рабочий день едва закончился. Ввалился в мой кабинет, не спрашивая разрешения. Я вздохнул и закрыл дверь. Он сел в кресло, я приземлился напротив. Догадывался, что ничего хорошего можно не ждать. — Ты знаешь, почему я здесь, Малфой? — спросил своим басистым прокуренным голосом. — Разумеется, — я закатил глаза к потолку. — Но ничего нового я тебе не скажу. — Зато я скажу, — он постучал пальцами по подлокотнику, выдерживая паузу. — Ты в край охуел, вот что. Со всеми детьми так развлекаешься? — Как? Я был без очков (с клиентами они не требовались в тот день), поэтому Орсон избегал зрительного контакта — смотрел куда угодно, но не в глаза. — Не прикидывайся идиотом. Ты совращаешь детей. — Это не так. — Неужели? И мой сын не ночует у тебя? Я нахмурился. Джим мог не ночевать дома по разным причинам, и я знал, что он не говорил отцу о том, где именно остаётся, поэтому решил слиться с этих предположений. — С чего ты взял? — С чего я взял? — он усмехнулся. — Ну, давай поглядим. Орсон достал из кармана мантии конверт и бросил на журнальный стол. Мне пришлось привстать, чтобы забрать его. — Что это? — Открывай. Печати или опознавательных знаков не было. Я вскрыл конверт и достал оттуда содержимое. Двенадцать колдографий. Просматривал их, и внутри всё леденело. Я с Джимом в парке аттракционов с разных ракурсов: улыбаемся, о чём-то разговариваем. В городском парке: я бережно поправляю ему ворот куртки. И возле моего подъезда: я придерживаю мальчишку за талию. Смотреть на это со стороны было… странно. Первая сторона Драко Малфоя хотела бы съязвить и послать на хуй, но вторая — трусливая и гадкая — тут же затряслась и обросла желанием провалиться под землю. Слова были не нужны, я понял намёк: он покажет эти снимки Беатрис или ещё кому-то из опеки. Все узнают. И хоть на них не было ничего очевидно компрометирующего, я всё равно не должен был гулять с несовершеннолетним клиентом вне сеансов. Тем более — вот так касаться или вот так смотреть, как на этих колдографиях. Я взбесился. Этот гондон решил, что может меня шантажировать. И раньше, до войны, я несомненно вытолкал бы его за дверь, предлагая попробовать потягаться с весом фамилии Малфой, но теперь… — Это копии, разумеется, — пояснил Орсон, явно довольный моим полным ярости выражением лица. — Я ведь говорил, что не оставлю всё так. Я закопаю тебя, Малфой. — Не забывай, что у меня тоже на тебя кое-что есть, — я попытался сопротивляться. Напомнить об обещании рассказать всем, что Орсон бьёт Джима, что могу лишить его родительских прав в перспективе. — Допустим, ты выставишь меня извергом, — он пожал здоровенными плечами. — Но я всё ещё его отец. Думаешь, твои жалкие потуги рассказать службе опеки о побоях, перебьют совращение малолетки? Ты от такого вовек не отмоешься, ублюдок. Я сжал челюсти почти до скрипа. Он был прав: тут нечем крыть, козырей на вот такое не нашлось. Я бросил снимки обратно на стол, даже в конверт обратно складывать не стал. — Твои условия? — Что, даже отпираться не будешь? — он усмехнулся, разглядывая мои дипломы на стенах кабинета. — Не попробуешь переубедить? Не скажешь, что не ебал моего сына? А какой смысл? Фотографии прозрачные. Орсон — мракоборец. Я — Пожиратель смерти. Пусть мне удастся доказать, что общение с Джимом вне стен кабинета было направлено на помощь мальчишке (это даже могло бы сработать в теории, ведь все принимают, что мои методы отличаются от привычных), всё равно бросило бы тень на репутацию. Огромную, чёрную тень. Добавим к этому и то, что я сам до усрачки тогда боялся осуждения. Сейчас уже не боюсь (во многом благодаря Гарри), потому и рассказываю вам всё. — Я его не ебал. Но это не меняет дела, не так ли? Ты всё равно будешь до последнего топить меня в луже, пока не захлебнусь. Чего ты хочешь? — Чтобы ты оставил моего ребёнка в покое. — И это всё? — А что ещё? — Орсон, — я вздохнул и помассировал виски пальцами. Какой-то сюр. — Предлагаешь слепо поверить, что если прекращу общаться с Джимом, ты никому не покажешь эти снимки? — Как будто у тебя есть выбор, верить мне или нет. Как и я могу поверить, что вы с ним не трахались. Можешь только понадеяться. — Мне нужны гарантии. — Или что? — он фыркнул, всё-таки обретая смелость посмотреть мне в лицо, но не в глаза, а в точку между бровей. — Что ты мне сделаешь, если гарантий не будет? — Предам огласке твои воспитательные методы. Я буду молчать о тебе, если ты будешь молчать обо мне. Он сдвинул брови. Думал долго. Молчал. Я подтолкнул. — Тебе ведь тоже не хочется разбирательств с опекой, не так ли? Это бартер, Кэрролл. Выбирай. Он снова постучал по подлокотнику кресла. Потом пожал плечами. На деле его не особенно волновало, спал ли я с Джимом — больше привлекала перспектива насолить конкретно мне. Орсон ненавидел Пожирателей и считал, что нас всех нужно было стереть с лица земли сразу же после войны. Я был для него грязным пятном, которое надлежит вывести с отбеливателем, ведь подумать только: такое отродье посмело ступить к нему на порог. И всё-таки он согласился на мои условия. Кивнул. — Ты отвалишь от Джима. Сегодня же. И не будешь совать свой мерзкий нос в мою семью. Тогда, быть может, эти колдографии не всплывут. Нетвёрдое обещание, но пришлось его схавать. На том и порешили. Мы не пожимали рук, потому что обоим было мерзко прикасаться друг к другу. Орсон ушёл, а я закрылся в кабинете, упал на диван и взвыл, закрывая лицо ладонями. Я обещал Джиму не бросать его. Говорил, что он мой. И до сих пор так считал, а потому не мог никак примириться с новым чувством. Мне было, сука, больно. Адски. Я так не хотел отрезать его от себя… Но мне пришлось. Потому что боялся, что вся моя жизнь и то, что строил годами, понесётся в глубокую беспросветную пизду стараниями Орсона Кэрролла. В тот вечер Джим должен был приехать ко мне — мы договаривались об этом заранее. И меня всего трясло, пока я ждал визита, меряя шагами кухню и выкуривая одну за одной. Пепельница была уже полной, когда он появился на пороге. Дрожащий от гнева. — Мне хуёво. Джим влетел в квартиру, не давая мне даже слова сказать. Прошёл на кухню, схватил пачку сигарет с подоконника и закурил. Когда я зашёл следом, Джим кивнул на пепельницу. — Тебе тоже, я смотрю. Что случилось? Я хотел было сразу сказать, что между нами всё кончено, но язык не поворачивался, особенно, когда он был в таком взвинченном состоянии. — Неважно, позже расскажу. С тобой что? Неважно, как же. Пиздец как важно. Но я трус. Всегда был трусом. Джим сел на стул и выдохнул облако дыма в потолок. — Посрался с Зои. В школе говно. И вообще дерьмово как-то. Хочу… — он сделал паузу, оглядел меня с ног до головы, помотал головой и затянулся, — неважно, в общем, чего. Я знал, чего он хотел: заглушить эмоции веществами. И я поклялся делать всё, чтобы оградить мальчишку от яда, поэтому не смог оставить всё так. Не в нашу последнюю встречу (ведь тогда думал, что она и правда будет последней). — Ты не притронешься к наркотикам. — Поможешь переключиться? Он поднял чистые глаза с мольбой, и у меня в груди заныло. И как он будет без меня? И как я буду без него? Я пообещал себе: это последний раз. Всего единожды ещё подарю ему экологичный кайф вместо веществ. А потом отпущу. Жить свою жизнь, встречаться со своей Зои. Или продавать своё тело, жечь свои вены… Что лучше? Что бы вы выбрали? Я знал, какие последствия нас ждут. К тому моменту Джим был для меня открытой книгой, и я прекрасно понимал, куда может привести наш разрыв, каким бы мягким он ни был — тут не подстелишь солому. И пусть я сотню раз говорил что-то вроде «я тебя в обиду не дам», впору было добавить: «Я тебя сам обижу». В общем, опять струсил. Приглушённый свет на кухне. Его вздымающиеся оголённые плечи. Двадцать секунд. Нож. Алая линия на груди. Я сбился со счёта, но Джим и сам не следил за временем. Я скользил по его коже пальцами, кровь мазала на подушечки. Как в тумане, как под гипнозом. Я залечил порез и поднёс пальцы к губам. Скользнул на язык и слизал металлический вкус. Казалось, что даже его кровь отдаёт вишнёвой колой. Я долбоёб. И я болен. Ощутимо, ужасающе, морально и физически, во всех смыслах этого слова, и вы даже не ошибётесь, если назовёте меня ебанутым. Потому что если раньше я мог думать, что найду силы его забыть, то после этого понял: ни-ху-я. Джим смотрел на меня с приоткрытым ртом. — Ты чокнутый, Дрэй. Я вытащил пальцы изо рта. Положил ладонь ему на щёку. — Это новость? — Это сексуально. Я закрыл глаза. Больно. Никогда в жизни не было так больно. — Есть разговор, — я встал, подошёл к окну и закурил, глядя в улицу. — Оденься. Гарри наверняка нашёл бы красивые слова об этой ситуации, что-нибудь вроде «напряжение осело на плечи пеплом моих тлеющих чувств и горьким привкусом от ожидания чего-то необратимого». Но я не умею так метафорично. Меня колотило отрицанием и нежеланием всё заканчивать. Но выбора не было. Джим натянул футболку, подошёл ко мне со спины, обнял, положил подбородок на плечо. Я затушил недокуренную сигарету в пепельнице. Собрал всю смелость в кулак. И положил ужасные слова на язык. — Это наша последняя встреча. Его ладони окаменели. — Что? — Мы больше не увидимся, Джим. Я обещал, что оставлю всё только если наша связь станет для тебя опасной. И она стала. Поэтому… так надо. Это всё. — Дрэй, — в его голосе леденела ярость, а меня выворачивало наизнанку. Не по своей воле я принял это решение, но так будет правильно. Может, нам нужен был голос разума, даже если голос этот принадлежал алкоголику. — Это не обсуждается. Он отпустил меня, оставляя на спине холод взамен тёплого тела. Вышел из кухни. Прошёл по квартире молча. Входная дверь хлопнула. А я всё стоял и смотрел в окно. Видел, как он вышел из подъезда и, не оглядываясь, пересёк двор. Думал, что вижу его в последний раз. Проводил взглядом, пока фигура не скрылась между домов. И упал на пол. Почти мёртвый. Упёрся лбом в батарею и бился о неё головой так, что пришлось потом залечивать синяк. Я никогда не говорил Джиму, что Орсон заставил меня сделать это. И не сказал бы, если бы не вы. Не стоило ему знать. Хотя… может, это не так плохо? В какой-то степени даже доказывает, что Орсон любил Джима. Или доказывает лишь то, как сильно он ненавидел меня. Мне пришло письмо из службы опеки через три дня. Беатрис вызвала к себе и сообщила, что Джим сбежал из дома, отец не может его найти. Я сказал, что Орсон просил заменить колдопсихолога, но удивился, когда узнал: служба опеки внезапно оказалась против. — Я в курсе, Орсон сказал мне, — кивнула Беатрис. — Но мы поговорили, и я переубедила его. Я нахмурился. — Зачем? Она поправила очки на переносице. — Ты единственный, от кого Джим сам не отказался. Мы видим, что мальчик восстанавливается. Я никогда не ошибаюсь в своих выборах, Драко. Я верила, что ты поможешь, и ты помог. Ты… — она причмокнула, подбирая слово, — своеобразный, но всё-таки один из лучших специалистов в Министерстве. Так что ты всё ещё его колдопсихолог, хочет этого Орсон Кэрролл или нет. Служба опеки решает данный вопрос, а не родители. Она ошибалась, но я не мог ей этого сказать. Не тогда. — Орсон не позволит нам видеться, — я скрестил руки на груди. — Это плохое решение. — Драко, — она посмотрела на меня серьёзно и говорила тоном, не терпящим возражений, — это не обсуждается. Верни мальчика домой. Отца я беру на себя. Следующие сутки я провёл в метаниях от стены к стене. Разрывало между страхом от того, что Орсон может сделать с моей репутацией, и беспокойством за Джима. Я цеплялся за запрет, полученный от родителя, но где-то в глубине души всё-таки хватался за собственную попытку оставить отношения с малолеткой в прошлом. Вторая сторона Драко Малфоя была рада получить предлог, чтобы спрятаться в раковину и делать вид, будто всё на самом деле кончено. Первая же сторона принялась рычать и кусаться, желая забрать своё. Утром пятого дня я плюнул на всё. И погрузился на четвёртый уровень. Решил так: если не найду Джима, значит, он от меня закрылся, и я умою руки. Отпущу его окончательно. Скажу Беатрис, что ничего не вышло. Но я нашёл. Он всё ещё был открыт, всё ещё думал обо мне. Даже не так: он думал, блять, только обо мне. Я чувствовал его боль даже через километры астрального пространства. Он был у Микки. Угашенный героином, со свежими следами уколов на сгибах локтей. Мы разругались вдрызг — даже вспоминать не хочу, сколько говна вылили друг на друга, пока не менее обдолбанный его дружок орал, что я не имею права находиться в доме. Но я был такой злой, что просто грубо вытащил Джима на улицу, встряхнул, схватил за плечи, развернул на себя на крыльце и зашипел в лицо: — Какого чёрта ты вытворяешь? Ты ведь справлялся! — Я справлялся с тобой, — он попытался скинуть мои руки, но был слишком слабым, обмякшим от наркотиков. — Справлялся, пока ты был рядом. Но я не могу нормально жить без тебя! Я себя не вытащу, Дрэй. Никогда. И если тебе похуй, то хер с ним, иди своей дорогой. Переживу как-нибудь. Раньше же жил, нихуя страшного. — И сколько ты так проживёшь? Ты себя видел? Ты убиваешь себя! — А ты что делаешь? — он всё-таки сбросил мои руки. — Не убиваешь меня? Неужели ты, блять, не понимаешь, не видишь? Ты раковая опухоль в моём сердце, четвёртая стадия, сжигаешь меня изнутри. Я не могу дышать без тебя. Я не могу о тебе не думать. И если герыч — единственное, что позволяет мне не думать… — Да ёбаный в рот! Я взвыл, отворачиваясь от него и стараясь вернуть самообладание. Было ли это манипуляцией? Конечно, чёрт возьми. Пусть и неосознанной, пусть он и говорил честно, пусть и не отдавал себе отчёта в том, что делает, что сам лишь сильнее связывает нас цепями, и пусть я сам прекрасно это всё понимал… мне пришлось выбирать. Страх, что Орсон размажет меня по асфальту. Или страх, что я сам разъебу свою нервную систему, потому что жить больше не могу без этого мальчишки. Как и не могу дать ему умереть от случайного передоза. Я снова повернулся к нему, положил ладонь на шею и крепко сжал. Придушил. Поймал голубые глаза, в которых играли лучи солнца. — Если хочешь, чтобы я от нас не отказывался, ты должен бросить наркотики. Он приоткрыл рот, в шоке пялясь на меня. Что я, блять, делал? Я не должен был. Но я хотел его. Я хотел, чтобы он жил. И готов был поставить на кон всё, что имел. Джим выдохнул и придвинулся ближе. Моя хватка на его шее ослабла. — Я брошу. Обещаю. Если ты будешь рядом. Вот и всё. Так мы вернули всё обратно. Мы снова встречались. В моей квартире, вне моей квартиры. Снова играли. Он не употреблял больше. Его ломало, но я тащил наверх всеми доступными способами. Мы старались. Ругались, дрались за каждую попытку нарушить обещания или границы, но всё ещё были вместе. Я влюблялся в него всё сильнее. Орсон так и не показал опеке те фотографии. Я жил в вечном страхе, на непрекращающейся измене, что бомба всё-таки прилетит в голову, но было тихо. Беатрис говорила, что убедила Кэрролла в важности нашей с Джимом работы, но я не верил, что он окончательно отступил. И я был прав. Он просто ждал удобного момента. Момента, когда мне будет больнее всего. Во второй раз я сорвался в конце июля, когда Джим пришёл ко мне домой убитым в хлам. Ввалился на порог с пакетом метамфетамина в кармане и под дозой, смешанной с алкоголем. Меня накрыло. Мы снова подрались. И когда я прижимал его спиной к стене, а он отбивался кулаками, крик сам вырвался: — Ты нарушил чёртово обещание! Мы договорились: если ты хочешь быть рядом, никаких наркотиков. — Ты нихрена не понимаешь! Мне плохо! — Это твой выбор. Я поставил условие, и ты его нарушил. Хочешь так? Значит, так и будет. — Что это значит, твою мать? — Это значит, что нам конец! Я отпустил его. Он долго смотрел на меня полными голодной ненависти глазами. А потом входная дверь хлопнула во второй раз, оставляя меня в звенящей тишине пустой квартиры. Убитого. И злого. Впервые я сам попытался завязать с дурной привычкой. Не сказать, что это было взвешенное решение — просто так случилось. Ведь я держался за наш договор, цеплялся за обещание и, что уж греха таить, этими словами сам подключил манипуляцию. Я предполагал, что давление и отрицательная мотивация разрывом поможет Джиму слезть. А вы о чём подумали? Что я терзал мальчишку просто так, от нехуй делать? Обломитесь. У меня был план. Да, хуёвый. Но это эксперимент — один из многих, которые я позволял себе проводить с ним, о чём говорил ещё в начале. И он провалился. Потому что Джим не появлялся. Он предпочёл мне наркотики. Но я и сам гордый. Я не делал первый шаг обратно и даже поверил в собственное решение настолько, что пообещал себе не ввязываться в это больше. Забыть. Раз он свалил, значит, так лучше. Но кого я пытался обмануть? Я не смог бы забыть. Всерьёз думал об Обливиэйте, клянусь. Может, это было бы правильно. Я бы не сидел сейчас здесь, вынужденный рассказывать вам всю историю от начала до конца. Нужно уметь отпускать, нужно уметь уходить, нужно уметь забывать. И я верил, что смогу. Собирался вновь пойти к своему терапевту, рассказать хотя бы часть правды, исповедаться. И не думать о том, что происходит с мальчишкой, которого я называл своим. Лето жарило солнцем, а меня било в ознобе каждую чёртову минуту. Но я не собирался сдаваться. Мне нужна была помощь, я всерьёз осознавал это. И уже собирался написать своему колдопсихологу и назначить встречу, когда на пороге моего кабинета вновь появился Орсон Кэрролл. Снова трезвый, снова в мантии мракоборца. Ощущение дежавю укусило до разрядов тока на кончиках пальцев, когда он сел в кресло напротив. — Что тебе надо, Кэрролл? — я стоял посреди кабинета со скрещенными на груди руками. — Исправить ошибки. Он смотрел на меня в упор. Всё ещё не в глаза, но прямо и без страха. А вот я боялся. Хоть и не общался с Джимом больше, всё ещё ссал, что Орсон пришёл казнить. Он долго терпел, месяцами молчал. — Какие, к чёрту, ошибки? — Ты мразь, Малфой. Я не поменял о тебе своего мнения и всё думаю, что тебя надо зарыть под землёй заживо и без гроба, чтобы подыхал медленно и мучительно. Но Беатрис права: ты оказываешь на моего сына чертовски сильное влияние. Не такое уж плохое, как казалось раньше. — И что это значит? Он сжал челюсти. Разговор доставлял ему не больше удовольствия, чем мне, но Орсон переступал через себя и продолжал. — Джим опять сбежал. Его нет пятые сутки. Как ты нашёл его в прошлый раз? — Я не распространяюсь о своих методах. Удачи в поисках. — Малфой, — Кэрролл вздохнул, — я ненавижу тебя до такой степени, что сейчас проблююсь на ковёр от одного вида твоего ебала, без преувеличений. Но ты как-то сделал невозможное. И сделаешь это ещё раз. Я с трудом мог поверить ушам. — Ты просишь меня найти Джима? — Не прошу. Требую. Ты найдёшь его. Удивительно, как всё поменялось, правда? В первый раз он пришёл сюда, чтобы попросить об обратном. Но вот теперь уже я сам, злой на Джима, упирался рогами. — Мы поругались. — Значит, помиритесь. — Ты сам себя слышишь? — я нервно усмехнулся. Как вообще так вышло, что мы оба поменяли позиции? Нельзя менять цвет шахматных фигур в ходе партии — это всем известно. Но это то, что происходит с нами каждый день, правда ведь? Со мной. С вами. — Я обдумал это, — он кивнул. — Мне мерзко. Но как бы мне ни было противно, я готов на это пойти, чтобы Джим был, сука, дома. Я слышал в его голосе тщательно скрываемое отчаяние. Он переживал за него. Он бил его, издевался над ним, обвинял в вещах, в которых обвинять не имел права, но всё-таки изводился, потому что единственный сын убивал себя. И, как я уже говорил ранее, каким бы Орсон ни был ублюдком, он любил Джима. Он был на всё готов, даже разрешить грязному Пожирателю смерти общаться с сыном, лишь бы с ним всё было в порядке. По крайней мере, лучше, чем сейчас. По крайней мере, с шансом жить и дышать. Хоть как-то. Люди делают странные выборы. Нам кажется, что, будь мы в их коже, поступили бы иначе, но дело в том, что, надень мы на себя их личность полностью, делали бы те же самые выборы. Потому что мы бы забрали весь путь, весь опыт, все ошибки и страхи вместе с этой кожей. И мы бы не вынесли веса, который бы свалился на нас. Я понимал, что двигало Орсоном. А если вы не понимаете… какой смысл объяснять? Наденьте на себя кожу человека, что потерял женщину, которую любил больше жизни, что отказался от мечты быть художником ради семьи, что прошёл через ад войны, что качал на руках убитых товарищей, что пытался утопить боль на дне бутылки. У него не осталось ничего. У Орсона родился ребёнок, который не мог принадлежать к миру, в котором жил он сам. Его гениальный сын выбрал наркотики вместо светлого будущего. Кэрролл винил себя за каждую ссору, за каждый удар, но не мог остановиться — у него был только один привычный метод решения вопроса. Он надеялся, что выбьет из Джима дурь, но это не работало и лишь сильнее злило. Он ненавидел себя и оттого крепче прикладывался к бутылке. Он хранил тайны, от которых волосы вставали дыбом. Жизнь его сломала. Вот этого огромного, здоровенного медведя с мрачными глазами — просто взяла и перемолола. Отец, который терял сына. Мужчина, который помнил боль от потери самого близкого человека так, будто это было вчера. Время его не вылечило. Оно его добило. И, так уж посмеялась судьба, что я был единственным, кто мог заставить его сына жить. Просто жить. Неважно даже, как. Этого оказалось достаточно, чтобы Орсон сожрал собственную гордость и ненависть ко мне. Этого оказалось достаточно, чтобы сделать выбор, который вы теперь наверняка осудите. Но что если бы вашего ребёнка мог спасти только такой человек, как я, потому что сами вы наделали слишком много ошибок и потеряли доверие? Что бы выбрали? Дать ребёнку медленно убивать себя? Или, сжав зубы, пойти на сделку с дьяволом? Выборы болезненны. Но из двух зол всегда выбирают меньшее. Проблема лишь в том, что это «меньшее» в глазах каждого человека разное. — Я не могу. Я хуже, чем наркотики, Орсон. Джима занесло, но он как-нибудь справится. — Справится? — Кэрролл болезненно усмехнулся. — Ты знаешь, сколько раз я откачивал его от передоза? — он выдержал паузу, наверное, ожидая, что я выдвину предположение, но встретил в ответ тишину, а потому озвучил сам. — Четыре. Четыре раза. Мой сын умирал у меня на руках. И каждый раз я так боялся, что этот будет последним, что готов был убить его своими руками. А потом появился ты. И если жизнь решила поиздеваться надо мной таким образом, у неё получилось. Я всё ещё упирался. — Это ничего не меняет. Со мной или без меня, он всё равно срывается. — Может быть. Но реже. И он… блять, он живой, Малфой, по крайней мере, живой, и этого хватает, чтобы я сидел здесь. Но это не просьба. Это требование. У меня всё ещё есть те колдографии. Или забыл? Я прикусил щёку изнутри. Чертовски знакомая ситуация. Практически та же самая, только вывернутая наизнанку. Жизнь и правда любит прикалываться над нами, не так ли? — В прошлый раз ты шантажировал меня ими, чтобы я оставил твоего сына. А сегодня требуешь его забрать. Это бред, не находишь? — Нахожу, — он кивнул. — Как ни глянь, мы оба в дерьме. Все наши выборы шатки и неоднозначны. Мы сомневаемся, даже когда уже сделали их. Мы убеждаем себя, что будем твёрдо стоять на своём, но мысли постоянно стекаются к проклятому «а что, если…». И мы меняем решения под гнётом обстоятельств, находя аргументы и поводы повернуть обратно, сдать назад или изменить ход вещей. Мы переобуваемся и делаем вид, будто ничего не было, будто не били себя в грудь, утверждая, что выстоим. Мы либо прогибаемся, либо ломаемся. А я уже говорил вам, что жизнь мной скорее подавится, чем сломает. Я прогнулся. Сдался. И, откровенно говоря, с облегчением выдохнул, потому что было так удобно сказать: «Это не моё решение. Это Орсон настоял. Это он потребовал». Но правда вот в чём: я хотел этого. Мечтал, чтобы кто-то дал разрешение отказаться от выбора, который я сам же сделал. Я согласился. Пообещал найти Джима. И после работы, когда вернулся в квартиру и собирался уже отправиться на четвёртый этаж, чтобы отыскать мальчишку, раздался стук в дверь. Я открыл. Он упал на колени в коридоре. Рыдал, хватался за рукава моей рубашки, мочил хлопок горячими слезами и нёс какую-то несвязную дичь об убийстве человека. Еле живой сам. Дальше вы уже знаете в общих чертах, и я не готов описывать в красках каждый день из тринадцати, когда он был пристёгнут к батарее в моей квартире. Я отпаивал его зельями, убирал рвоту, вытирал липкий пот с его тела влажным полотенцем и сам умирал от боли, когда его трясло, когда он умолял о дозе, когда материл и покрывал трёхэтажным матом. Мы оба несли чушь на эмоциях. Я угрожал, что отправлю себя под суд, что всё расскажу службе опеки — всю нашу уёбищную историю. Очередная попытка манипулировать чувствами, которая на этот раз сработала. И тогда он клялся, что соскочит, целовал мне руки, умолял не делать этого и сам отказывался от наркотиков, пытался выбраться. Ради меня. Ради нас. Так больно вспоминать, что психика позаботилась стереть большую половину. Я сам ломался там же, на полу рядом с ним. В истерике. В страхе, что это никогда не закончится. В панике, что это повторится. И где-то на пике нашего общего охуевания от происходящего, когда я прижимал его к себе и глотал слёзы, глядя в потолок, помню, как, задыхаясь, шептал раз за разом: — Я с тобой. Я рядом. Я держу тебя. Я держу тебя, солнышко. Мы выбрались. С одним лишь условием: если он хочет быть со мной, то откажется от наркотиков. Конечно, то была ложь. Он срывался, а я, как бы сильно ни хотел данное обещание воплотить в жизнь, хавал и не отпускал. Потому что перед глазами всё стояла картина: наручники рвут кожу на тонком запястье, слюна вперемешку со рвотой стекает по подбородку, а я ухожу в другую комнату и сползаю вниз по стене, давясь криком, пока за стеной он орёт, что убьёт меня нахуй. Вот почему после, когда Джим срывался на наркотики, я уже никогда не мог вычеркнуть его из своей жизни. Шантаж Орсона каким-то жалким разоблачением был ни при чём совершенно. Я сам решил. Однако третья попытка всё закончить, тем не менее, случилась. Вновь по моей инициативе. Последняя. И самая ужасная. Воронка пиздеца крутилась уже почти год. Мы пережили отрицание, гнев, торг и депрессию — теперь были на грани принятия. Ну, я был. После его наркотических ломок, преступлений и прегрешений, которые мы скрыли, после регулярной ругани, укусов, засосов, драк и догонялок, я, наконец, начал свыкаться с тем, что ничерта между нами не рассосётся. Но и воздушных замков давно не строил. Орсон ничего не говорил. Он упорно делал вид, что не знает, к кому мотается его сын. Он не прислал и не высказал больше ни единой угрозы. Джиму исполнилось шестнадцать двадцать первого августа. Он был чистым с того самого момента, не притрагивался ни к чему, даже к траве. Я гордился. Надеялся, что так пойдёт и дальше. Не верил в это, говоря откровенно, но надеялся. Вы уже знаете обстоятельства: Джим давно просил показать ему Мэнор, и это было одним из моих подарков ему на шестнадцатилетие — обещание, что мы туда съездим. И мы поехали. В начале сентября, на выходные. Но вы не знаете настоящих подробностей. Я ведь солгал Гарри о том, что там случилось на самом деле. И надо было видеть глаза Поттера, когда Джим в дневнике вскользь упомянул правду. Так вот она. Как есть. Мы весь день гуляли по поместью. Джим чуть не взорвался от радости, когда вошёл в огромную библиотеку, и лазил по полкам добрых часа три, пока я с улыбкой любовался со стороны. После ужина мы сидели на ковре в гостиной у камина. Я был пьян. Джим тоже, но в меньшей степени. Он придвинулся и пробежал пальцами по моему запястью. До сих пор искрило, как в первый раз. — Ты пахнешь морем, — прошептал мне прямо в губы, я чувствовал его тёплое дыхание на коже и даже не понял, как подался навстречу, но он, конечно, заметил. Я больше не мог себя держать. Мы были одни и так далеко от мира, что, казалось, поместье спрятало нас от жизни. Полумрак, тишина, трещащий камин, алкоголь в крови. Меня кружило на этом ковре. Я хотел его. Но не мог пошевелиться. Просто не мог сделать это первым. Джим всегда был смелее. Он опалил мои губы новым тихим выдохом. Беззвучным, горячим. И поцеловал. Если Джима и нужно судить, то я бы подал иск за незаконное применение языка со вкусом вишнёвой колы. У меня было много партнёров (больше тридцати за всю жизнь точно), но ни один так не целовался. Вообще никто во всём мире, наверное, так не целуется. И да, мы с Гарри сошлись во мнении, что когда ты касаешься губ этого демона, одно-единственное желание занимает всё тело: сожрать. Его хочется съесть, как мармеладного мишку. То, что он делает своим ртом, абсолютно противозаконно. Попробовав один раз, остановиться уже невозможно. Я запустил руку ему под футболку, и он придвинулся ещё ближе. Мы углубили поцелуй. Я отвечал, а потом и сам брал, и мне было мало, так чертовски мало, и я не хотел никогда в жизни отпускать эти губы. Он хватался за мои плечи, я путался одной рукой в его волосах, а второй пересчитывал рёбра, и никто из нас не заметил, как именно Джим оказался на моих коленях. Там мы уже сосались, как бешеные, выражаясь его языком. Это было дико. Мы дорвались друг до друга. Так, как оба хотели весь грёбаный год. И спустя хер-знает-сколько минут он оторвался от меня, весь дрожащий, искрящийся, возбуждённый, едва в сознании, лишь чтобы жалобно проскулить мне в губы. — Я хочу тебя. Я так заебался хотеть тебя, Драко. — Солнышко… Я задыхался. Мне не было ни воздуха, ни места в этой гостиной. Две стороны Драко Малфоя рвали, жгли, жрали меня заживо. Я предпочёл бы сдохнуть, лишь бы не делать выбор. «Да или нет?». Простой вопрос, который я задавал сам себе. Во мне была бутылка вина. Но не она являлась причиной тому, что произошло. — Ты мне нужен, — он ёрзал на моих бёдрах, сжимал мои плечи, и голос его срывался на всхлипы. — Если не подаришь мне ничего больше этого поцелуя, я тебя нахуй уничтожу. Я стянул с него футболку и поцеловал снова. То ли чтобы заткнуть и дать мне подумать, то ли просто потому что хотел, хотел, дьявольски хотел эти губы. Отодвинулся, перевёл дыхание. — Ты где так научился целоваться? Это невозможно. — Ну, ты же говорил, что я одарённый, — Джим улыбнулся и начал медленно расстёгивать на мне рубашку. — Ты демон. — Неправда, — он выгнулся и прикусил меня за мочку уха, попутно освобождая очередную пуговицу. — Демон — это ты. Постоянно рядом, порождаешь во мне грязные мысли, разрешаешь смотреть, но не трогать. Завтра скажешь, что этот поцелуй был ошибкой. — Скажу. Но у нас есть сегодня. Я приподнял его и уложил лопатками на ковёр. Пламя камина рисовало на коже живые золотые узоры, и я провёл по ним рукой, очерчивая пальцами мышцы пресса и вызывая волны дрожи. Без магии. Кожа о кожу. Этого было достаточно. — Ты такой красивый, — мне было почти физически больно смотреть на него. — Я твой. — Мой. Моя дурная привычка. Мой самый огромный секрет. Моя самая желанная ошибка. Он подтянулся на локтях, снял с меня рубашку. Чёрная ткань полетела на пол. Я опустился ниже, расстегнул его джинсы, спустил ткань вниз. Коснулся языком его стояка, поднимая глаза в глаза. — Твою мать… — протянул Джим, не моргая. Он был где-то между шоком, ужасом, предвкушением и оргазмом, хотя я ещё ничего не сделал. Я отсосал ему. Брал глубоко и мокро, дарил удовольствие, наслаждался сам. Даже на вкус, как вишнёвая кола. Я на все сто понимаю всех тех, кто платил ему деньги за подобное. А мне досталось бесплатно. В уши лились стоны, и я сам готов был взвыть от того, как было охуенно. Ощущение неправильности происходящего превращало этот минет в эйфорический приход. Джим подходил к пику, я ускорялся, и скоро его затрясло. Он бился на полу, стучал ногами, кричал и, блять, заплакал. Вы когда-нибудь плакали от оргазма? Можете спросить у Джима, как это. Я проглотил его сперму, облизал губы, лёг рядом и прижал к себе. Он ещё минут пять приходил в себя. Когда очнулся, полез ко мне, но я не дал ничего сделать. Только поцеловал, а потом отнёс в кровать наверху, где мы уснули в объятиях друг друга. Вот там я словно очнулся от кошмара. Вспомнил, сколько лет и ему и сколько мне. Понял, что наделал. Обжёгся о собственную мерзкую сущность. Я клялся, что не будет никаких поцелуев и никакого секса. И сам перечеркнул последнее обещание, за которое держался. Мы были вместе ещё пару недель после возвращения из Мэнора. Поцелуи стали нормой. Джим был счастлив. Он не заикался о наркотиках, весь светился, много рисовал и писал, а я каждый день душил себя. И готовился. Он видел, что мне хуёво. Постоянно звучал вопрос «что происходит?», и я его игнорировал или отмахивался, убеждая, будто всё в порядке. Нихера не было в порядке. Я вновь сделал это самостоятельно. В третий раз. По собственной инициативе. На меня никто не давил. Я просто больше не мог подвергать его самой большой опасности — быть рядом со мной. Я сказал Джиму, что мы поиграем с Беатрис. Он поначалу засомневался — всё переживал за меня, но вскоре, под давлением аргументами, сдался. Это был мой способ отвлечь его внимание от проблемы и мыслей о моём состоянии. Я надеялся обставить всё так, будто игра провалилась. Ждал, что Беатрис взбесится и сама вышвырнет меня из службы опеки, запретит работать, в том числе с Джимом. Это было бы менее болезненно для него: просто обстоятельства, что обратились против нас. Я положил перед ней конверт с двенадцатью колдографиями, которые передал мне Орсон, и всё рассказал. Без подробностей, но прямо и чётко. Сам сказал, что мне нельзя работать с детьми. Но я ошибся в своих доводах. Как вы уже знаете, Беатрис замяла это дело. Она согласилась, что быть рядом с Джимом и дальше опасно для всех нас, но не разрешила оставить карьеру. Умоляла не уходить. Это было шоком. И всё-таки мой план отчасти сработал. Я исчез. Просто растворился в воздухе, ушёл из мира Джима. Планировал больше никогда с ним не встречаться. Беатрис сама сказала ему о прекращении работы, и это было на руку, ведь я заранее подготовил почву. Джим должен был поверить: игра оказалась проиграна. Но он не поверил. Он меня раскусил. Потому что знал меня так же хорошо, как я знал его. Он знал, что я сам всё похерил. Своими. Собственными. Руками. Трус. Я мог потерять его. Мы все могли потерять. Если бы не ошибка Микки со временем, когда он подкинул мне предсмертную записку под дверь. Гарри отказался её читать. Но она всё это время хранилась у меня в столе. Отдаю её вам. Наслаждайтесь. Помятые вены. Пустой подъезд. Три шага до ямы, что кольями съест. Мешок из обмана. Ведро из обид. И распятие в церкви, где гвоздями прибит. Три попытки отрезать. Три попытки забыть. И три ночи на мысли, где мне лучше сгнить. Сожги мои письма. Рисунки порви. И если сможешь отмыться, забей. Не ищи. Мы не вывезли, получается. Я надеялся, что сможем. И мы держались достойно, как думаешь? Целый год. Такой долгий, такой наполненный, такой незабываемый. Незабываемый до такой степени, что я не могу закрыть глаза — в темноте под веками всегда появляешься ты. Я всю жизнь падал. И только в последний год рядом был тот, кто держал. Но мне за что больше держаться. И нечем тебя удержать. Я просто хочу, чтобы ты знал: это был лучший год. И если бы мне предложили вернуться в ту ночь и не целовать тебя, я бы не изменил нихера. Оно того стоило. Эта ночь того стоила. Я люблю тебя, прикинь? Ты показал мне, что я могу чувствовать. Могу любить. Умею всё-таки, а ведь был уверен, что это не про меня. Я помню твой запах. Пепел твоих сигарет до сих пор в моих лёгких, морская соль до сих пор на моих губах. Там, где ты меня касался, до сих пор тепло. Я хочу, чтобы так и осталось. Пока мне не стало холодно, пока ещё помню каждую секунду прошедшего года и пока ещё могу написать тебе в последний раз. Спасибо, что попробовал. Спасибо, что дал нам шанс. И прости. Прости за всю боль, что тебе причинил. Прости, что ночами к тебе приходил. Прости, что вообще на глаза появился. Я бы очень хотел, чтобы ты мной гордился. Я мечтаю быть старше. И чище. И лучше. Я молился из шторма выплыть на сушу. Но как бы твоя терапия меня ни лечила, Горбатого всё же исправит могила. Притворяйся, что всё забыл. Будь счастливым. Живи, как жил. И можешь меня материть, когда шум услышишь в подъезде. Это мою любовь к тебе привезли. Грузом двести. Язык его метафор мне, как родной. И на последних строках я уже сжимал лист бумаги так, будто тот был виноват в том, что произошло. Он полетел на пол. А я аппарировал, не успев даже задуматься. Грубо выбитая входная дверь. Тишина дома Кэрроллов хуже похоронного марша. Закрытая ванная на первом этаже. Разорванные заклинанием петли. Чёрная футболка и джинсы под алой водой. Руки с продольными полосами. Красные потёки на белых боках ванны. Бледное лицо. Мокрые волосы. Разрывающееся от боли сердце. Все исцеляющие и восстанавливающие заклинания, которые я смог вспомнить. Крик о кафельные стены. Тысяча секунд пиздеца. И одна-единственная мысль: «Я его теряю». Я затянул порезы, но его мозг уже отключался. Ни дыхания, ни пульса. И я даже не подумал над тем, что сделал. Если и был выбор, я его не увидел. Раскрыл его глаза дрожащими пальцами. Голубое стекло. Безжизненное. И я понял, что не боюсь. Нихуя не боюсь больше, кроме одной-единственной вещи: потерять его. Я едва не умер там вместе с ним. Но я грызся со смертью так яростно, что потом уже, лишь когда очнулся, понял, что готов был отдать себя за него. Без вопросов. Без сомнений. Я бы остался там, если бы это его спасло. Но я вытащил нас обоих. Каким-то чудом, на адреналине, ярости — не знаю. Человеческий мозг способен на невероятные вещи в критической ситуации. По всем правилам и законам сила должна была убить меня за содеянное, но я выжил. Мы оба. Вот только цена оказалась высокой. Я сказал Гарри, что спас Джима только с помощью заклинаний и зелий. Что ж, немного преуменьшил. Я не видел нихера, когда вернулся. Глаза жгло, они были мокрыми и, казалось, белки плавятся и вытекают. С закрытыми веками я прижимал к себе уже дышащего, живого, вернувшегося ко мне Джима. Целовал в лоб, в скулы, в виски. Не знаю, может, плакал. Плохо помню. Джим был в шоке. Слабый от потери крови, он всё-таки выбрался из ванной, оставил меня на кафеле и вызвал Орсона. Тот примчался спустя несколько минут и нашёл нас всё в той же ванной. Мокрых, едва живых и отказывающихся говорить. Я не сразу понял, что на самом деле сделал с нами. Осознание постучалось не в один момент, а постепенно. С каждым днём всё крепче понимал, что чувствую Джима на расстоянии, а когда он приходил ко мне домой, чтобы проверить состояние, и вовсе убивал одним своим присутствием. На пятый день он решился спросить напрямую. Сел перед диваном в моей гостиной на пол, положил руку мне на колено. — Драко, можно задать вопрос? — Я уже знаю, что ты хочешь спросить. Да, тебе не кажется. — Это как-то… ненормально. Я как будто могу становиться тобой. — Да, знаю, — я вздохнул. Это было невыносимо. — Помолчи, пожалуйста, не трогай это пока. Я пытаюсь переварить. На переваривание ушло две недели. Я писал Владимиру (без подробностей: просто обрисовал ситуацию, в которой спас какого-то человека, даже не указывая конкретики), но он только удивился, что я вообще дышу после того, что натворил. В конце концов, пришлось просто смириться: теперь мы с Джимом — одно целое. Навсегда, очевидно. Он не испугался, когда мы всё обсудили начистоту. Позволял держать себя за лапки и давал выдохнуть. Убеждал, что всё будет хорошо. — Это я должен тебя успокаивать, — я смеялся от абсурдности происходящего. — Я теперь как ты. А ты как я. Какая разница, кто что кому должен. Он стал таким на удивление рассудительным. С Джима моментами отныне слетала подростковая дикость, и я словно видел себя в глубине его глаз — пугало пиздец. В то же время я сам стал подвержен ещё более явным переменам настроения, начал чаще ругаться матом и вскоре понял, что перенимаю его слова, мимику, жесты и привычки не так, как перенимают обычно люди друг у друга, когда много общаются. Джим оказался у меня под кожей. Я ощущал его эмоции на уровне своих собственных. Это стало наказанием за успешную попытку обмануть смерть. Мне нужно было хоть кому-то рассказать. Хотя бы частично. Хотя бы об этом. И был только один человек, которому в уши мог исповедаться. Я сам пришёл к Кэрроллу в кабинет и выложил всё, что случилось. Ну, почти всё. Про поцелуй рассказал — про остальное, разумеется, нет. Про наши игры, про минет, про раздолбанные границы — об этом не обмолвился, но даже той малости хватило, чтобы он смотрел на меня, курил и, кажется, впервые за всю свою карьеру аврора реально охуевал от истории, которой стал свидетелем. Он должен был знать. Потому что если раньше я называл Джима своим из гордости и ярости, то теперь говорил так из обстоятельств. У нас больше не было выбора. Ни у кого из нас. Даже у Орсона. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я знаю, что ты бы предпочёл убить меня, а не терпеть всё то, что происходило последний год. Но теперь мы всерьёз вляпались, Кэрролл. Я не знаю, что, блять, делать. Он затушил сигарету в пепельнице. Навалился на стол, что разделял нас в его кабинете, и уставился куда-то в деревянную столешницу. Долго так сидел, обдумывая. Потом поднял на меня глаза, встречаясь со стёклами тёмных очков. — Вы с ним реально впервые поцеловались вот только сейчас? — Чего? — тут уже я обалдел от вопроса. — Это реально единственное, что тебя волнует? — Да, Малфой, ведь я был уверен, что вы давно уже спите. — Я говорил тебе, что не трогал его в этом смысле. — И я должен был поверить? — он выгнул бровь. Нет. Конечно, нет. И всё равно взбесило. Я стал ещё более раздражительным, чем прежде. Но вот что забавно: если Орсон удивлялся, что мы поцеловались впервые, как же он представлял мои встречи с Джимом? На что именно дал разрешение тогда, в свой прошлый визит? Он просил меня найти сына и был готов принять и мои методы, и наше общение. И если бы я знал, что Орсон под этим допускал в том числе секс… Вы понимаете? Отец Джима дал мне разрешение на то, чему посвящён данный судебный процесс. И хорошо, что я не знал этого раньше. И плохо, что я узнал это в принципе. — Верить или нет — твой выбор. Я здесь не за этим. — Давай-ка подытожим, — он потёр переносицу, а я вдруг понял, почему все вокруг считали его отличным мужиком даже несмотря на любовь к выпивке и дряной характер. — Мы договорились, что ты будешь и дальше делать то, что ты там делал, лишь бы мой сын не ширялся и не сбегал из дома. Но ты решил нарушить уговор. И Джим перерезал из-за тебя вены. Ты исправил косяк, вернул его с того света. А теперь сидишь и рассказываешь, что он дышит лишь потому, что стал твоей персональной игрушкой, возможно, навсегда. Нихуя не упустил? — Нихуя не упустил. — Прелестно, — он кивнул, открыл портсигар и выудил оттуда толстую папиросу. Прикурил щелчком пальцев, затянулся, выдохнул и с прищуром придвинулся ближе. — Тогда слушай сюда. Я предупреждал, что ты нахлебаешься. И мне даже плевать, что ты нарушил наш последний уговор, потому что теперь, — он стукнул грубым указательным пальцем по столу, — вот теперь ты точно будешь до конца своей жизни жрать ту кашу из дерьма, которую сам заварил. Приятного аппетита. — Что это значит? — прорычал я сквозь зубы. — Это значит, — он откинулся в кресле, снова затянулся и медленно выдохнул облако дыма в потолок, — что ты, как истинный аристократ и джентльмен, обязан жениться на опороченной принцессе. — Такие сравнения отвратительны даже для тебя. — Зато для тебя в самый раз. Я не буду жить вечно, Малфой. У меня печень ни к чёрту, лёгкие на ладан дышат, да и работа собачья. Мне недолго осталось. И я всё думал, сколько протянет Джим, когда меня не станет. Боялся, что от силы год. Но вот теперь могу не беспокоиться. Потому что ты, ТЫ, мерзкая скользкая змея, возьмёшь на себя каждую его выходку, каждую его дозу. И если Джим ещё хоть раз вляпается в хуйню или, упаси Мерлин, предпримет хоть какую-то попытку самоубийства — неважно, преднамеренную вроде перерезанных вен или непреднамеренную вроде слишком большой дозы того дерьма, которым убивается забавы ради — я найду тебя. И неважно, буду живой или мёртвый. Я вернусь даже с того света и заставлю пожалеть о том, что ты вообще родился. Запомни вот что. Что бы ни случилось, ты всегда будешь ставить интересы Джима превыше своих собственных. Его жизнь — выше своей паршивой жизни. В любой ситуации. Это больше не уговор. Не сделка. Будет так. Хочешь ты того или нет. Вы ведь понимаете, что это значит? Когда волшебник говорит такие слова, он ими не по ветру разбрасывается. Это проклятье. Очень сильное. Но был ли я напуган? Попытался ли изменить это? Нет. — Я даже не буду сопротивляться, Кэрролл. Мне не нужен ни уговор, ни проклятье, ни угрозы, чтобы так и было. — Почему? — он прищурился. — Потому что. Я не собираюсь тебе этого объяснять. Ты — точно не тот человек, кому это вообще объяснять требуется. Он так и застыл с папиросой в руке. Пока она не догорела до фильтра и не прижгла ему пальцы. Он затушил окурок и достал из стола хрустальный графин с тёмно-каштановой жидкостью. Коньяк, судя по всему. И два тамблера впридачу. Разлил и подвинул один мне. — Мне жаль. Он сказал это тихо и выпил залпом. Я сделал то же самое. Орсон Кэрролл жалеет Пожирателя смерти. Вселенная схлопнулась. Жаль. Жаль, что я люблю. Так же сильно, как он любил когда-то. Как до сих пор любит. Он не пережил. И я не переживу. Он меня понимал. Орсон был первым и, наверное, последним человеком, который по-настоящему понял, что я чувствовал. — Он так похож на Джейн… — Я видел её колдографию. Джим её копия. — Иногда я не могу смотреть на него, — он помотал головой, глядя на дно пустого стакана, — всё время вижу её. — Ну, мерзким характером он весь в тебя. Тут мы оба улыбнулись. — Да, такой же упёртый баран. Я добивался Джейн два года, знаешь. Она бегала — я догонял. Мы расставались тоже три раза. Я каждый раз возвращал её. Цветами, клятвами, картинами. На чердаке портрет её до сих пор стоит, я спрятал. Не говори только Джиму, он не знает. Потом, может… сам найдёт. Как-нибудь. — Он не виноват в её смерти, Орсон. Как и не виноват в том, что родился без магии. — Знаю. Это само вырывается. Мы все любим кого-то винить в своих бедах, правда? И чем ближе человек, тем больше ему достаётся. Мы ещё какое-то время посидели молча, пропустили по стакану. Когда я собрался уходить, Кэрролл остановил меня в дверях. — Эй, Малфой, — я обернулся уже с пальцами на дверной ручке, — Когда меня не станет, позаботься о нём. Может, ты и правда лучшее, что с ним случилось. — Это вряд ли. Я вышел из кабинета. С тех пор мы больше не виделись. Никогда. Не знаю, правда ли он чувствовал, что скоро умрёт, или просто страховался, как многие родители. Но сейчас у меня от этих воспоминаний мороз по коже. И тот разговор висел надо мной каждый раз, когда волчонка заносило. До сих пор висит. Орсон сам договорился со службой опеки, чтобы я и дальше работал с его сыном. Даже несмотря на всё, что я рассказал Беатрис, она передумала. Забавно, правда? Можете сказать, что мне всё сошло с рук. Плевать. После этого Джим ещё не раз срывался на траву, таблетки или зелья. Я находил его в притонах и на хатах у ублюдков, которые платили за секс, но больше никогда не отпускал. Мы держались изо всех сил. Оба. Почти три месяца. Пока Орсон не умер. Кажется, меня постоянно преследуют числа. Один. Два. И три. Джим испытывал три вида любви в своей жизни. Любовь простую и понятную, подростковую, нежную и спокойную — к Зои. Любовь замещающую, родом из детства, прямиком из сердца недодолюбленного ребёнка — к Гарри. И любовь одержимую, токсичную и убийственную — ко мне. И восьмая правда в том, что только я в этой цепочке пытался утопить эту любовь в бурной реке, как слепого котёнка. Трижды. И ни разу у меня не вышло. И если даже теперь, когда всё это знаете, считаете, что мне стоило бы прекратить наши отношения, то любили ли вы вообще когда-нибудь?

Правда девятая

После третьей попытки прекратить отношения, мы, наконец, приняли всё, как есть. Все мы. Беатрис закрывала глаза. Орсон закрывал глаза. А вот я свои, наоборот, открывал. Нас связало. Пути назад больше не было — мосты сожжены физически. И в голове то и дело всплывала мысль: Орсон разрешил мне делать с его сыном то, чего Джим сам хотел. Мне нужно было это разрешение. Благодаря ему я осмелел. И всё-таки его не хватало. Я всё ещё не притрагивался к Джиму, мы даже не целовались больше. Пока не появился Гарри Поттер. Если Джим вгонял меня глубже в безумие, то Гарри, наоборот, возвращал к норме. Он и правда был нашим солнцем. Нет, не был. Является. И последнее, чего я хотел — причинить ему боль. Если бы мне было плевать, не распинался бы здесь перед вами, пока вы, куски дерьма, смакуете ситуацию со стороны. Итак, восьмая правда напрямую касается Гарри. Долгожданная, нахуй. Самый популярный вопрос, который мне задавали в коридорах Министерства, между заседаниями суда и, естественно, на самих этих заседаниях. То, что вас всех так волнует. Когда Орсон умер, я пошёл к Беатрис первым делом. В мыслях всё крутился наш последний разговор и фраза: «Когда меня не станет». Кто бы знал, что так скоро. Конечно, я спросил, что служба опеки планирует делать с Джимом. Получил весьма однозначный ответ: — Боюсь, мальчика отправят в приют. У него никого нет, как ты знаешь. — У него есть я. Орсон бы… — я запнулся на его имени неосознанно, — он бы хотел этого. Беатрис покачала головой и с опаской покосилась на секретаршу, что сидела рядом. Не хотела сболтнуть лишнего. — Драко, я не могу. Извини, но нет. Чётко и однозначно. Я не стал упрашивать. Гордый. Однако я уже думал о том, как поговорю с Джимом и пообещаю: едва ему исполнится семнадцать, и его отпустят из этой клоаки, заберу к себе. Никто уже не вставит палки в наши колёса. Я думал об этом весь день, прокручивал в голове предстоящий разговор, за которым стопроцентно должна была последовать как минимум крупная ссора, а как максимум — очередная драка до синяков, но уже вечером Беатрис сама вызвала меня к себе. — Джима забрал к себе Гарри Поттер. Меня трудно удивить, но в тот момент челюсть можно было подбирать с пола. — Кто, блять? — Драко! Кажется, я впервые выматерился в службе опеки за все годы работы. Но укоризненный взгляд за стёклами очков не остановил поток негодования. — Какой, к чёрту, Гарри Поттер? — Думается, он у нас один, — она улыбнулась, — единственный и неповторимый. — Это шутка? — Я и сама поначалу так подумала, откровенно говоря. Но нет, не шутка. Не мог поверить этой информации, пока Джим не написал мне и не подтвердил: Поттер намеревался подписать бумаги, официально взять волчонка к себе. Безумие. Наверное, жизнь решила, что недостаточно надо мной поиздевалась. Я совершенно сошёл с ума, когда полуголый Гарри Поттер открыл дверь дома на Гриммо. Стоял в одних спортивных брюках и пялился своими зелёными, как свежескошенная трава, глазами. Я даже потерялся на секунду. Прекрасно обучен держать себя в руках в любых обстоятельствах, но тогда дрожь на кончиках пальцев унять удалось с трудом. Крепкое тело, рельефный пресс, вены на руках. Его хотелось прижать к стенке. У меня было достаточно партнёров, чтобы чувствовать себя достаточно раскованно и уверенно даже вот с таким, как Поттер (с таким — то есть пиздец с каким, с моей влажной школьной мечтой, с мужчиной, которого хочется облизывать от ушей до пальцев на ногах), и всё-таки очень хуёво это выходило. Хорошо, что на мне были тёмные очки, потому что иначе скрыть шок вряд ли получилось бы. Крепкий пресс и сильные плечи так и стояли перед глазами ещё несколько дней. Я смотрел на этого горячего, открытого, прямолинейного, как железнодорожная рельса, человека и думал: зря зарекался, будто хуже быть уже не может. Я сох по нему ещё в школе, а после войны украдкой смотрел в стенах Министерства, и сердце каждый раз пропускало удары, стоило ему появиться на горизонте. Когда Джим впервые упомянул, что Поттер появляется порой в их доме, я искренне обалдел и попросил рассказывать о каждом его появлении. Я видел рисунок, который волчонок сделал украдкой, когда Гарри сидел у них в гостиной. И полностью понимал всё, о чём Джим говорил, сбиваясь, когда делился впечатлениями от наблюдения за этим солнцем. Так кто такой Гарри Поттер? В школе, в процессе взросления и в ходе войны я имел возможность на протяжении семи лет проводить непосредственное наблюдение (пусть и не был тогда колдопсихологом). А с конца ноября две тысячи двенадцатого неожиданно получил доступ уже к более глубокому анализу, а также проведению исследования в прямом контакте. Но это осознал со временем. А в первый визит на Гриммо был в таком шоке от того, что вообще могу с ним прямо говорить, что едва ли в принципе мог думать. Когда позже Гарри спросил, почему ношу очки, я также особенно не думал и даже не предупредил о том, что будет происходить, когда мы вступим в зрительный контакт. И, конечно, я совершенно неосознанно потянул за ниточки в первом путешествии, как это было с Джимом. Признаю свою вину в том, что частично нарушил в данном случае этический кодекс колдопсихологов: несмотря на то, что Гарри сам проявил интерес к моей магии, я не спросил разрешения на путешествие по его сознанию и не разъяснил до конца всех нюансов такого взаимодействия, как и его последствий. Я удивился его реакции. Вновь навалилось чувство дежавю, ведь с Гарри произошло то же самое, что и с Джимом — он поплыл с готовностью, лёгкостью и поразительным рвением. Это всё вам уже известно. И если вы думаете, будто я нарочно привязал его к себе… что ж, может, не ошибаетесь. Но я сделал это неосознанно. Не специально. И если вы внимательно читали всё, что я написал выше, то помните: мы не властны над этим. Внезапно я получил в своё полное распоряжение человека, по которому сходил с ума много лет. Никто и никогда не занимал мои мысли в таком количестве. За исключением Джима в последний год, разумеется. И я не особенно долго скрывал, что меня к нему тянет. Как и не скрывал этого от Джима, пусть и с оговорками. Я пытался как-то сложить новое положение вещей. Старые чувства вспыхнули резко, как будто Поттер одним своим появлением бросил спичку в канистру с бензином, но это не убило ни на грамм того, что уже больше года пульсировало между мной и Джимом. И вот эта дуальность в собственных чувствах добивала мою и без того нестабильную психику битой по почкам. Джим спрашивал, можно ли любить сразу двух человек одновременно. Что ж, я не понаслышке знаю ответ на этот вопрос. И Гарри знает. Просто любовь эта разная. Мы изучали Гарри вместе. У меня свои методы, но впервые они не особенно работали, потому что, стоило только погрузиться к Поттеру в голову, как он вырывал контроль и превращал в безвольную куклу. Меня обвиняли в подмене его воспоминаний, в изменении восприятия, но явно переоценили мои способности. Во-первых, мне в принципе лучше не менять сознание людей (чем это чревато, вы уже в курсе). Во-вторых, с Гарри я не смог бы провернуть ничего подобного даже при огромном желании. Слишком сильный. Меня пьянило в нём всё. То, как он выглядел. То, как он обращался с моей магией. То, как он на меня смотрел. И чем больше я наблюдал, тем больше тонул. Что может случиться с человеком, который умер и воскрес? Ни у одного из моих коллег в практике не было такого клиента. Даже те, кто работает с вампирами и призраками, признают, что Гарри Поттер — иной случай. Он многого о себе не знал. Гарри не привык рефлексировать, ни разу не обращался к специалисту, а ведь стоило бы. Весьма очевидно посттравматическое стрессовое расстройство появилось у него не на войне, как многие привыкли думать, а куда раньше. Ещё в тот день, когда он стал свидетелем смерти собственных родителей. В тот день, когда Тёмный Лорд сделал его своим крестражем. Гарри жил с осколком личности тёмного волшебника в душе семнадцать лет. Кто вообще может вынести подобное? Это сломало бы кого угодно ещё в колыбели, но Поттер родился Богом. Он не просто не сломался, а забрал, как дар. Люди отчего-то видели в нём просто мальчишку, которому не повезло стать оружием, но я всегда видел другое. С нашей первой встречи, ещё когда у меня не было волшебных глаз, я понимал, насколько он невероятный. Такие рождаются раз в столетие. Мы все хотели его. Мы хотели быть им. Каждый год в школе лишь закалял его характер. Каждая новая трудность, каждое новое испытание — то, что сломало бы даже взрослого, лишь укрепляло ребёнка. Но шрамы всё-таки остались. И самый крупный из них — одиночество. Когда Гарри читал свой дневник, я кусал губы до крови. Он и сам не видел, сколько там отчаяния, сколько крика о помощи — в каждом слове. Он всю жизнь был одиноким. Даже среди друзей, соратников и тех, кто клялся ему в верности — всегда один. Потому что у Бога нет равных. Его никто не понимал и вряд ли когда-то поймёт, потому что никто из нас не вынес бы даже половины того, что вынес он. Поттер обречён жить и умереть на вершине Олимпа. И как бы я ни хотел помочь, увы, не могу. Никто не может. Вы думаете, что понимаете Гарри, но заблуждаетесь. Потому что на свете есть люди, которые равны вам и даже выше вас: опытнее, мудрее, сильнее, успешнее. Но на данный момент на планете не живёт никто, кто был бы сильнее Гарри Поттера. Это его проклятье. Но дело даже не в этом. Если хотите знать моё мнение (а вы хотите, очевидно, если ещё читаете и продолжаете терпеть вёдра дерьма, которые на вас выливаю), то была другая причина. Жизнь. Не нужно быть Богом, чтобы понять это чувство. Вы хоть раз ощущали, что даже близкие друзья не понимают вас? Будто никто не знает вас по-настоящему? Будто окружающим вечно от вас что-то нужно, но, стоит лишь получить желаемое, они возвращаются к своим жизням, увлечённые туда с головой, а на вашу плевать хотели? Вы чувствовали себя пустым местом среди толпы? Вы сидели в комнате, полной народу, не зная, что и зачем вообще говорить, потому что нет никакого смысла открывать рот, ведь ни одно ваше слово никому не интересно? Тогда вот в этом, в простом и человеческом, лишённом абсолютно всякого исторического и магического подтекста, вы прекрасно можете понять Поттера. Но всё ещё не можете ему помочь. Потому что вам до сих пор глубоко насрать. Гарри так отчаянно нуждался в любви и понимании, так мечтал о спасении от одиночества, что ухватился за нас, едва мы появились на горизонте. Сам. Никто его к этому не толкал. Вы обвиняете в том, что я обманывал, манипулировал и помыкал им, но у меня нет такой силы. Ни у кого нет такой силы. Только у самого Гарри нашлись ресурсы притянуть к себе то, чего он так сильно хотел. Людей, которые видят его таким, какой он есть. Людей, которым не плевать. Золотые реки его магии пугали даже меня. Они слепили и обжигали, стоило лишь зайти в дом на Гриммо. Но я не боялся — я хотел прикоснуться. Как и Джим. Именно совокупность всех этих обстоятельств и послужила тому, как легко Гарри нам доверился. Он верил нам. Безоговорочно. И за одно лишь то, что мы подарили ему спасение от тоски, он готов был одаривать в ответ абсолютно, блять, всем, что имел. И как мы могли отказаться? Когда Бог спускается к тебе тёмной ночью и кладёт руку на голову, можно ли попросить его уйти? Итак, главная правда о Гарри Поттере. Это не мы привязали его к себе. Это он привязал нас. Он загадал желание. И оно исполнилось. Вот почему спустя всего лишь три дня после первого нашего погружения в мою магию, я сдался. И предложил Джиму поиграть.

Правда десятая

Я намеренно ввёл Гарри в наши игры. Это ведь то, что вам было так интересно? Являлось ли это планом? Действительно ли я настолько отбитый, что покусился на национального героя, планируя превратить его в личную игрушку? Вот вам правда: да. Да, я хотел сделать его своим. И я облажался. Мысль о том, чтобы поиграть с Гарри, пустила семя в моей голове незаметно, но дьявольски быстро. Она прорастала корнями в мозг и стремительно превратилась в навязчивую идею, от которой я в итоге не смог отвязаться. А потом стало слишком поздно. Мне хотелось проверить ширину его границ. Хотелось узнать, можно ли их раздвинуть. Хотелось быть избранным, который заберётся в сердце и душу к живой легенде. И, самое главное, мне совершенно не хотелось выбирать между ним и Джимом. Как только я заговорил с Гарри впервые после стольких лет молчания, понял, что не готов потерять его снова. Упустил возможность признаться в чувствах в школе и намеревался не повторить ошибки. Но в моей жизни уже был Джим. И я не собирался отказываться от него в пользу Поттера. Я хотел их обоих. Впервые подумал об этом в тот же вечер, когда окунул Поттера в свою магию. Он смотрел в мои глаза, но я сам тонул в его. Зелёных. Чистых. Глубоких. Его было так… много. Будто вновь окунуло в школьные годы, где мне пятнадцать, я пялюсь на однокурсника украдкой и мечтаю поцеловать за углом. Потом всю ночь крутил это в голове. Проснулся разбитым, старался отвлекаться на работу, однако мысли вечно возвращались к Гарри. Но я жадный, помните? Да, уже тогда я хотел забрать себе их обоих. Без полумер, без выборов. С самого начала надеялся, что Гарри поможет перешагнуть черту, которую я не позволял себе пересечь даже с разрешением Орсона. Я знал, что рано или поздно Гарри всё поймёт про меня и Джима. Поттер, может, и не гений, но далеко не идиот. Поэтому я готовился к тому, что может произойти, продумывал план, подбирал слова. Я вызубрил заранее, что скажу и чего не скажу. Выстроил стратегию, согласно которой мы с Джимом будем медленно, чётко и слаженно уводить Гарри Поттера с дороги добродетели в море греха. Каждое моё слово было взвешенным и осторожным. Ровно столько правды, чтобы он поставил под сомнения собственные убеждения. Ровно столько лжи, чтобы не сгореть раньше времени. Когда Гарри ввалился ко мне в квартиру разъярённым зверем, припечатал к стене и клялся убить, я был готов. Уже знал, что делать и говорить. И всё-таки мысли мои поплыли и затуманились, потому что когда он был вот так близко, держал меня в своих руках и прожигал зелёными глазами, я думал лишь о том, чтобы он сделал со мной хоть что-нибудь. Что угодно. Я даже просил убить меня, если ему так угодно, и в этих словах не было ни капли лжи. Он настолько сильно любил меня, что готов был верить в любую чушь. Не составляло никакого труда водить его вокруг пальца. Даже не убеждал, что между мной и Джимом ничего не было — он просто принял ту скупую ложь, что я подарил. Я соврал ему в ту ночь. И всё-таки было чертовски приятно сказать хотя бы часть правды. И пусть я спиздел ему о многом, что касалось наших с Джимом отношений, чтобы защитить себя и нас в целом, выбор был очевидным: или я прощупаю почву и увижу, что Гарри может погрузиться в наше общее безумие, или позволю ему убить меня. Он был и остаётся единственным человеком, от рук которого я принял бы любое наказание. Если Страшный Суд существует и всё-таки решит меня покарать, пусть сделает это через Гарри Поттера. Ничьим более рукам я не позволю себя сломать. Да-да, вашим — тем более. Однако Гарри пощадил меня. И сам не заметил, как согласился играть дальше. Тогда же, в ту самую ночь, когда я впервые залез ему в голову даже без магии, при помощи самого главного человеческого оружия — слов — увидел, что не ошибся. Гарри действительно мог стать первым и единственным, кого мы бы забрали с собой. Из всех людей, с кем играли, он был избранным. Той ночью, когда мы едва не поцеловались на моей кухне, когда он забрал Джима и ушёл, так и не убив меня за открытую полуправду, я совсем не спал. Перед глазами стояли его глаза, в нос бил его запах, а на коже всё ещё ощущалась его кожа. То была другая любовь. Не такая, как к Джиму — не запретный плод, к которому так мучает жажда протянуть руку, а естественная, тёплая, светлая, если вы романтики и вам так угодно. Я не сказал Гарри правду в самом начале, а потом уже не смог. Да и она оказалась как будто не нужна — мы были счастливы. С тех пор ставки в шахматной партии возросли. Мы осторожничали. Скрывались, не показывали Гарри полной картины, обманывали и водили за нос, а он вёлся. Но отнюдь не потому что мы разыграли всё гениальным образом, а лишь потому что я сам стал жить на два фронта. Близость с Гарри была предательством. Вот почему я держал его на расстоянии почти месяц, хотя получалось так себе, потому что Поттер своих намерений относительно меня никогда не скрывал. Честный, открытый — он ненавидел ложь. И это ещё одна причина, по которой я продолжал молчать, даже когда мы впервые поцеловались, впервые переспали и начали прятаться от Джима. Я привык лгать. Привык так жить. И всё-таки уровень вот того пиздежа обрёл невероятные масштабы даже для меня. Двойная ложь. Тройная. Многоуровневая. Иногда казалось, что путаюсь в своей же игре. И чем дальше мы заходили, тем сложнее было держать всё под контролем. С каким же облегчением я выдохнул, когда сдался! И пусть даже тогда, когда мы уложили Джима на кровать, Гарри не знал всей правды, мне стало легче дышать. Я выиграл. Мой план воплотился в жизнь. Пусть и не совсем так, как я это видел, но всё-таки они оба стали моими. Единственное осталось хуёвым: Джим всё ещё не знал, что мы с Гарри вместе. Временами во мне просыпалась совесть, и я предлагал рассказать, но Гарри отказывался. Не могу винить: в конце концов, он не знал, что конкретно я сам скрываю. Не просто наши отношения, а самую настоящую измену. Ведь Гарри думал, что Джим сохнет по мне безответно, что сердце моё обещано другому. Но оно было поделено надвое. Вот ваша юбилейная, долгожданная, десятая правда: я спланировал эту игру с самого её начала. Но вот такого хуёвого финала, увы, не ожидал.

Правда одиннадцатая

Когти у моего горла. Джин на моём языке. Никотиновые смолы в моих лёгких. Каждую чёртову ночь. Когда я уходил из дома на Гриммо и возвращался в собственную квартиру, в душе не было живого места. Страшно смотреть на следы, которыми давно уже была пропитана вся квартира: золотые реки текли там же, где светились бирюзовые отпечатки. Это сводило с ума, особенно когда я был в доме один. Постоянное напоминание, как невыводимое пятно крови на паркете. Страшно смотреть в зеркало. Страшно смотреть на свои руки. Страшно смотреть на пепельницу, полную окурков. Страшно вспоминать. Страшно думать о том, что мой двойной обман вскроется. Для них всё было просто. Джим скрывал от Гарри наши настоящие отношения. Гарри делал то же самое. Но то, что делал я, не укладывается в пару простых предложений, не обретает понятные слова. Я жил с ними. Я жил ими. Я собирал осколки лжи по углам своей квартиры. Я подбирал слова, но они так и оставались на полу несобранным пазлом. Описать, как сильно я их обоих люблю, не хватит и всех слов на этой земле. Или, как сказал Джим, не хватает матов. Одиннадцатая правда. Самая короткая, но самая важная. Я люблю вас. Люблю вас обоих. Я не врал об этом никогда. Я не винил и не виню себя в том, что делал. Не жалею ни о чём. Не терзаюсь отчаянными мыслями, не строю из себя обиженного судьбой. Мне поебать уже давно на всё, что вы говорите. Я думал, что боюсь осуждения, отрешения от общества, очередной потери репутации. Но это всё дерьмо. Я не собираюсь ни перед кем извиняться за то, что сделал. Потому что если бы не сделал, нас бы не существовало. И если сейчас мне надо бороться за то, чтобы наш мир остался нетронутым, я готов. Я выгрызу гортань каждому, кто посмеет предпринять хоть одну попытку забрать у меня то, что было выбито слезами и кровью. Ни одного шага назад я не сделаю.

Правда двенадцатая

Есть лишь один примечательный случай, о котором Гарри не рассказывал вам, а Джим попросту не был в курсе. Ясно, почему Гарри не записал его в дневник — хотел сохранить это между нами как нечто сокровенное. Но я не могу молчать. Потому что если уж начал говорить, не успокоюсь, пока вы не подавитесь правдой. Одно последнее дополнение к нашей истории. — Драко, мы должны поговорить. — Ни один наш разговор, который начинался с этих слов, ничем хорошим не заканчивался. Второе марта. Мы только что оторвались друг от друга после очередного охуенного секса, после которого у меня дрожали колени, а Гарри весь полыхал силой, как будто вместе с магией я вкачал в его вены ведро допинга. Если откроете дневник Джима, без труда сложите даты — этим занимайтесь сами. Гарри подошёл к окну на кухне, взял с подоконника пачку сигарет и закурил. Я смотрел на него, прислонившись плечом к дверному косяку. Размазанный кайфом, хотел бы провалиться в сон, желательно с этим горячим наваждением под боком, но знал, что ему скоро придётся уехать домой, к Джиму, чтобы волчонок ничего не заподозрил. — Да, может, этот разговор тоже будет ничем не лучше, — улыбнулся Гарри, поворачиваясь ко мне и опираясь на подоконник. — Это серьёзно. Я улыбнулся. Облизал взглядом крепкие мышцы. Любовался тем, как красиво он выдыхает дым в потолок. У нас было слишком мало времени вместе. А я снова почувствовал голод. Оторвался от дверного косяка, подошёл ближе, забрал у него сигарету и поцеловал. Привкус табака осел на язык. Мне всегда было его мало. Я держал себя в руках, напускал непринуждённый вид, но на самом деле горел каждую чёртову секунду рядом с ним. Обожаю. Всего целиком. Оторвался от его губ, затушил сигарету в пепельнице. — Твой разговор подождёт ещё несколько минут? Он улыбнулся и покачал головой. — Ты ненасытная сволочь. — Тебе ведь это нравится. — Хуже. Я в восторге. Я потянул его из кухни. Погасил свет по дороге, увёл в гостиную и дал повалить себя на диван. Выгнулся, когда он прикусил кожу на моей шее, и выдохнул стон, когда по уязвлённому месту проскользил влажный язык. Он опустился ниже, расстегнул ширинку моих брюк и забрал в рот уже колом стоящий член. Минеты Поттера — тоже своего рода запрещённое вещество. Я подсел на это даже быстрее, чем подсаживаются на наркотики. Он вырывал из меня стон за стоном, и я терялся в ощущениях, пока глаза закатывались под веки. Через волны кайфа я на мгновение почувствовал что-то странное, неправильное — неприятный укол, резко сжавшееся сердце, но ощущение пропало уже через несколько секунд. Тогда не придал ему значения. Сейчас знаю, что это было: я почувствовал Джима за дверью. Не осознал. Не успел понять. Гарри быстро заставил меня забыть об этом. Мы тогда даже не трахались — занимались любовью. Если понимаете разницу, рад за вас. Он входил в меня медленно, на удивление нежно. И когда мы оба были уже близки к оргазму, его губы приоткрылись. — Чёрт, Драко, как же я теб… — Заткнись, — я положил два пальца ему на губы, не дав закончить фразу. — Заткнись и не останавливайся. Я притянул его к себе и поцеловал. Он простонал мне в рот, бурно кончая внутрь и прижимаясь всем телом. Я никогда не позволял ему произносить эти слова. Я и без них всё знал. Мне казалось, что если он скажет, я сорвусь и выложу всё — всё, что не мог пока открыть. Не знаю, сколько ещё собирался скрывать. Постоянно давал себе контрольные точки: скажу, когда мы впервые поцелуемся, когда впервые переспим, когда игра будет выиграна, когда Джим присоединится к нам, когда Гарри примет в себе всех демонов, когда убежусь, что он поймёт меня… И никогда не говорил. Всегда находил новый якорь, который оставит правду на дне. Мы лежали на диване, прижимаясь друг к другу, ещё добрые полчаса. Я наслаждался его близостью и почти уже провалился в сон, когда Гарри приподнялся, скользнул по мне пальцами, невербально очищая заклинанием, и сел рядом, закидывая мои ноги к себе на бёдра. — Хороший отвлекающий манёвр, но нам всё равно придётся поговорить. Я вздохнул, устроился поудобнее головой на подлокотнике и устало махнул рукой, уверенный, что вряд ли меня что-то удивит. — Давай. Он призвал из кухни сигареты и пепельницу. Закурил, медленно затянулся, медленно выдохнул, откидываясь затылком на диванную спинку и поглаживая меня по ногам. Из окна падал тусклый свет фонарей и горящих окон соседних домов, и я видел, как красиво его чёрные волосы рассыпались по велюру. Он подбирал слова. — Осталось меньше полугода до семнадцатилетия Джима. И плюс ещё один год, пока он закончит Тринити. Шестнадцать месяцев. — Да, я в курсе. — Нет, не в курсе. Я запланировал кое-что. Тебе не понравится, но выслушай до конца, хорошо? Это заявление смыло приятную усталость. Я напрягся, но сделал вид, будто не переживаю — просто пожал плечами. Гарри продолжил, глядя куда-то в стену перед собой. — Всего шестнадцать месяцев, и он станет взрослым и свободным. Но это всё равно долго. Боюсь, у нас нет столько времени. — Гарри, я не понимаю, что ты хочешь сказать, но мне это всё пиздец как не нравится. Он снова глубоко затянулся. Выдохнул. — Мы зашли слишком далеко, это становится опасным. Всё тайное рано или поздно становится явным. Я давно об этом думал. И я чувствую: скоро что-то произойдёт. Что-то плохое. Не знаю, что именно, и не знаю, откуда вообще знаю, но лучше перестрахуюсь, чем позволю этому случиться. Интуиция никогда меня не подводила. Я слишком вами обоими дорожу, а здесь слишком много людей, которые будут обсуждать, осуждать и тыкать пальцами. До меня, наконец, дошло, куда он клонит. Добрый вечер, блять. Я резко сел и толкнул его ногой в бедро. — Ты спятил? — Давно уже. Именно поэтому хочу принять хоть одно правильно решение, — он схватил меня за щиколотку и грубо сжал в пальцах. — Мы ничего с этим не сделаем, Драко. Кто-то поймёт. Может, случайно. Может, специально раскопает. Неважно. Но, может, это даже хорошо. Я больше не могу этого выносить. А ты хочешь прятаться? Хочешь, чтобы мы существовали только в доме на Гриммо? Я так не умею, детка. Не могу врать в лицо друзьям, не могу… Я взбесился. Агрессия вырвалась неконтролируемым потоком. Резко сел на диване, выбил сигарету из его рук — тлеющий фильтр упал на ковёр, но мне было плевать. — Это самоубийство! Тебя сожрут. Меня сожрут. Это… — Драко, послушай, — он бросил невербальное заклинание в окурок, чтобы тот не поджёг ворс ковра, но я даже не обратил внимания. — Нет, это ТЫ ПОСЛУШАЙ! — схватил его за запястье и грубо потянул на себя. — Ты понятия не имеешь, чем это обернётся. — Да не собираюсь я никому сам рассказывать! Я что, похож на ебанутого? — Да, ещё бы! Эта твоя геройская натура и эта идиотская гриффиндорская жажда… Он взял моё лицо в ладони и поцеловал, четвертуя слова на языке. Я укусил его за нижнюю губу с такой силой, что почувствовал привкус металла. — Ай! — Гарри как кипятком ошпарило: он резко отстранился и приложил пальцы к губам. — Ой, прости, случайно вышло, — я скривился, встал и поднял с пола свои брюки. Начал одеваться. — Может, ты меня всё-таки дослушаешь? — Может. — Детка, — он схватил меня за запястье и притянул к себе. Обнял за талию, поцеловал в живот, поднял глаза. Я едва не застонал от того, как по-блядски он на меня смотрел снизу вверх. — Я не собираюсь никому ничего рассказывать. Зачем мне нас закапывать? Но я допускаю и чувствую, что люди всё равно узнают. И нам не простят такого. Когда правда вскроется… — Да ты даже не знаешь всей правды, мать твою! Я понял, что ляпнул, только когда слова уже сорвались с языка. Тут же его прикусил. Идиот. Рано. Не сейчас. Не сегодня. Никогда. Гарри нахмурился. Вглядывался в моё лицо в темноте, и я смотрел ему в глаза, не скрытые стёклами очков, потому что отвести взгляд было бы признаком слабости. С трудом выдерживал игру в гляделки. Он молчал. Ждал, что тишина выдавит из меня признание, но этого не случилось. Гарри не отличался терпением — тут я вновь выигрывал. — И какой же правды я не знаю? — Не хочу сейчас об этом, — я всё-таки отвёл глаза. Гарри помолчал ещё какое-то время. Неозвученные слова повисли между нами гирей весом в тонну. Вы называли его дураком, обвиняя в том, что он ничего не увидел, ничего не понял, всё это допустил по собственной глупости. Но вот что я думал: всё он видел. Гарри просто отказывался открывать ящик пандоры, чтобы не стало хуже, чтобы не разрушить нашу хрупкую вселенную на троих. Он отказывался от правды. Намеренно. Что? Считаете, это глупо? Скажите ещё, что никогда так не делали. Никогда не было такого, чтобы вы в шаге от открытия неприятной правды о своих близких специально не отворачивались или закрывали глаза, чтобы не знать. Психика бережёт нас от потрясений — это базовый механизм выживания. Когда нам страшно, мы прячемся в кусты, зажмуриваемся и надеемся, что хищник, бредущий по джунглям, не заметит, пройдёт мимо. Столетия проходят, но инстинкты сохраняются. У Гарри прекрасная интуиция. И я думал, будто он знал, что я врал, но предпочитал закрывать глаза на правду. Я думал так. Я верил в это. Пока он не улыбнулся, как дьявол. И не убил меня своим тихим бархатным голосом, почти мурчащим. — Не хочешь говорить о том, как трахался с Джимом за моей спиной? Комната покачнулась. В ушах зазвенело, темнота поплыла перед глазами, и я бы, наверное, опустился на пол от шока, если бы он меня не держал. Гарри смотрел выжидающе. Всё ещё усмехался. — Что ты сказал? — Хочешь, чтобы я повторил? Ты думаешь, я не знаю правду о том, как… — Так, стоп. Я отнял от себя его руки и отступил на шаг назад. Нихера не понимал. Гарри не делал предположений — он был уверен в том, что говорил. На все двести процентов. — Это Джим тебе наплёл? — Нет, Джим ничего мне не говорил. — Тогда откуда такие выводы? — Боже, Драко, — он вальяжно раскинулся на диване, — думаешь, я слепой? Что ж, отчасти я так и думал. Как уже сказал выше, был уверен, что Гарри если и догадывался, то упорно отрицал очевидно, верил моей лжи. Я ошибся. Не замечал, потому что мы никогда не поднимали эту тему. — Мы не трахались, — я попытался оправдаться. — В смысле… было всякое, но не секс. — Какая разница? И правда. Я обессиленно сел рядом с ним. — Никакой. Мы молчали. Спустя пару минут он взял мою руку в свою, переплёл наши пальцы. — У вас ведь было что-то большее, правда? Что-то посерьёзнее одного поцелуя тогда в Мэноре. Я кивнул. — Как давно ты знаешь? — Не уверен, что могу назвать точную дату. Но давно. Может, с февраля. Когда начал замечать, какие вы одинаковые. Как смотрите друг на друга порой. Как разговариваете молча. Вы хранили тайну. Я её не трогал. — Почему? — Потому что это не имеет никакого значения, — он положил голову мне на плечо. — Я надеялся, что ты просто когда-нибудь сам расскажешь. Но, видимо, не заслужил доверия. — Это не так, — я сжал его пальцы. — Просто… я трус. Боялся, что ты взбесишься. — А я и бесился. Видел вмятину на стене в моей комнате? И когда я заменил зеркало в ванной. Ты ещё спросил, куда старое делось. — Ты ненавидишь меня? — Нет. Я злился только на себя. Ты не доверял мне, и я не понимал, что ещё должен сделать, чтобы ты понял, насколько дорог мне. — Прости. Гарри знал. Но почему он не писал об этом в своём дневнике? Придержите этот вопрос. — Не говори Джиму, что ты в курсе. Пока что. Я сам. Он кивнул на простую просьбу. Я отпустил его руку и потёр пальцами виски. Голова раскалывалась от обилия новой информации. — Давай вернёмся к насущным вопросам, окей? Времени мало — нужно вернуться домой, пока у малого не возникли вопросы, где меня носит. — Допустим. Допустим, ты чувствуешь, что правда всплывёт. Я мог бы посмеяться над этим, если бы не знал, что Гарри обладает силой, недоступной никому из нас. Как видите, интуиция не подвела его даже здесь: на шахматной доске, где, как я слепо верил, победа должна была остаться за мной. — Да. Это вопрос времени. — Так ты подождёшь, пока Джим хотя бы школу закончит? — Постараюсь, — Гарри кивнул, — но не гарантирую. Стой, — он поднял руку, когда заметил, что я открыл рот для упрёка, — дослушай. Дело не во мне, я могила. Не в моих интересах всем трепаться, что я трахался с малолетним пацаном. И, тем более, что мой парень совратил его ещё раньше. Сколько ему было? Пятнадцать? Я промолчал — это и являлось ответом, немым согласием. Он махнул рукой и продолжил. — Ладно, похер. Я хотел бы надеяться, что мы продержимся до его выпускного, но давай зрело посмотрим на вещи: у нас вряд ли есть полтора года. Даже не уверен, что хотя бы полгода есть. В любом случае, я уже начал готовить пути к отступлению. — Как именно ты собираешься к этому подготовиться? — Договариваюсь кое-с-кем, чтобы дать Джиму образование в другом месте в случае чего. Тебе тогда придётся оставить работу в Лондоне. Если всё вскроется раньше времени, я увезу вас отсюда. Я завис. Некоторое время просто пялился на него в темноте. — Что, блять? — Если всё пойдёт не по плану и кто-то узнает о нас до того, как Джим закончит Тринити, мы свалим. Я думал о Новой Зеландии. Или об Америке. Даже о России. Выберем вместе — это неважно. Я устрою Джима в школу — не проблема. Ты сможешь продолжить практику где угодно, если пожелаешь. Мне всё равно, в общем-то, чем будешь заниматься. Хочешь, можешь вообще не работать. Похуй. Меня трясло от гнева и негодования, а он говорил так спокойно и рассудительно, что было очевидно: Гарри думал об этом явно не один день. Может, даже не одну неделю. Для него наша ситуация была полем боя — крестражем, который нужно уничтожить, войной, которую надо выиграть. — Думаешь, всё будет настолько плохо, что придётся валить из страны? — Если кто-то узнает, что мы трахаем шестнадцатилетнего пацана? — он усмехнулся. — Нам тут будет нечего ловить, кроме камней. Даже если отбрешемся, даже если убедим всех, что всё по активному согласию и бла-бла-бла, — он махнул рукой. — Это клеймо. Плевать, как на меня будут смотреть, но тебя просто похоронят. С твоим-то прошлым, уж извини, без шансов выплыть из этой реки говна сухим. — Так и какой план? Ждать полтора года и надеяться, что твоя интуиция ошибается? — Да, — он пожал плечами и удобнее устроился на моём плече. — Но если моя интуиция не ошибается… Гарри снова замолчал, выдерживая паузу. Бесило до зубного скрежета, что он так долго подбирался к сути. Как будто специально проверял мою выдержку. — Поттер, я сейчас тебе язык откушу, потому что ты не умеешь им нормально пользоваться. — Тебе нравится, как я им пользуюсь, — он улыбнулся, подвинулся ближе и поцеловал меня в плечо. Потом прошёлся языком по коже, и меня промурашило. Да, и правда нравится. — Ты можешь уже до конца рассказать, что задумал? — я подтолкнул ближе к делу. Он вернул голову мне на плечо и вздохнул. — Собери вещи на всякий случай. Самое необходимое, чтобы быстро забрать. И если кто-то вдруг узнает о нас, я хочу, чтобы ты сделал вот что: открой сейф у меня в комнате, забери оттуда документы. Через неделю там будут лежать на всех нас, на троих, но может случиться так, что понадобятся только на тебя и Джима. — Поддельные паспорта? — я выгнул бровь и посмотрел на него. Заметил на губах усмешку. — Разумеется. — Великий Гарри Поттер переступает закон, глава тридцать два. Он засмеялся. Обнял меня за талию, зарылся носом в шею. — Это не в первый раз. Всё ваше дурное влияние. В общем, да. Заберёшь документы, они будут готовы. Потом хватай Джима за шкирку и валите из Лондона. Там же, в сейфе, найдёшь контакт волшебника, который поможет. Разберёшься, ты взрослый мальчик. — Гарри, я, конечно, рад, что ты просчитываешь риски и готов свалить из любимой страны, которую спас, ради того, чтобы быть рядом с нами без осуждения, но ты кое-что упустил. — Что? — он поднял голову и посмотрел на меня. Я повернулся и заглянул ему в глаза. — Я никуда. Без тебя. Не поеду. И Джим не поедет. Даже если я наложу на него Петрификус, а потом переломаю кости и сложу в чемодан, он выцарапает мне глаза, едва выпущу наружу. — Тогда тебе придётся подержать его в чемодане, пока я не приеду к вам, — Гарри засмеялся, но мне было нихуя не смешно. Я сверлил его взглядом, и Поттеру пришлось вновь стать серьёзным. — Это не просьба, Драко. Это приказ. Ты берёшь Джима в охапку и валишь отсюда, ясно? Плевать, как ты это сделаешь. Отговорки не принимаются. Я найду вас, когда разберусь с тем, что случится. — Но ты даже не знаешь, что именно случится! — Понятия не имею, — он кивнул. — И как же ты собираешься разобраться? Он посмотрел на меня, как на полного идиота. — Я Гарри Поттер. Ах, ну да. Как я мог забыть. — Я тебя ненавижу, ты в курсе? — Конечно. Сохрани это чувство, договорились? Но, ладно, может, я немного слукавил. Мне всё-таки понадобится твоя помощь, — он провёл руками по линии роста моих волос. — Помощь с чем? — Я не знаю, что именно произойдёт. И не знаю, когда. Это может быть буквально что угодно и когда угодно. Если узнает Рон или Гермиона — ладно, с этим разберёмся. Но могут узнать в Министерстве. В опеке. И вот тогда мы все окажемся под прицелом. Как минимум — колдокамер. Как максимум… — Хочешь, чтобы я помог тебе продумать пути к отступлению? — догадался я. — Помимо варианта, где мы валим из страны? — Да. Нам нужен ещё один план. Страховочный трос. Или даже не один. Я смотрел на него и не понимал, кого вижу перед собой. Гарри Поттер умел играть лучше, чем мы с Джимом вместе взятые. Он давно уже знал об истинной сути наших отношений, но умело прикидывался идиотом. Он готовил план по сохранению наших голов от гильотины, сделал поддельные документы и собирался отказаться от привычной жизни ради нас. Что я вообще знал о нём? А вы что знали? Он ведь даже вам об этом не говорил. И вот она — причина. Он всё спланировал. С самой первой страницы этого проклятого дневника. Как вы уже понимаете, мы не сбежали. Не успели. Однако опасения Гарри не растворились в воздухе, интуиция его не подвела. Мы планировали. Просчитывали. Предполагали несколько вариантов развития событий — целый список с конкретными действиями. Главный, конечно, был с надеждой на то, что никто не узнает раньше времени. Полтора года, чтобы Джим закончил школу — только и всего. Но были и другие варианты. Мы думали о каждом. Мы обсуждали их той ночью, а после я и сам крутил под разными углами. Мы не думали, что именно Джим решит нас похоронить — в ту ночь делали ставки на кого угодно, но только не на него. Хотя я допускал и этот вариант, но верил, что мальчишка слишком сильно полюбил Гарри, чтобы провернуть подобное. И когда он сбежал, а я наблюдал за ним с четвёртого уровня, в голове Джима не было ни намёка на подставу. Вот только я перестал следить, когда он оказался снова на Гриммо. Тогда я не наблюдал за его мыслями — доверился Гарри в этом вопросе, позволил себе ненадолго выдохнуть. Зря, как оказалось. Не стоило забывать, с какой дрянью имею дело. Но и на этот случай у Гарри нашёлся козырь. Неужели мы в ваших глазах до сих пор похожи на идиотов, которые позволили бы навесить на нас обвинения, если бы не знали, как от них отмыться?

Правда тринадцатая

Я больше не трус. Я больше не боюсь. Никого. И вас тем более. Гарри убил во мне последние крупицы страха. Он наделил меня силой, о которой я не мог и мечтать всего несколько месяцев назад. И теперь эта сила кипит в венах, готовая рвать за то, что мне дорого. И вот вам последняя, тринадцатая правда. Самая неприятная для вас. Самая сладкая для меня. Гарри начал писать свой дневник после нашего разговора. Он слил свои воспоминания, когда Джим уже сбежал. Он подобрал идеальные слова и идеальные моменты. Джим отдал вам свой дневник именно тогда, когда должен был отдать. Когда мы с Гарри рассказали ему то, что он должен был знать, чтобы принять верное решение. Мы провели вас по каждой стадии — от тотального отрицания к гневу, от гнева к торгу за наши приговоры. И я подобрал тринадцать правдивых фактов, которые в дополнение к уже сказанному перепрошили ваши головы до состояния принятия. Наш план работает так, как должен работать. Вы все хотели правды, жаждали покопаться в грязном белье, умирали от страсти до хорошей истории. И мы подарили вам эту историю. Идеальную. От первого до последнего слова. Так кто с кем играл, уважаемые? Давайте, шевелите своими сухими извилинами. Мы втроём. Гарри. Джим. Я. Мы играли с людьми. Мы играли с вами. И, кто знает, может, кто-то из нас вам всё-таки где-то соврал?