Шторм 10 баллов

Я продолжил писать. Меня разместили в тюрьме временного содержания при Министерстве, где я готов был повеситься от скуки. Твёрдая койка с тонким полосатым матрасом и прохудившейся перьевой подушкой (от наволочки душило хлоркой), жидкий плед, небольшой металлический стол и стул, да нужник прямо в полу за небольшой стенкой — вот и всё убранство в санатории, куда мракоборцы отправляли каждого взятого под стражу дольше, чем на пятнадцать дней. Ни единого окна — только дверь с небольшим решётчатым вырезом, через который три раза в день передавали еду (пресную и еле-тёплую). Поначалу меня водили в местную столовую, но уже после третьего посещения этого мишленовского заведения наряду с другими нарушителями закона, коротающими время до собственных судов, я лишился данной возможности. Не осуждаю тут никого из аврората: в конце концов, реакция на меня у всех вокруг была такой бурной, что палочки держать наготове приходилось ежесекундно. Забавно, что даже подсудимые по статьям за использование непростительных буквально плевались в спину тому, кто совратил малолетку (ещё и пацана, конечно, это ведь вдвойне безнравственно). После моего предложения одному такому придурку заметить в собственном глазу бревно ситуация ухудшилась. Что ж, зато теперь с глазами у него всё в порядке: они заплыли синяками и отёками до такой степени, что нет нужды любоваться реальностью. С тех пор в столовую не выпускали — кормили в камере. Новостей я не получал, прессу за завтраком не листал, общением с людьми не довольствовался. Что обо мне говорят, что пишут в газетах — ни малейшего понятия. Единственной радостью были полчаса в день, когда меня выводили на своего рода прогулку — побродить по созданному заклинаниями двору десять на десять метров, окружённому высокими бетонными стенами. Там над головой всегда светило искусственное солнце, по коже гулял искусственный ветер, а искусственные деревья искусственно качались в одну и ту же сторону. Но всё равно лучше, чем ничего. В остальное время бродил от стены к стене, отжимался и приседал, чтобы хоть как-то держать себя в форме и не забывать, что ещё человек,. Ожидание суда казалось таким долгим, будто я успел прожить целую жизнь в этой камере, вот только пустую, бессмысленную, глупую. Иногда меня навещали люди: то репортёры, то Гермиона, то старые знакомые. Хотели поговорить, приносили одежду или еду и даже хотели внести залог, но им отказали. К большинству я даже не выходил, потому что ждал встречи с одним-единственным человеком. У меня началась ломка по его глазам за дни пребывания в камере. Тридцать первого марта Драко пришёл. Я писал об этом в том своём дневнике, который отдал ему, а вот теперь продолжаю в новом — на чистых страницах, под свежей хрустящей обложкой. Вообще странно себя ощущаю, когда больше нет нужды подбирать слова, ведь вот эти строчки уже вряд ли кто-то увидит, у них нет никакой иной цели, кроме одной-единственной — разгрузить мою голову. Но всё-таки хочется по порядку описать последние события. Мракоборцы вывели меня в отдельную комнату для посещений, как и всегда. Серые стены, серый пол, серый металлический стол и два серых стула по центру — словом, всё серое, блять, меня от этого цвета тошнило, казалось, что я сам уже весь из него состою и даже им воняю — кусок стали и бетона жвачкой прилип к стенкам горла. Эхо от каждого слова неприятно резало уши, когда гуляло по пустому помещению, как в жестяной банке. Я сел на стул, положил руки в тяжёлых наручниках на столешницу, переплёл пальцы и ещё минут пять прождал, отсчитывая секунды то ли до его появления, то ли до моего исчезновения. Всё казалось, что сплю, что мир ненастоящий, что история эта со мной не случилась, что я никогда не попадал за решётку, не спал с шестнадцатилеткой, не влюблялся в Драко Малфоя, не брал под опеку бедового мальчишку, да и что Орсон Кэрролл вовсе не умер. Я всё сидел и ждал, что вот-вот проснусь. Исчезну из этого серого помещения, покину кошмарный сон и открою глаза утром двадцать первого ноября, а днём Рон скажет мне, что операция прошла отлично, и вечером мы с Орсоном раздавим бутылку огневиски у него дома в честь очередной маленькой победы, а Джим тенью проскочит в свою комнату, чтобы нам не помешать, и мы так и не познакомимся ближе. Никогда. Но я не проснулся. Дверь щёлкнула — Драко впустили внутрь. Высокий, ровно держащий спину, в чёрных брюках, чёрной водолазке, чёрном пальто и всё тех же непроглядных тёмных очках. Вместе с ним ворвался запах бергамота, морской соли, хвои и чистой прохладной воды. Я вдохнул поглубже, ныряя с головой в осознание: пиздец как соскучился. Драко сел напротив и осмотрел меня так, будто проверял на целостность — не знаю, физическую или психологическую. — Привет, — мягко улыбнулся я. — Привет, — тихо ответил он. — Как ты? — Нормально. Кормят дерьмово, тихо, как в могиле, но своего рода отпуск. Он усмехнулся, снял очки и кинул их на стол. Посмотрел мне в глаза. И у меня рот непроизвольно открылся от шока. Его радужки были светло-серыми, спокойными, как спящее в безветренную погоду озеро — почти такими же, какими я помнил их со школы, только тонкие спирали уже привычно кружились вокруг зрачка, всё ещё живое напоминание о магии. Всё, как знакомо, как обычно. Но веки… Они почернели. В смысле, они ведь и были чёрными, но размазанная дымка шире расползалась по коже, стала больше и темнее. Я отчётливо помню, что они были не такими. Новая, непривычная картина, природу которой я совершенно не понимал, а потому испугался и даже почти запаниковал. — Что с твоими глазами? — спросил прямо, чувствуя, как немеет язык. — Можно мы не будем сейчас об этом говорить? — он отвернулся, делая вид, что стена представляет больший интерес, чем моё лицо. — Почему? — я нахмурился. — Потому что это очень долгий разговор, а у нас нет на него времени. Позже объясню. Со мной всё нормально. Я прикусил губу, внимательно оглядывая его. Неприятный привкус тайны, которую Драко отказался открыть, горчил во рту. Хотелось продавить — потребовать обрисовать хотя бы в общих чертах, но я давно уже знаю, что навязать Малфою своё мнение так же реально, как засунуть голову в рюмку. Если начну настаивать, он вообще взбесится и уйдёт, хлопнув дверью, а я не мог себе этого позволить, поэтому только вздохнул, размял шею и, принимая поражение, перевёл тему. — Ты не уехал. Мы ведь договаривались. — Как я могу свалить, когда тебе шьют дело? — он снова повернулся ко мне. Спокойный снаружи, но нестабильный внутри. — Мы условились, что обстоятельства не важны. — И кого пытались обмануть? Я говорил, что не смогу свалить без тебя. И Джима я бы тоже не оставил, даже несмотря на то, какую херню он вытворил. — Он наломал дров, — я кивнул. — Мы не стали вносить такой поворот в планы, а зря. Когда ты понял, кстати? — Что он тебя кинет? — Драко фыркнул и выгнул бровь. — Не думай, будто я догадывался, Гарри, хотя стоило бы, конечно, но голова и без того взрывалась. Я понял, только когда мы плавали в последний раз у тебя дома. Прямо перед визитом Рона. Помнишь, ты услышал его голос на пятом уровне? Джим вешал лапшу на уши мракоборцам прямо в этот момент. Я поджал губы. Отстой. Да, это в планы не входило. А ведь у нас с Драко был план. Точнее, их было девять. Девять бункеров на случай ядерной войны: каждый продуманный, изолированный, защищённый и заранее обустроенный. Вот только мы понятия не имели, что малой всучит меня аврорам и наплетёт об изнасиловании. На Джима я ставок не делал, хотя Драко прав: можно было догадаться. Конечно, предполагал, что он может выкинуть подобное — я не идиот, да и Малфой тем более, но… наверное, мы оба просто не хотели в это верить. До последнего предпочитали жить в иллюзии, будто пацан слишком сильно любит нас обоих, чтобы решиться на подобное. Оказалось, меня он любит не так уж сильно (если любит вообще). И если раньше я не был с собой до конца честен в этом вопросе, то сейчас разбился о твёрдое кафельное дно бассейна, спрыгнув с десятиметровой вышки: Джим любит только Драко. Всегда только Драко. Вот почему я жду суда в камере. Если бы хоть на секунду снял вонючие розовые очки и посмотрел на вещи здраво, понял бы, что стал третьим лишним в их истории. Впрочем… мало что изменилось: до сих пор не хочу в это верить. Я вляпался в этого мальчишку слишком сильно. Я хотел, чтобы он любил меня. Я хочу. До сих пор. Но здесь жизнь меня знатно опрокинула на член, причём отнюдь не так приятно, как это сделал бы Драко. Мы допускали, что правда выплывёт, и что я могу оказаться за решёткой, как и допускали, что за ней может оказаться Драко, Джим или даже все мы втроём. Предполагали, что может вскрыться наша связь или двойное убийство в доме Рона. У нас было с десяток вариантов, как могут развернуться события — конечно, у меня был путь отхода на каждый, в том числе и на подобный, пусть предательство и стояло последним в списке. За этим я и поддельные документы нам всем сделал, и к знакомым из других стран обратился за помощью, и дневник написал, и о многих своих мыслях и желаниях в нём умолчал, и про наши разговоры у Драко в квартире не сказал ни слова, хотя они были чертовски важными… много всего, не хочу сейчас об этом. Так было нужно. Драко должен был уехать, но вместе с Джимом, а теперь выходит, что Джим обернулся против нас. Топить волчонка в реке никто в отместку не собирался. Мы любили его. Мы любим его. Ничего не изменилось: нужно воплощать тот план, который мы готовили для варианта, включающего в себя следствие, протокол и суд. — Ты говорил с ним? — с надеждой спросил я. — Ещё нет. Но планирую. Надо убедить его как-то, но он же упёртый, прямо как ты, — Драко поставил локти на стол и помассировал пальцами виски. — Пока не знаю, как уломаю, но я исправлю, Гарри. Как-нибудь. — Боюсь, что у вас не получится уехать вместе сейчас, как мы хотели — слишком много внимания, Джима будут искать. Но ты можешь свалить сам, пока не поздно. Он посмотрел на меня, как на идиота. В серых радужках заблестела сталь и проступили чёрные точки. Злился. — Я не брошу ни тебя, ни его. Хватит об этом. Мне это не нравилось. Но чего, в конце концов, я ждал от Драко? У него на всё было своё мнение. — И в чём же тогда ты планируешь его убедить? — Чтобы он отозвал обвинения. — Он этого не сделает, — я усмехнулся, потому что даже на словах звучало абсурдно. Джим скорей убьёт меня собственными руками, чем спасёт — я больше не поверю в херню про то, как он сожалеет. Не сожалеет. Потому что не любит. — По крайней мере, пока не знает всей правды. Но у меня есть кое-что, что поможет. Драко поднял на меня голову и выгнул бровь, словно не веря, что и на такой случай найдётся козырь. Однако он был. Я достал из-за спины блокнот в чёрной кожаной обложке и кинул перед ним на стол. — Что это такое? — Драко нахмурился, глядя на дневник так, будто тот мог внезапно ожить, зарычать и укусить. — Страховочный трос. Прочитай сам и покажи Джиму. Он поймёт. Обвинения с меня вряд ли снимет, но вы хотя бы вдвоём сможете уехать. Он согласится. — Сомневаюсь, — недоверчиво покосился на меня Драко. — Проверь, — я пожал плечами, — Я написал это на подобный случай, чтобы ты, он, а, может, и другие люди узнали, что происходило на Гриммо. Прочитай. А дальше… выбор за тобой. Делай с ним, что хочешь, хоть сожги. Даже если отдашь суду, валяй. Но обставь всё правильно, как надо. — А как надо? — он склонил голову, придвинул к себе блокнот и погладил кожу пальцами, явно заинтересованный в содержании. — Не выёбываться — вот как надо. Меня признают виновным, если это попадёт в руки Визенгамота, но я не против, если поможет вам сбежать. На то и был расчёт. В любом случае, беру всю вину на себя. Ты увидишь. — Это исключено, — он коротко мотнул головой, убирая пальцы с обложки. — Драко, ты что творишь? — я придвинулся ближе, голос опустился до шёпота, потому что не то время и не то место он выбрал для того, чтобы вставать в позу. — Мы договаривались, что если всё пойдёт по пизде, вы свалите из страны, и я сделал всё, чтобы так и было, а теперь ты… — Мы, — он перебил и сверкнул на меня злыми глазами, отзеркаливая шёпот, хотя нас бы не услышали за толстыми бетонными стенами, — не договаривались. Я с самого начала говорил, что никуда без тебя не полечу. Ты попросил меня сделать выбор, и я его сделал. И раз уж проебались с предположением, будто Джим нас никогда не предаст и не подставит, будем расхлёбывать вдвоём. Так что придумай что-нибудь получше тупых гриффиндорских геройств. Мы сидели друг напротив друга, склонившись над столом, как два барана, что вот-вот с громким треском столкнутся рогами. Я мог бы до старости упрекать Драко в невозможном упрямстве, вот только сам был не лучше. Постарался взять себя в руки. Глубоко вдохнул, выпрямился, держал зрительный контакт, краем сознания отмечая, что пиздец как хочу нырнуть в его глаза — даже плечи потряхивало. — Прочитай, блять. Просто прочитай. Потом примешь решение. Не сейчас. Драко откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и постучал длинными пальцами по плечу. Я залип на это движение и даже не сразу понял, когда он снова заговорил. — У меня условие. Я прочитаю, если не будет никаких «улетайте без меня» и прочего дерьма. Возвращаемся к изначальному, нормальному плану. К тому, который обговаривали. Я покачал головой и отвернулся. Все предположения о том, что нас могут привлечь к ответственности, всегда сводились к одному: понадобится защита. И на эту роль идеально подходил человек, который с самого завершения войны ходил не просто в рядах моих фанатов, а значился должником в записной книжке. Старый знакомый, с которым мы не раз пропускали по стаканчику перед выходными, и которому я по доброте душевной помог пару раз подтасовать результаты экспертиз по магическим артефактам, чтобы он выиграл дела больших шишек. А как, по-вашему, строятся блестящие карьеры юристов? Не знанием законов единым. Тиберий Огден — отличный адвокат, один из лучших в магической Британии, и он был мне должен, и он уважал меня достаточно, чтобы закрыть глаза на мелочи вроде секса с каким-то там пацаном. Я написал ему письмо с намёком о возможной необходимости включиться в сложное дело ещё полтора месяца назад (без подробностей самого этого дела, разумеется), и он сразу же ответил: «Неужели ты всё-таки не святой, Гарри Поттер? Конечно, я в деле! И не вздумай обращаться к другим адвокатам — они все соплежуи и ссыкуны, уж я-то знаю». Согласно «нормальному плану», который мы обговаривали с Драко, при любом варианте, в котором окажется задействован аврорат или Визенгамот, мы обращаемся к Тиберию. Так должно было случиться, мы подготовили почву. Но не в этом случае. Не в случае, когда сторона защиты должна будет топить сторону обвинения, а если мы подключим Тиберия, случится именно так: он сожрёт Джима и не подавится. Такой уж у него стиль: эта акула двумя рядами зубов по своему обыкновению вгрызается в обвинителей и находит сотни аргументов, благодаря которым чаши весов склоняются в нужную сторону. Если я соглашусь сотрудничать с Огденом, он попрёт в лобовую на Джима и выставит его виноватым, а оснований для этого найдётся целый мешок. Не вариант. Вот почему я отказывался от адвоката. Вот почему я смотрел в стену и думал, что бы такого сказать, чтобы Драко передумал, пока он сверлил меня взглядом и закипал от злости. Забавно: мало кто в окружении в принципе мог потягаться со мной в толстолобости, но есть один дьявол, у которого это ещё со школы прекрасно получалось. — Поттер, твою мать! — Драко схватил мою руку и потянул на себя через стол, заставляя повернуть на себя голову. — Не время геройствовать. У нас есть план, давно уже. Он надёжный, мы его обсудили раз десять. Ты ведь сам выбрал Огдена! Это была твоя идея! Так какого чёрта теперь упираешься? — Ты прекрасно знаешь причину! — я поймал его глаза — в них чернел узор пчелиных сот и копошилась увеличивающаяся в размерах ярость. — О, да, я знаю! Озвучить? — Нет! — я попытался вырвать руку, когда услышал этот проклятый шипящий тон, но он держал крепко. — Да нет, я скажу! Раз сам не можешь себе в этом признаться, твою мать! Ты бесишься, что Джим любит тебя не так, как тебе бы хотелось, и всё вот это геройство, — Драко взмахнул свободной рукой, указывая на стены серой переговорной, — просто показательное выступление. Очнись, Поттер. Ты отказываешься от адвоката, которого мы заранее выбрали, только из-за того, что в уравнение вписалась переменная в виде пацана, который вертит нами обоими, как заводными машинками в песочнице. Если Джим захотел играть грязно, пусть играет. Это ничего не меняет. — Меняет, — я перехватил его запястье и с силой приложил об стол. Наручники жалобно звякнули о металл. — Я не буду закапывать Джима. Я хочу его спасти. Вас обоих. — Ты не спасёшь его, коротая годы в Азкабане! Ты убьёшь нас обоих, если сядешь, потому что я скорей повешусь на собственном шарфе, чем опять тебя потеряю! Я замер на месте. Так и держал его запястье в пальцах, глядя в глаза и наблюдая, как чёрные соты в них медленно расползались, оставляя место серой дымке. Он оседал и успокаивался под весом собственных слов, а я вдруг осознал, кому из нас троих было труднее всего. — Драко… — Заткнись нахер. Он выкрутил руку из моей хватки, встал со стула, отвернулся к стене, достал из кармана сигареты и закурил. Потом бросил пачку на стол. Я к ней не притронулся (пусть и дьявольски хотел) — терпеливо ждал, пока Драко сделает целых пять затяжек, прежде чем заговорит снова. — Мы всё ещё играем. — Играем? — я переспросил тихо, как будто боялся, что любой громкий звук разобьёт стеклянную атмосферу между нами. Странное слово инородным эхом гуляло по помещению. Или оно звучало только у меня в голове? — Да. Я думал, что игра закончилась, когда Джим сбежал. Но я ошибся. Он просто поднял ставки. — Я нихера сейчас не понимаю. — И не поймёшь. А я и правда не понимал. Что это вообще значит, почему он готов пойти против Джима, почему так сильно злится. Драко докурил в тишине моего замешательства, затушил окурок о стол и отбросил бычок куда-то в угол комнаты. Потом поднял дневник и покрутил в руках, задумчиво разглядывая обложку. — Хочешь, чтобы я это прочитал? Лёгкость, с которой Драко перевёл тему, отозвалась неприятным зудением на затылке. Так бывает, когда знаешь, что человек от тебя что-то скрывает, но позволяешь ему увести внимание и хранить свою тайну дальше. Всё яснее я понимаю, как часто разрешал ему проворачивать подобное. — Да. И показал Джиму. — Тогда это сделка. Мы читаем, но ты соглашаешься на адвоката. — Драко, хватит, — я закатил глаза. — Ты сказал, что эта штука заставит его поменять своё мнение. Ты сказал: «Он поймёт». — Да, поймёт. Поймёт достаточно, чтобы простить тебя. Достаточно, чтобы позволить тебе увезти его из страны. Но это не значит, что он отзовёт обвинения. — Отзовёт. Потому что мы всё ещё играем, — Драко перехватил дневник в левую руку и протянул мне правую. — Сделка, детка. Я беру на себя волчонка — ты соглашаешься на защиту. Делаем так, как договаривались. Без геройств. Без жертв. Я с сомнением посмотрел на протянутую ладонь. — Тиберий пойдёт против Джима. — Значит, ты сделаешь так, чтобы он этого не делал. Заплатишь больше, надавишь на жалость или на старую дружбу — плевать, как ты это сделаешь, но Огден вытащит тебя другим способом, не превращая Джима в пиньяту. Мы играем. Тиберий стоит на шахматной доске, и он на нашей стороне поля. Я всё ещё не понимал. За эту минуту вместе с выкуренной сигаретой Драко как будто обратился в какую-то альтернативную версию себя, с которой я встречался всего пару раз за всю жизнь, и по коже поползли мурашки, когда осознал, в какие именно моменты мы виделись. Он бывал таким рядом с Джимом, когда думал, что я не слушаю и не смотрю. Он был таким в тот самый день, когда меня повязали — сидел на диване в гостиной на Гриммо, зеркалил мои слова и выглядел так, будто способен на вещи, о которых мне не положено даже думать. Я не знал этого Драко Малфоя. И когда видел его таким, становилось не по себе. Однако я пожал его руку. — Делаем. Его плечи расслабились. Он скользнул пальцами по моей ладони, рисуя на них спиралевидные линии, переходящие в знак бесконечность. По коже поплыли карамельные реки: от мест, которых он касался, по запястьям, предплечьям, локтям, плечам и дальше по спине, вдоль позвоночника. Я повёл лопатками, купаясь в его магии. Приятно. Тепло. Драко продолжал рисовать узоры на автомате, никак не меняясь в лице — просто уплыл в свои мысли, куда-то далеко. Может, думал о нас, о Джиме, о предстоящем суде или в принципе о том, что я сижу перед ним в наручниках. Не знаю. Какая разница? Я любовался его лицом, зная, что не увижу его ещё несколько дней, а потому просто рад был раствориться в моменте, пока ещё мог дышать его запахом и наслаждаться теплом, которое он дарил мне. И вот в чём штука: я был бы в равной степени околдован волнами тепла, которые растекались по коже, даже если бы никакой магией он не обладал вовсе, потому что это живое электричество между нами, а никакое не чудо. Просто чувство. Чёртовы бабочки в животе, что просыпаются, стоит мне лишь его увидеть, не говоря уже о том, чтобы коснуться. Драко медленно убрал руку. Тепло пледом осело на плечах, сохраняя приятное послевкусие: мышцы расслабились, тревога покинула голову, стало легче. Кажется, он впервые применил ко мне телесную терапию по назначению: помог очистить мысли через тело. Вот как эта магия, оказывается, работала для его клиентов. Приятное открытие. — Спасибо, — тихо бросил я. — Это меньшее, что сейчас могу сделать, — он приземлился обратно на стул. Буря в радужках окончательно успокоилась. — Ты в курсе, что наручники не блокируют внешнее воздействие? Интересно. Он отметил это машинально, как всегда у себя в голове отмечал факты о людях или явлениях, но со мной порой делал это вслух, что всегда было приятно, как будто Драко доверял мне свои мысли — все до единой. Отвечать не требовалось. И вот тогда в голову пришла идея, благодаря которой я теперь имею возможность хоть как-то развлекаться в этой серой клоаке. — Ты можешь принести мне новый блокнот? — Хочешь ещё что-то рассказать? — он улыбнулся, и, клянусь, я отсидел бы и десять пожизненных за эту улыбку. — Нет. Наверное. Не знаю, нет такой цели, — я пожал плечами. — Просто понравилось писать, я бы продолжил уже для себя. Я заворожённо следил за дымом, что танцевал в его радужках — отражение вереницы запутанных мыслей. Он становился темнее. И активнее. И чем дольше Драко смотрел на меня, тем шире становилась улыбка на его губах. В серых глазах заплескались штормовые волны. — Принесу. — И плеер, — я даже не моргал, заворожённый и погружающийся под воду. — Твой плеер забрали мракоборцы. — Значит, новый. Здесь слишком тихо, я заебался вариться в собственных мыслях. Закинь туда что-нибудь. Что угодно. — Хорошо. Я конечно, не Джим, но постараюсь подобрать то, что тебе понравится. Я упал в него окончательно — последние слова слышал уже плохо, как из-под толщи воды, откуда-то издалека, из другого мира. Впервые Драко решил показать мне что-то по собственной инициативе — поговорить так, как они часто говорили с Джимом, через картинки. Я видел и чувствовал. Как посреди бескрайнего пшеничного поля он осторожно кладёт ладонь мне на шею, медленно тянет к себе, целует, зарывается пальцами в волосы, прижимается, изгибаясь навстречу. Смерч кружит вокруг нас сухие стебли и песок, а мы стоим в самом его эпицентре. За спинами проносятся вырванные из земли деревья, бетонные блоки, обломки крыш, телефонные провода, а мы целуемся, совершенно не обращая внимания на гул и шум, словно это самое безопасное место на свете. И ломаются стены дома без окон и дверей — кирпичи, которые я так старательно укладывал друг на друга годами, разлетаются тополиным пухом, словно ничего не весят. Драко отпускает мои губы, наклоняется к уху и шепчет: «Я люблю тебя» В дверь резко постучали — громкий звук вырвал нас из общего видения. С другой стороны послышался басистый голос: — Две минуты! Драко глубоко вдохнул и поднялся. Обошёл стол. Я встал тоже. Он был так близко. Я соскучился дьявольски, а то, что он мне показал, так хотелось воплотить в жизнь, и этого было мало, чертовски мало — я сгорал изнутри, слабая доза магии лишь едва помогла вырваться из оков ломки. Я поцеловал его. Уже по-настоящему — не в иллюзии, а в реальности. Он ответил. Его пальцы в моих волосах. Мои руки, сцепленные наручниками, на его плечах. Я соскучился. Боже, как же соскучился… И только когда через две минуты дверь щёлкнула, мы отпрянули друг от друга, как школьники, потому что рано было ещё людям знать правду — и без того будет достаточно поводов для сплетен в ближайшем будущем. Драко ушёл, даже не посмотрев на меня напоследок. Надел очки, взял в руки мой дневник и покинул комнату, оставляя после себя только запах моря, хвои и цитрусов. Его не было почти неделю, и я всерьёз забеспокоился. Пойти не так могло буквально что угодно. Прочитал ли он дневник? Показал ли его Джиму? Может, всё-таки уехал? Может, они уехали вместе? Я был бы не против, абсолютно, сам ведь дал добро, но предпочёл бы просто знать, что у них всё в порядке. Голова взрывалась от вопросов, а странное слово «играем» до сих пор било тревогу под черепной коробкой. Что оно означает? Что за ним скрывается? Сколько оно стоит? Последний вопрос волновал особенно, хотя я не понимал, откуда он вообще взялся и почему именно в такой формулировке. Шестого апреля я выдохнул с облегчением. Драко всё-таки пришёл. Снова коридор, снова серая комната со столом и двумя стульями, снова запах металла и неприятное глухое эхо. И снова я сидел и ждал, пока дверь откроется, и она распахнулась, и Драко появился в моей жизни, а я расслабился моментально, будто он принёс с собой прохладный ветер в самый жаркий летний день. — Это гениально, — он кинул блокнот в кожаной обложке на стол и сел напротив. Снял очки. — Думаешь? — я выгнул бровь, сомневаясь, что моя писанина хотя бы на букву достойна подобного слова. — Это так гениально, что я хочу трахнуть тебя прямо здесь. Я замер на несколько секунд, глядя в стальные глаза — в их сердце сверкали искры восторга, блестели снежинки над бурными морскими волнами. Трахнуть Драко прямо тут, в паре шагов от решёток за стенами, в наручниках на моих запястьях… Будь у нас больше времени, и правда разложил бы его на сером металлическом столе, но я только набрал полные лёгкие воздуха и медленно выдохнул, давая себе время собраться. — Давай аккуратнее в выборе выражений. — Что, тесно? — Драко усмехнулся. — И жарко. Я облизал его взглядом. Невыносимо красивый. Вокруг него словно рисовалась аура чистого сияния, и я не мог разобрать, мерещится она, является безумной галлюцинацией или совершенно реальна. Я люблю его, обожаю, схожу с ума, не могу смотреть на его лицо, не могу дышать его запахом. Как будто он был создан для меня, вот только не пойму до конца: чтобы дарить наслаждение или убивать ежесекундно. — Ты бриллиант, Поттер. Даже я бы не додумался до такого, снимаю шляпу. Суд никому не дал бы столько разглагольствовать о чувствах и отходить от темы заседания, даже если это важно, но никто не запрещает делать это в письменных материалах к делу. Дневник — это гениально. Присяжные будут просто вынуждены прочитать его полностью. И они захотят, сука, ещё как захотят. Вот и рассеялся тот приятный ореол, который светился вокруг его тела последние несколько секунд. Я помрачнел, сердце медленно опускалось по канату куда-то в желудок. Это не то, чего мне хотелось бы. Нет. Это то, чего мне не хотелось бы вообще! — Ты всё-таки думаешь отдать его суду? — Конечно, — он кивнул. — Ты ведь сам сказал, что могу это сделать. — Да, но… Почему? — Потому что я всё ещё хочу тебя вытащить. Драко говорил так, будто это самая очевидная вещь на планете, но я так не считал. Глаза Визенгамота — последние в списке тех, кому хотелось показывать эти страницы. Слишком личное. Слишком опасное. Да, я допускал такой вариант развития событий на самый хуёвый расклад, но неужели наш оказался вот настолько безвыходным? — Ты под чем, детка? Когда-то эта фраза звучала с насмешкой, но сейчас прогремела угрожающе. Однако Драко даже не обратил внимания на моё, мягко, блять, говоря, негодование. — Это эндорфины от азарта, — он закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула. — Ты сказал, я могу делать с дневником, что угодно. А ещё ты говорил, что это страховка. — Так и есть, но… — я кивнул и хотел было добавить нюанс, но он перебил меня, на удивление взвинченный. Напоминал Джима, и я невольно поёжился от ассоциации. — Хватит уже «но». Раз ты дал добро, я делаю, что хочу. Только одного не пойму: зачем ты рассказал всё? Про два убийства в доме Уизли, про пытки над Нотли в подвале, про наркотики… Визенгамот ведь прицепится к этим словам. Ты же мог замять, если допускал такой вариант с самого начала. Спорить с этой змеёй бесполезно, да я и не собирался особо. Просто хотел, чтобы он ещё раз взвесил все «за» и «против». — Я и без того многое замял, Драко. Чтобы в историю поверили, в ней должна быть неприглядная правда — так сказал Тиберий. Тем более, это всё равно оставляет вину за мной — я пытал Нотли, я скрыл убийства. Дневник — страховочный трос для вас, а не для меня. Драко посмотрел на меня с тоской. Всё он понимал. — Ты просто хотел, чтобы мы знали, что ты чувствовал в те моменты, да? Это не для суда — это для нас. Я кивнул. — Именно. Поэтому не хочу, чтобы это попало в лапы Визенгамоту без большой необходимости. Допускал лишь в крайнем случае, но текущий вроде как не настолько крайний. Драко поправил ворот водолазки и уклончиво помотал головой. — Увы, настолько. Придётся дать им насладиться чтивом. — Почему ты так решил? Я не отказываюсь от своих слов, но дай хотя бы понять. — Потому что мы с тобой договорились, что ты согласишься на адвоката, если мы оба прочитаем. Я посмотрел на Драко с ужасом в глазах, потому что понял, к чему он клонит. Его это позабавило. — В чём проблема? Что сказал Джим? — Если коротко, то послал меня на хуй. Он не прочитал, Гарри, и не собирается. Иначе я бы здесь один не сидел, — Драко взмахнул рукой и покачал головой. — Джим на герыче. Он сказал, что уже видел пару страниц, и я даже догадался, каких именно, а потом наорал на меня и вытолкал своей упёртостью. Он не будет читать. По крайней мере, не по собственной воле. — Блять. Я поставил локти на стол и упал лицом в ладони. Как можно было так облажаться? Не парило, что я сижу в тюрьме, ожидая суда. Не парило, что люди болтали за спиной. Не парило, что даже друзья от меня отвернулись. Не парило, что перспектива просидеть несколько лет в Азкабане нависла над головой. Парило лишь, что шестнадцатилетний мальчишка, которого я обожал до свиста в груди на каждом вдохе, травил себя наркотой и ненавидел меня настолько, что не пожелал даже прочитать объяснений. — Гарри, посмотри на меня, — окликнул Драко. Я медленно поднял голову, попутно проводя ладонями по лицу. Как же устал. В первую очередь от собственного бессилия. Просто невероятно заебался. — Он так себя ведёт не потому что тебя не любит. Он так себя ведёт, потому что боится того, как сильно тебя любит, — спокойно сказал Драко. Я обречённо усмехнулся. Если бы. — Откуда тебе знать? Драко выгнул бровь, и я с запозданием понял, какой глупый вопрос задал. И всё-таки он объяснил. — Я его чёртов колдопсихолог. Его энергоцентры обмотаны вокруг моих пальцев. Есть много вещей, о которых ты не в курсе, но придётся поверить на слово: я знаю об этом мальчишке непозволительно много. И ему страшно. Джим уже понимает, какую хуйню натворил, но его психика делает всё возможное, чтобы убедить в обратном. И он будет упираться, колоться и устраивать истерики, пока кто-то или что-то не откроет глаза на правду. Эта маленькая дрянь прочитает, хочет он того или нет. Потому что ты прав: Джим должен знать. Он посмотрит в глаза своему самому большому страху, обольётся слезами и приползёт к тебе на коленях просить прощения. — Но он отказался читать. — Да, отказался. А теперь подумай, как мы можем его заставить. До меня не сразу дошло, но медленно, слово за словом, сказанное им всё-таки проникло мне в мозг. Глаза округлились. — Вот почему ты хочешь отдать дневник суду. У Джима не будет выбора, придётся как минимум слушать. — Наконец-то дошло. Слушай, Гарри, — Драко придвинулся ближе и взял мои руки в свои ладони, — мне плевать на цирк, который устраивают репортёры. Это всё ещё про нас, всё ещё на троих. Когда Джим всё поймёт, он снова будет на нашей стороне. Мы. Все втроём. Вместе. И мы вытащим тебя, как и договаривались. Да, в твоём дневнике есть спорные моменты, которые наделают шуму, но Огден справится, он не из такой залупы своих подзащитных вытаскивал. Это, — Драко кивнул на блокнот на столе, — действительно страховка. И не от закона, а от разрушения всего того, что мы называем «нашим». — Я боюсь так рисковать. — А я готов рискнуть. Это того стоит. Мы того стоим, — он сильнее сжал мои руки. — Детка, я играю с людскими мозгами с тех самых пор, как научился говорить. У меня чёртовы волшебные глаза. Доверься мне. Я люблю тебя, и сделаю всё… — Я тоже… — перебил его, желая озвучить то, что никогда не произносил вслух. — Нет. Замолчи, — он поднял вверх два пальца в своём излюбленном жесте. — Начитался твоих признаний в дневнике, весьма красноречивых. — Я всего раз в жизни сказал это, и то на бумаге. — Гарри, ты сказал мне это в тысячу раз больше, чем я тебе, — он усмехнулся, откидывая со лба платиновые волосы. В дверь постучали. — Две минуты! Секунды утекали через наши сцепленные пальцы. Я хотел бы найти другое решение, но так чертовски жгло желание, чтобы Джим узнал правду, а Драко верно говорил: у нас бы не получилось заставить его выслушать и простить другим способом. Остальное… с остальным разберёмся по ходу. Сначала нужен Джим. Сначала нужно вернуть нас. Я посмотрел в живую ртуть глаз напротив и кивнул. — Мы играем. Что бы это ни значило. Драко улыбнулся, как ребёнок, которому разрешили сотворить какую-то мерзкую пакость. Поднял к лицу мои руки, быстро и невесомо поцеловал костяшки. Встал. — Чуть не забыл. Он достал из кармана чистый чёрный блокнот (практически идентичный первому), перьевую ручку, переводчик с английского на русский и плеер с наушниками. Положил всё на стол и подвинул ко мне. Потом забрал мой дневник и молча вышел. Тогда я начал снова писать. Забавно, ведь никогда не отличался любовью к литературе, а школьные сочинения вгоняли в тоску — от одной мысли о написании эссе на пергаменте с первого же курса корёжило, я всячески прокрастинировал и увиливал от подобных заданий в Хогвартсе. Никогда не вёл дневник, никогда не имел привычки отслеживать мысли, а теперь словно нашёл отдушину в том, чтобы выписываться. Очевидно, это влияние Джима — когда рядом с тобой каждый день кто-то творит, рука невольно тянется попробовать нечто подобное. С самого начала, ещё когда в голову впервые постучалась идея зафиксировать происходящее на случай подстраховки, у меня было несколько вариантов, как увековечить нашу историю — думал записать её на диктофон или даже снять себя на видео, где буду говорить на камеру в пустой комнате, но эти идеи умерли в зачатке. В случае с бумагой можно более тонко и чётко подбирать слова, да и нерациональные объяснения тому тоже нашлись — просто так больше понравилось. Я даже начал кое-что понимать про себя самого в процессе. Драко потом сказал, что дневниковые записи — один из самых известных и доступных видов терапии, а я теперь уже не могу не признать: она мне всё-таки нужна. В общем, да, мне действительно откликнулось, вот и пишу дальше, уже в моменте, отдавая свои мысли страницам. На этот раз не требуется так много думать — просто выливаю всё, что в голове, и это приятно разгружает, словно убираюсь в заставленной коробками после переезда комнате, наблюдая, как она становится пустой, просторной и чистой, освежается от пыли, блестит отражением солнечных лучей на натёртой паркетной доске. Пока пишу, снова и снова прокручиваю наши разговоры, варианты развития дальнейших событий и думаю о том, как увижу собственными глазами реакцию Джима на правду, когда он будет вынужден выслушать её в зале суда. Только две вещи всё ещё беспокоят. Почему глаза Драко стали темнее? И есть ли что-то ещё, что он от меня скрывает?

* * *

Сотни чужих крыш — что ты искал там, парень, Ты так давно спишь, слишком давно для твари. Может, пора вниз, там, где ты дышишь телом. Брось свой пустой лист — твари не ходят в белом. А мы не ангелы, парень, нет, мы не ангелы. Тёмные твари, и сорваны планки, но Если нас спросят, чего мы хотели бы, Мы бы взлетели, мы бы взлетели. Не знаю, хотел ли Драко вложить какой-то подтекст в каждую песню, которую загрузил в плеер, но я его вижу в каждой ноте и в каждом слове. Когда цепляюсь за то, что понравилось, когда ломано перевожу с русского, когда осознаю смысл и переслушиваю раз за разом музыку, которая въедается в память и в душу. Я никогда не смогу забыть ни одну песню, которая прозвучала в моей жизни после двадцать первого ноября.

* * *

За день до суда я всё-таки поговорил с Тиберием. Он выглядел счастливым, когда узнал, что мы всё-таки сотрудничаем, и сильно раздосадованным, когда я рассказал, в чём состоит первичная цель. Разумеется, его, мягко говоря, не привела в восторг перспектива держать дистанцию и не сильно напирать на сторону обвинения, но у нас были достаточно хорошие отношения, чтобы он пошёл на это. Правда, я заметил, что на суде Огден всё-таки пытался больно цеплять Джима, когда отстаивал мои интересы. Забавная профдеформация, за которую я сначала хотел было его отчитать, но потом придержал коней, потому что все мои представления о судебном процессе вдруг перестроились и поменяли направление, точно лестницы в Хогвартсе. Во время войны я уже примерял на себя роль обвиняемого, но на этот раз дело было совершенно другим — я противостоял не чьей-то жалкой попытке скрыть правду, как это было в девяносто пятом, не большому злу и даже не плохим людям, как привык. Я оказался против человека, которого любил, которого хотел защитить, и это вызывало какой-то когнитивный диссонанс, как будто две параллельные вселенные схлопнулись где-то под потолком зала суда и теперь пытались продавить друг друга, вот только ни одна из них никак не могла победить. Глупо. Нелогично. Абсурдно. Я едва успевал обрабатывать эмоции, которые испытывал, потому что их оказалось до одури много, и хотя Тиберий после сказал, что я отлично держался и лицо моё «не выражало ничего кроме бетонного героического спокойствия» (ну и чушь, только он может такое ляпнуть, ещё и с дурацкой восторженной ухмылкой), на душе не было место ничему хоть на грамм спокойному. Потому что когда слышишь, как любимый человек на глазах у толпы обвиняет тебя в том, чего ты не делал, причём в самых ужасных красках и на удивление, до ужаса убедительно, а ты даже не можешь на него злиться, потому что ты любишь, чёрт возьми, и ничего не можешь с этим поделать, с психикой происходит что-то противоестественное. Ты позволяешь ему говорить, принимая за данность новое своё положение, и добровольно проигрываешь. Всё думаю, есть ли у меня право рассуждать о том, что чувствуют родители, когда их губят собственные дети. Наверное, нет. Я давно уже не его опекун. Чёрт возьми, я никогда им не был в привычном понимании слова, только на бумаге! И всё-таки думаю. То, что чувствуют родители в такие моменты — ужасно. Часть тебя, живой орган твоего тела вдруг обращается против и кусается до костей. Словно тебя душит собственная рука, и всё, что можешь — отрезать её, да никак не решаешься. Сторона обвинения разошлась. Цербер Лангарм был среди света во время войны, но мы никогда не пересекались, а после встречались всего несколько раз, что неудивительно, ведь он прямой заместитель Рона. В общем, не дружили особо, так что сейчас я лишь удивлялся его цепкой хватке и желанию потопить меня. Удивительно, что Рон отказался выступать на стороне обвинения, ведь когда он заявился ко мне домой, в глазах горела ярость, а каждое слово так пропиталось ненавистью, что я и сам поверил в ничтожность и мерзость собственной натуры. До сих пор верю. Он не разговаривал со мной после ареста, ни разу не появился, а в зале суда даже не смотрел в мою сторону. И я понимаю, правда понимаю, что он чувствует. Ведь он сказал: «Что если бы это была Рози? Или Хьюго?». Конечно, отцу тяжело слышать, что его лучший друг оказался педофилом. Но всё ведь не так, блять! Надо было рассказать раньше. Он ведь знал, что я привязался к Джиму, так, может, понял бы, открой я всё сам. А я засунул язык в задницу и побоялся открыть правду даже лучшему другу. Выходит, Гарри Поттер никакой не герой — он самый настоящий трус. Впрочем, я даже не задумывался об этом всерьёз. У меня в голове лишь иногда проскакивали подобные мысли, да только улетали быстро, потому что им на смену приходили новые. Проблемы, эмоции, непрошенные чувства — слишком много всего, что так или иначе отвлекало от важных вещей. Миллиарды ошибок, которые привели в тюремную камеру, в тотальный игнор от лучшего друга, к отвращению со стороны людей, которые когда-то возводили меня к лику святых. Забавно, как всего одна ошибка может кардинально изменить о нас мнение окружающих. Оступишься единожды, и вот, от тебя уже отворачиваются даже самые близкие, даже те, кого ты считал своей опорой, поддержкой и крышей в любую непогоду. Мы с Роном и Гермионой пережили столько дерьма, но похоронило нашу дружбу всего лишь глупое стечение обстоятельств. Так просто. И так сложно. Ладно, мне просто нужно успокоиться. Назад уже не повернуть, Рону память не стереть, сделанного не исправить. На Джима в зале суда было тяжело смотреть. Как и сказал Драко, малой очевидно употребляет, хотя синяки под глазами и худобу вполне можно принять за последствия переживаний — бессонные ночи, отказ от еды, всё это нервное, разумеется. Он ненавидит меня. Боже, так сильно ненавидит… Когда Джим рассказывал присяжным о насилии с моей стороны, всё звучало так чертовски… правдоподобно. Я даже думаю: может, я ёбнулся? Может, я и правда делал всё это с ним? Отчего-то моя память исказила всё, вывернула так, будто Джим был согласен, а на деле я… сделал… вот это? Я ничерта не понимаю. Это дьявольски сложно. Кажется, мозг играет со мной, прячет воспоминания, убеждает в невиновности, но с каждой минутой, что я слушал Джима, всё больше верил: я и правда делал с ним всё это. Домогался, насиловал, унижал, ломал… Боже, какая же я сволочь! Он доверял мне, он должен был находиться под защитой в моём доме, а я взял и… с чего я вообще решил, что он хотел меня целовать? «Прекрати» Я вздрогнул от неожиданности, когда услышал голос в своей голове. Такой чистый, яркий, громкий, хоть и не кричащий, а совершенно спокойный по тону, даже практически лишённый всяких эмоций и подтекстов — ровный приказ, не терпящий возражений. Он звучал прямо из центра мозга, в самых глубоких слоях серого вещества. И от этого короткого «прекрати» я испытал целый спектр ощущений: поначалу подумал, что сошёл с ума и померещилось, но когда Драко снова заговорил, по коже побежали мурашки. «Я говорю с тобой с пятого уровня, не нервничай так — это просто магия» «Мы могли делать так и раньше?», — я спросил вслух, шёпотом, действуя чисто интуитивно. Не понимал, как работает эта часть его магии, но почему-то решил, что так он точно меня услышит. «Только после того, как прогулялись. Но лучше не злоупотреблять. Я просто почувствовал, что тебе это нужно сейчас — не ошибся» Это оказалось так приятно. Он был далеко, но в то же время прямо здесь, словно в этой самой камере, словно дышал в затылок. Щекотал мои нейронные связи своим тихим бархатным голосом. «Гарри, ты какого хрена так загоняешься? Ты совратил Джима? Реально? Это неправда, ты же в курсе?» «Драко, я уже нихера не понимаю. То, что он сказал на суде сегодня…» «Чушь собачья — вот что это!» «Мне так не кажется» «Тебе КАЖЕТСЯ! Прекрати это погружение в психоз. Я в толк не возьму, почему все вокруг стали так слепо верить откровенному пиздежу Джима. Присяжные даже не замечают, что он торчит. Да что там — Рон и Гермиона не замечают. Такое чувство, будто я один сохранил рассудок, потому что даже ты в самом себе, блять, сомневаешься. Останови эту колесницу самоистязания, будь добр» «Может, и правда только ты один остался нормальным. Как ты вообще?» «Я?» — он усмехнулся, было слышно по тону голоса, и я сам улыбнулся пустым стенам камеры. — «Я в порядке — это ты за решёткой и накручиваешь себя какой-то хернёй. Но это мы скоро исправим. Мне нужно будет встретиться с адвокатом, желательно вместе с Джимом» «Он пойдёт на это?» «Пойдёт, когда прочитает дальше», — Драко вздохнул, и надолго воцарилась тишина. Я уже успел подумать, что он пропал из моей головы, но его голос зазвучал снова. — «Слушай, мне не нравится то, что с тобой происходит. Постарайся не думать пока ни о чём, хорошо? Пиши, слушай музыку и прекрати верить, что спятил. Хочешь, передам тебе книгу какую-нибудь? Отвлечёшься» Я задумался. Это и правда было хорошей идеей. «”Бесконечную шутку». Она на Гриммо, у меня в комнате» «Хорошо, заберу. Я люблю тебя, детка» — Я тоже люблю тебя, Драко. Он не услышал эти слова — ушёл до того, как они сорвались с моего языка.

* * *

Я теряю последние остатки адекватного восприятия реальности. Иногда Драко появляется в моей голове и убеждает, что Джиму хуёво, что он плотно сидит на наркоте, и им нужно поговорить с Тиберием как можно скорее, потому что каждый день приближает нас к пиздецу, с которым нужно разобраться оперативно и заранее, обговорить план действий, но я не понимаю, о чём он вообще говорит, потому что малой выглядит на удивление нормально. Да, всё такой же похудевший, с синяками под глазами, но всё-таки я в упор не вижу того, что видит Драко — ни тремора, ни текущего носа, ни синего рисунка вен на лице. И я не понимаю: то ли сам идиот, то ли Драко излишне загоняется. Когда я сказал об этом, он надолго замолчал, а после сухо уточнил: «Ты это серьёзно? Реально не видишь?». Не знаю, откуда такая реакция. В конце концов, это он чёртов колдопсихолог, а не я. Драко всё ещё отказывается говорить, почему кожа вокруг его глаз потемнела сильнее, и это дополнительно парит. Камера давит на голову. С каждым днём находиться здесь всё труднее. Чувствую себя, как лисица в клетке зоопарка: хожу из угла в угол, медленно схожу с ума. Пытаюсь отвлекаться тренировками, чтением (Драко передал книгу через мракоборцев, и я читаю столько, сколько в жизни не читал даже по работе — благо, «Бесконечная шутка» действительно почти бесконечная, задняя сторона моего блокнота полнится заметками, потому что продираться сквозь этот талмуд — реально большая работа) и музыкой. Хотя последнее не особенно спасает, потому что Драко подобрал треки, которые могли бы понравиться и мне, и Джиму, а ещё там есть те, что мы слушали вместе, и я постоянно возвращаюсь мыслями к тому, что происходило на Гриммо. Всё-таки музыка обладает удивительной силой. Всего пара нот, и вот ты уже вскрываешь тупым лезвием старые шрамы на своих запястьях, тревожишь демонов, что крепко спали, откатываешься назад во времени и чувствуешь всё то же самое, что чувствовал тогда, даже запахи врезаются в нос с такой яркостью, будто это не ноты и слова звучат в ушах, а маховик времени крутится в комнате и уносит в точку, о которой одновременно хочется забыть и не забывать никогда. Я ощущаю на кончиках пальцев бархат их кожи, глубоко вдыхаю запах бергамота, морского бриза, шипящей колы, сочной вишни, кофе и сигаретного дыма. Я дьявольски хочу курить, но мне не дают такой поблажки — вытаскивают изо всех передачек сигареты какого-то хера. А ещё меня ужасно ломает по глазам Драко. Просыпаюсь по ночам в холодном поту, вырываю из ушей наушники, с которыми уснул, и пытаюсь унять дрожь в теле — такую сильную, будто меня вдалбливают в матрас тысячей отбойных молотков. Сердце, как поршень, гудит и вибрирует, толкается в рёбра, и я, задыхаясь, сползаю на ледяной пол, утыкаюсь в него лбом и так лежу с закрытыми глазами, пока снова не проваливаюсь в некрепкий сон. Так проходят дни от одного судебного заседания до другого. И я молюсь о многом: чтобы всё это было не зря, чтобы меня осудили, а их отпустили, чтобы ломка без глаз Драко, наконец, отступила и перестала доводить до отчаянных воплей в подушку. А ещё молюсь до конца понять: действительно ли я делал с Джимом… то, о чём он говорит. Почему вообще настолько сильно в это верю? Читать дневник перед всеми тяжело. Я опускаю самые интимные моменты, но это ни разу не облегчает задачу, потому что в любом случае они читают, а мне приходится вновь пропускать через себя произошедшее. Но самое ужасное в процессе другое. Самое ужасное — глаза Джима. Поначалу он отводил их, не смотрел на меня, а потом начал сверлить в упор. Там было всё: ярость, ненависть, боль, обида, тоска, застывшие слёзы. И вот последнее — самое мерзкое, потому что я хотел бы сделать всё, чтобы он никогда больше не плакал, а в итоге сам раз за разом становлюсь причиной страданиям, рву ещё не окрепшее его сердце словами на части и сам себя готов убить за это, но вынужден продолжать, раз уж мы с Драко решили играть до конца. Я не думал, что будет так больно. Как же, чёрт возьми, больно.

* * *

Ко мне пришёл Тиберий. Разговор с адвокатом вышел долгим, тяжёлым и полным сопротивления. Хочу это запомнить и записать здесь. Кажется, каждое слово важно. Мы сидели всё в той же комнате для встреч — мракоборцы дали нам достаточно времени для обсуждения вопросов, связанных с моей защитой (мы препирались добрые часа четыре). Тиберий протянул мне пачку сигарет, едва вошёл, и разложил на столе папки с бумагами. Я закурил, откидываясь на спинку стула, и внимательно оглядел старого приятеля и своего защитника по совместительству, пока он готовился к разговору и задумчиво перебирал листы пергамента. Невысокого роста, уже в возрасте (об этом напоминали и множественные морщины на лбу и вокруг глаз, и залысина на макушке, окружённая жидкими тёмными волосами с проседью), но крепкий, взбитый и обладающий цепким орлиным взглядом карих глазх. Тёмно-синий шерстяной пиджак плотно сжимал его широкие плечи и едва не трещал при каждом движении. Ранее Тиберий был одним из старейшин Визенгамота, но в годы Второй магической, после одного из дел по подозрению волшебника в связях с магглами, которое судил и которое ничем хорошим, естественно, тогда не закончилось, подал в отставку и переквалифицировался в юриста, чтобы отстаивать права тех, кто сам за себя постоять не может. Если память не изменяет, кто-то из родственников Огдена служил в отделе магического правопорядка — возможно, смерть близкого человека на войне также повлияла на его решение оставить пост. Драко говорил, что Огден — один из лучших в своём деле. Железная хватка, непрогибаемая воля, длинный язык и полная готовность идти до конца. Плюс, он давным-давно прощупал всю кухню изнутри: связи среди мракоборцев, годы работы в Визенгамоте — всё это благоприятно сказалось на карьере. Тиберий в лицо знал всех судей и умел давить на их больные места. Не чурался грязных методов (о чём я знал не понаслышке), всегда выбирал лучшей защитой тактику нападения и выигрывал девяносто девять процентов дел, за которые брался. — Ну что, друг мой, пора принимать решительные меры. И ты, и мистер Малфой откладывали этот разговор непозволительно долгое время — боюсь, как бы не вышло боком. — Я просил называть его «Драко». — Да, точно, Драко, — он усмехнулся себе под нос и отложил бумаги. Прищурился, оглядел меня своими узкими карими глазами с задорными искорками. Его очевидно заводила ситуация, он горел работой и выказывал очевидную радость от сотрудничества со мной, хотя обстоятельства, как по мне, так себе сложились (уж лучше бы мы по традиции встретились баре после работы). — Прости, профессиональная привычка. Я затянулся никотином и медленно выпустил дым из лёгких. Пиздец как этого не хватало. Как будто вместе с седым облаком из головы выдувало лишние мысли, тысячами голосов орущие под черепной коробкой каждую чёртову секунду пребывания за решёткой. Благоговейная, долгожданная тишина. — Тебе не дают курить в камере, да? — он коротко засмеялся. — Мне вообще нихера не дают. Никто уже и не помнит о том, что я герой войны. — О, они помнят, — он покачал головой, — просто им запудрили мозги. Но пелена скоро спадёт. Уже завтра, если точнее, так что у нас осталось действительно мало времени. — Все постоянно говорят об этом, — я покрутил сигарету в пальцах и залип на тлеющем кончике, из которого тянулась тонкая струйка дыма. — Кто говорит? — Неважно. Ты прав: давай ближе к делу. — Дело дрянь, Гарри, — он громко хлопнул в ладоши и потёр руки с почти детским азартом, что совершенно противоречило словам. Да, есть люди, которые буквально сходят с ума по своей работе — чем дерьмовее ситуация, тем больший кайф они ловят от момента. — Но тем интереснее, правда? Я с самого начала говорил, что отдавать твой дневник суду — не самая лучшая идея, но Драко сложно переубедить, он хуже своего отца в подобных вопросах. С Люциусом хотя бы можно было договориться, если сослаться на репутационные или финансовые моменты, но этот… — Упёртый сукин сын, — я улыбнулся, заканчивая фразу за Тиберия. — Да, именно. Однако этим он мне и нравится, все мы грешно преклоняем колени перед его обаянием. Итак, хорошая новость: я уже поговорил с Драко и Джимом. — Правда? — улыбка слетела с лица, я хмуро поднял глаза на адвоката. — Когда? — Сегодня утром. Весьма интересный разговор, весьма интересный день, весьма интересное дело. Но давай обо всём по порядку. У меня для тебя небольшой подарок, хотя, быть может, подарком ты его не посчитаешь ни разу. Тиберий достал из кармана серую металлическую коробку и положил передо мной на стол. Подвинул ближе. По большому динамику и нескольким кнопкам я быстро понял, что это такое. — Диктофон? — Да. Мне не очень понятны маггловские приспособления, но господин колдопсихолог настоял. И он оказался прав — мракоборцы понятия не имеют, что это такое и как работает — просто позволили пронести, когда поняли, что никакой магии в предмете нет. Думаю, прикуплю себе пару таких, полезная штуковина. А ещё надо поговорить с ребятами, чтобы позволили передавать тебе сигареты, точно, внесу в список дел. — Что там? — я подтолкнул Тиберия ближе к сути, когда понял, что его мысли потекли в другую сторону. — О, — он словно опомнился и посмотрел на диктофон так, будто забыл, что он вообще находится в комнате, — запись нашего разговора, разумеется. Избавление от необходимости пересказывать его тебе своими словами. Драко хотел, чтобы ты услышал слово в слово, из первых уст, так сказать. Я пытался добиться нам встречи на троих, но не позволили. Странно вообще, что Визенгамот навесил на героя страны столько ограничений. В общем, это вполне эффективный выход из ситуации. Могу включить? Я кивнул. Тиберий протянул руку к диктофону и нажал на кнопку. … динамик зашипел … — Ты выглядишь лучше, Джим. Хорошо выспался сегодня, должно быть? — голос Тиберия хрипло смеялся на записи. — Ага, и хорошо подрочил. Громкий хлопок. Словно по затылку. — Ай, блять, за что? — За язык твой мерзкий. Прикуси, пока не вырвал нахер, — прорычал Драко. — Тогда я не смогу говорить на суде, Дрэй, пораскинь мозгами. Хотя, это даже не главная причина, по которой тебе невыгодно оставлять меня без языка. — Закрой. Свой. Поганый. Рот. — Не ссорьтесь, друзья. Подростки, гормоны, всё понимаю, — успокоил их Тиберий. — Джиму действительно придётся говорить, и говорить много, так что язык ему сохраним, пожалуй. В конце концов, у нас с вами общие цели: вернуть Гарри Поттеру свободу. — Именно, — вклинился Джим. — Я отзову все обвинения, которые выдвинул. — Боюсь, это не поможет, мой дорогой друг. Я уже пообщался с судьями и присяжными — Лангарм не отступит, он вцепился в дело действительно церберской хваткой, уж простите за каламбур. Я уже говорил вам, мистер Малфой, что дневник Гарри поставит под угрозу вашу собственную свободу. — И я на это согласился, давайте без лирики. Знаю, что вы её любите, но сейчас лишняя — оставьте для присяжных, вот кто всегда в восторге от нытья. — Соглашусь. Мне кажется, или… прошу прощения, но у вас всё в порядке? — Что вы имеете в виду? — недовольно уточнил Драко. — Он про твоё лицо, — пояснил Джим. — Рисунок под очками видно теперь. Красиво, да, мистер Огден? — Да, спасибо, Джим. Кажется, раньше такого не было? — Не было, — подтвердил Драко. — Но нам многое нужно обсудить, и это явно не первый приоритет. Позже. — Что ж, давайте подытожим то, что обсуждали ранее. Предполагаю, что уже завтра или, может, на следующем заседании, вам выдвинут обвинения. Точнее, и вам, и Джиму. Мы были к этому готовы с самого начала, раскладывали возможное развитие событий, и теперь всё случится точно по учебнику. Чиркнула зажигалка. Тяжёлый стул проскрежетал ножками по деревянному паркету. — Куда ты руки тянешь? — тихо спросил Драко. — Да ладно тебе, дай мне тоже покурить, мы все на нервах, — фыркнул в ответ Джим. — Я сказал «руки убери свои», Джек. Мы сошлись на том, что язык тебе нужен, но без пальцев на суде обойдёшься. — Зануда. Мистер Огден всё равно всё узнает, какая нахуй разница? — Ещё не узнал. Задницу свою усади в кресло и заткнись, пока я разгребаю дерьмо, в которое ты нас втянул. — Может, мне выйти ненадолго? — тактично предложил Тиберий. — Да, — бросил Джим. — Нет, — в один голос с ним отрезал Драко. Шуршание, стук кроссовок по полу, скрип кожаного кресла, тихое матерное ругательство — почти неразличимое на плёнке. — Да, у вас двоих и правда интересные отношения, — не удержался от нового смешка Тиберий, — Ладно, давайте приступим. Мы имеем дело с принципами, друзья. Тяжёлыми, непробиваемыми и невообразимо тупыми. Сторона обвинения будет настаивать на виновности каждого из вас, включая Гарри. И я согласился отдать суду дневник, который стал причиной данной ситуации, только по одной причине: вы, Мистер Малфой, говорили, что знаете, как перекрыть сказанное. Пришло время вскрывать карты в руке. — Давайте начнём с того, что нам захотят пришить. — О, с радостью! Гарри достанутся, несомненно, обвинения в причинении тяжких телесных Адаму Нотли и сокрытии двойного убийства. Совращение несовершеннолетнего, разумеется, всё ещё в копилке. — Как вы планируете с этим разобраться? — Ничего сложного. Гарри Поттер — герой магического мира, ему простят самосуд над крысой, которая подставила мракоборца под Аваду. Сокрытие двух убийств — туда же. Ерунда. Я и Рона вытащу, если хотите знать, ведь его тоже приставили по той же статье. Не они первые, не они последние. Я подобных дел выиграл уже с десяток. — Какой ценой? — скептически уточнил Драко. — Обойдётся предупреждением и отстранением от службы. Хотя, не факт — я постараюсь сохранить Гарри должность в Отделе Тайн, просто предупреждаю о худшем исходе. — А что там по поводу совращения малолетки? — подал голос Джим. — Отозвать обвинения не получится, дорогой друг — тебя самого будут судить, так что мнение не учитывается. Однако выход здесь тоже простой. Тебе шестнадцать — возраст согласия. Если убедишь присяжных, что сам хотел и подталкивал, Гарри запросто оправдают по этому пункту. Что скажешь? — Они не поверят ему на слово, — голос Драко утонул в длинном выдохе никотинового облака. — Точнее, с завтрашнего дня никто не поверит ни единому его слову без весомых доказательств. — Вы говорите загадками, мистер Малфой. — Я дам на них ответы, подождите немного. С Гарри понятно. Давайте дальше. — Что ж, перейдём к Джиму. Причинение тяжких телесных, двойное убийство, кража темномагического артефакта. Вот это уже весомо. Я могу вытянуть на третье условное, если сильно постараюсь, а я постараюсь, разумеется, но картины не изменит — оно всё равно равносильно колонии, ведь есть предыдущие два. — То есть меня стопроцентно посадят? — Не посадят, — отрезал Драко. — Ты болен. Фибромиалгия, расстройство личности, наркомания, созависимость. Букет заболеваний разной природы. — Именно, — Тиберий хлопнул в ладоши. — Мы надавим на это, и присяжные поплывут от жалости. Вместо колонии могу гарантировать Джиму свободу, однако в обмен на лечение. Увы, отсидеть годик всё-таки придётся, но за другой решёткой — в диспансере. — В ебучей психушке? — громко возмутился Джим. — В наркодиспансере, — поправился Тиберий. — В реабилитационном центре для зависимых волшебников, если точнее. Под присмотром терапевтов, с плотной работой с колдопсихологами. Но всё лучше, чем колония, не так ли, приятель? — Тебе в любом случае нужно лечение. Нормальное, — на последнем слове Драко сделал яркий акцент, как будто увидел или почувствовал, что Джим собирается возразить. — Считай, наказание за всё, что натворил. Учись уже отвечать за свои поступки и принимать последствия. Повисло молчание. Оно длилось примерно минуту, пока Джим не вздохнул. — Чёрт с ним. Лягу в рехаб, раз так. — Чудесно, — порадовался Тиберий. — За Джима я ни капли не волнуюсь, плёвое дело, учитывая заболевания. Но вы должны о них рассказать, мистер Малфой. С доказательствами. — Я это сделаю, не сомневайтесь. Дальше. — Да, продолжим. Остались вы, мистер Малфой. Угадаете, что вам навесят? — Сокрытие двух убийств. Совращение малолетки. Нарушение этического кодекса колдопсихологов вишенкой на торте. — Всё верно. Как уже сказал, это ерунда для меня. Ну, за нарушение кодекса вас, увы, отстранят от работы в службе опеки, но при желании сможете продолжать подпольную частную практику. — Похуй, меня больше ничего не держит на этой работе. — Почему? — удивился Тиберий. — Потому что его яйца у меня в кармане, мистер Огден. Если он не сможет работать со мной, ни с кем другим уже и не захочет, — дерзко выплюнул Джим. Что-то проскользило по столу, а потом с громким стеклянным звоном разбилось о стену. Должно быть, стакан с водой. — Ты мне чуть в голову не попал, Дрэй! — Да, жаль, что промахнулся. Сиди смирно — прицелюсь получше. — Друзья, успокойтесь! — Реально, Дрэй, угомони свои таланты — дома продемонстрируешь. Хватит кошмарить нашего юриста. И дай уже сигарету, заебал. Шорох ткани, тихий хлопок пачки. — Вот так бы сразу, — довольно протянул малой. Снова чиркнула зажигалка. Джим шумно выдохнул и, судя по звуку, удобнее устроился в кресле, где сидел. — Не спрашивайте ничего, — вздохнул Драко. — Мне плевать на работу — с этим решили, делайте, что хотите. — Что ж, это существенно облегчает задачу. Но есть нюанс, — Тиберий выдержал драматичную паузу. — Вы их напугали, мистер Малфой. Визенгамот, чтоб мне провалиться, в ужасе. От вас. От вашей магии. Они убеждены, что вы могли изменить сознание мистера Поттера. Думаю, Лангарм будет давить на то, что всё написанное в дневнике — навязанная ложь. Поэтому с вами сильно сложнее. Вам не доверяют. Вашей магии не доверяют. Никто не понимает, как она работает, и это вставляет нам палки в колёса. — Многие мои клиенты прекрасно знают, как она работает. Они могут подтвердить — вызывайте свидетелей. — Зачем нам многие? — подал голос Джим. — Я знаю. Я знаю лучше всех. — Тебе никто не поверит, забыл? — Поверят. Им же нужны доказательства тому, что всё написанное в дневнике Гарри — правда? У нас есть доказательства, — шорох в динамике диктофона. Кроссовки застучали по полу, что-то упало на стол. — Забирайте. — Что это такое? — заинтересованно спросил Тиберий. — Мои дневники. С двадцать первого ноября две тысячи двенадцатого года по сегодняшний день. Всё, что происходило на самом деле. Они, конечно, могут сказать, что Драко влез и в мою голову, но вы-то им объясните, что это тупизм и невозможно контролировать сразу двоих одновременно. Всё равно что держать под Империо разом нескольких волшебников — даже Гарри Поттер со всей своей силой вряд ли провернул бы подобное, ещё и на протяжении ебучих пяти месяцев. — События, которые здесь описаны, в точности совпадают по времени с показаниями Гарри, — добавил Драко. — Попросите провести магическую экспертизу — она установит, что чернила нанесены на бумагу в разное время, разными ручками, при разных обстоятельствах. Это докажет, что Гарри не врал, а я не менял ничего в его голове. Плюс, там подробно описано, как именно действует моя магия и чем опасно вмешательство в чужое сознание. В красках, так сказать. Они поверят. — Гениально, — восторженно выдохнул Тиберий. — Однако погодите, есть ли в этих тетрадях что-то предосудительное? — Есть, — в один голос ответили Драко и Джим. — Подробнее, друзья. У меня нет времени всё прочитать до завтра и спланировать новую линию защиты. — Вам и не придётся. Там нет оснований для новых обвинений. Наоборот, Джим много пишет о том, как хотел меня и Гарри — вот вам и доказательство активного согласия. Правда, обвинения в мою сторону относительно совращения малолетнего укрепятся, они не совсем беспочвенны, но оставьте это мне. Я найду, что сказать присяжным в свою защиту. — Отлично! — новый хлопок в ладоши. — Итак, вот как мы поступим. Начнём с того, что вы, мистер Малфой, возьмёте слово. Затем мы покажем всем дневник Джима. И завершим дополнительными показаниями от вас. Снимем одно обвинение за другим со всех троих. Совсем сухими из воды не выйдете, увы. Лечение для Джима, отстранение вас и Гарри от работы, но отделаемся малой кровью, последствия ничтожные по сравнению с обвинениями. — Именно так мы и планировали. — Планировали? — Да, мы с Гарри. Давайте позже об этом. — Драко, — вдруг подал голос Джим, — на два слова. Динамик диктофона замолчал на добрые три минуты. Они не вышли из комнаты — говорили прямо там, без слов, как умеют. — Парни? — нарушил тишину Тиберий. Они не ответили. Ещё минута тишины. Пока Драко не вздохнул и не нарушил, наконец, эфирное молчание. — Да, солнышко, это проблема. — Это вы сейчас так разговаривали? — удивился Тиберий. — Ага. Типа телепатия, — пояснил Джим. — Слушайте, всё звучит отлично, но вы не учли ещё одну проблему, мистер Огден. Огромную, блять проблему. — Неужели? Какую же? — Гарри. — Гарри, — с горечью согласился Драко. — Предсказать его реакцию на написанное в дневнике Джима даже я не в силах. Может выйти так, что он вывернет всё наизнанку. Взбесится. Отвернётся от нас и потребует вас играть грязно. Или, наоборот, будет настаивать на том, что мы оба врём, а вину возьмёт на себя. Он уже бесится от того, что люди льют на нас грязь, а ведь до него даже газеты не доходят. — О, а я бешусь от того, что люди с какого-то дьявола всё ещё считают его виновным! — возмутился Тиберий. — Забавно, что камень преткновения всегда один, и бесят обе стороны по факту одни и те же вопросы. Гарри считают виновным. Гарри считают невиновным. Парадокс. Все поделились на два лагеря. А нам нужен один. Одна точка зрения, с которой согласны все до единого: Гарри не виноват, он жертва обстоятельств и собственного сердца, Джим болен, а я просто оказался не в то время, не в том месте и не с тем подростком в одной комнате. — Дневник Джима доказывает всё это? — О, ещё как. Но вы должны хорошо обработать и присяжных, и Гарри: даже если он начнёт орать, что отказывается от защиты или что мы гондоны номер один на это планете, вы заткнёте ему рот, Тиберий, и заставите всех поверить в то, что выгодно нам. Стук пальцев по столу. — Есть одна мысль, — заговорил Тиберий после непродолжительной паузы. — Вы тут все любите писать, как я посмотрю. Мистер Малфой, у вас тоже есть дневник? — Нет. — Что ж, тогда напишите. Поддержите легенду, добавьте красок в историю. Три дневника. Три стороны, каждая из которых даёт показания из письменных источников. Красиво получится. Закольцуем эту спираль. — Разыграть пьесу до конца? Вы любите широкие жесты, мистер Огден? — Я люблю выигранные дела. Вас судят присяжные, а присяжные — это, в первую очередь, люди. Люди любят хорошие истории, так давайте дадим им больше поводов для горестных вздохов. Это история про чувства, целое море чувств, и мы заставим присяжных хвататься за сердца. — Мне нравится, — в голосе Джима разливалось тепло от улыбки. — Напиши им сказку на ночь, Драко. Мы выиграем на это время, пока суд будет слушать мои показания. — Никому не понравится, если я начну много говорить. — Правда не будет убедительной, если окажется слишком приятной, — добавил Тиберий (я уже слышал эти слова). — Люди верят историям, в которых есть изъяны. Покажите, что вы чувствуете. Пусть репортёры разнесут по всем газетам, пусть каждая домохозяйка рыдает от ваших признаний. Чем неприятнее будет правда, тем легче в неё поверят. — Вы необычный адвокат. — Потому что я один из немногих, кто препарирует не уголовные статьи, а эмоции. Люди, мистер Малфой. Вашу судьбу решает не закон. Люди. — Я хочу заткнуть этим людям их поганые рты, — прошипел Джим. — Нет, солнышко. Мы эти рты откроем. Мистер Огден прав: пусть говорят. Пусть обсуждают это дело столько, сколько ни одно не обсуждали. — Грядёт война, друзья мои. — Мы её выиграем? — уточнил Драко. — Пока я с вами? Мы её возглавим, чёрт возьми! У меня остаётся только пара вопросов. Что с агиматом? Где он? И что у вас с глазами? — Да, кстати об этом. Выключите диктофон — поговорим о том, что интересного найдётся в дневнике Джима. Гарри позже всё узнает. … динамик зашипел, запись оборвалась … Тиберий нажал на кнопку, и я вернулся обратно в переговорную, где мы сидели всё это время. Пытался переварить всё, что услышал. — Твои друзья меня удивили, скажу честно, — улыбнулся Огден. — За всю свою практику не встречал подобных дел — настоящий венец в моей карьере. Меня это не волновало. Меня уже ничего нахрен не волновало, кроме информации, за которую зацепился. Это не было частью нашего плана, мы с Драко о подобном не договаривались. Он не говорил ничего о дневнике Джима, когда навещал меня через пятый уровень, не упоминал об уговоре с Тиберием, не делился мыслями. Хуёвый расклад. Он дал узнать только то, что я должен был узнать, ещё и таким изощрённым способом — не лично, а через диктофонную запись, через адвоката, который не раскроет никаких подробностей. И я знал, что если Драко собрался говорить, то хрен кто его остановит — это будет такой поток пиздеца, что у присяжных уши в трубочки посворачиваются. Драко Малфой, который затеял игру не то что с Визенгамотом — со мной. Что может быть хуже? — Что в дневнике Джима? — прямо спросил я. — Не могу сказать. Но ты узнаешь совсем скоро — наш маленький волчонок начнёт говорить, и присяжные точно не останутся равнодушными. Хуйня. Полная хуйня. Во мне закипала злость, проклятые тайны кусались и били в голову, кулаки на столе сжимались. Если бы не наручники, которые блокировали магию, я бы испепелил Тиберия прямо на этом ебучем стуле. — Что у Драко с глазами? — Ничего такого, что повлияло бы на его зрение или способности. Он сбегал от ответов, как таракан под резко включившимся на кухне светом. — Что вы втроём от меня скрываете? — Только то, что добавит красок истории, Гарри. Не нервничай так. Нам всем сейчас выгодно держать тебя в неведении, доверься. Эмоции, помнишь? Нам важно вызвать их у людей. И твоё лицо, когда узнаешь правду, будет лучшим доказательством невиновности. — Моей! — я громко ударил кулаками по столу. — Что насчёт их невиновности? — Ты же слушал запись — я подробно рассказал, как планирую выстраивать линию защиты. — Может быть, но я запрещаю использовать дневник Джима на суде, если не знаю, что в нём! — Боюсь, у тебя нет полномочий запретить это — я отстаиваю интересы парней так же, как твои, они теперь тоже мои клиенты, а дневник является уликой в их делах, — Тиберий пожал плечами. Потом придвинулся ближе, сцепил пальцы в замок на столе. — Слушай, Гарри, твои друзья мне доверяют. Они хотят, чтобы я защищал тебя, и я защищаю. Я делаю максимум, чтобы спасти вас, всех троих. И это непростая задача, а ты её не облегчаешь с самого начала. Нам всем придётся чем-то пожертвовать. Если не предоставим присяжным доказательств, тебя посадят. В Азкабан. Понимаешь хоть, чем это воняет? А Джима отправят в колонию. Ты этого хочешь? Его дневник и показания Драко — лучшее, что мы могли придумать в сложившейся ситуации. Вы заигрались, друг мой. Если бы Малфой не отдал суду твой дневник, всё могло бы сложиться иначе, но сейчас нужно отталкиваться от того, что имеем, и я сделаю всё возможное, чтобы от вас отвязались. Это дело сохранится в памяти людей как яркая, трогательная история любви. Однако чтобы они в эту любовь поверили, ты должен слушать. Кричать. Рыдать. И каяться, — Тиберий отодвинулся обратно и откинулся на спинку стула. — Забавно вышло, правда? Пока ты читал свои записи, с Джимом происходило то же самое. Карма существует, получается. — Тебя послушать, так я главный злодей в этой истории. — Ни капли. Мы выстроили идеальный план, Гарри, комар носа не подточит. Это моя работа, я просидел в Визенгамоте долбанных десять лет и потом ещё двадцать восемь оттрубил адвокатом. Таких ублюдков отмазывал, что герой магического мира — просто подарок. И ты знаешь, что я тебя безмерно уважаю. Считай, фанат. Порву за тебя каждого судью и каждого присяжного. Всё, что требуется — довериться. — Я больше никому не доверяю, Тиберий. Потому что сижу здесь благодаря человеку, которого люблю, если ты вдруг забыл. — И благодаря ему же выйдешь на свободу. Дай Джиму показать, как сильно он раскаивается. Я задумчиво кусал губы. Они мне нихрена не расскажут — бесполезно допытываться. И Драко, и Тиберий — профессионалы в манипуляции чужими эмоциями, а эмоции по их словам были необходимы. Но как я мог довериться? Я больше не умею к себе подпускать. — Поклянись мне. — В чём угодно. Непреложное, разве что, дать не могу — свидетеля нет, а ты в наручниках. Но слово преданного герою волшебника и старого приятеля у тебя точно есть. — Ты вытащишь их. Если в дневнике Джима есть что-то, что поставит их под угрозу, они всё равно в приоритете. С Джимом и Драко всё должно быть в порядке. Даже если это будет означать, что я сяду. — Они предположили, что ты это скажешь, — кивнул Тиберий. — Поклянись, — я зашипел на него, сильнее сжимая кулаки на столе. — Клянусь, Гарри, в дневнике Джима нет ничего, что повлияло бы на аргументы защиты. Доволен? Я всё ещё сомневался. Драко намеренно скрыл от меня что-то, и в этом не было нихера хорошего. Огден заметил мои сжатые челюсти и бегающие глаза. — Они предположили и это, — он снова улыбнулся. — Что ты будешь сомневаться до последнего. Попросили кое-что передать. Я посмотрел на него в упор и перестал стучать пальцами по столу. Когда молчание затянулось, наклонил голову, подталкивая к продолжению. Тиберий ещё шире расплылся в улыбке. — Драко сказал, что вы всё ещё играете. Вот оно что. Драко что-то придумал. Что ж, если они требуют, чтобы мои эмоции были подлинными, значит, я должен искренне настрадаться под вспышками колдокамер и взглядами присяжных. Это часть игры, которую мы сами же затеяли. Я доверился. Не Тиберию, разумеется. Я доверился Драко и Джиму. И я согласился.

* * *

Я согласился на самоубийство, судя по всему. Нам выдвинули именно те обвинения, которые предполагал Тиберий. Все до единого — в яблочко. Да, этот мужик действительно знает своё дело, он ни в чём не ошибся. Дело переформировали, теперь мы втроём оказались на скамье подсудимых. Мракоборцам дали почти три недели на дополнительные разбирательства — лишь третьего мая начались новые слушания. За время, что мы ждали обновлённого суда, я не говорил ни с Драко, ни с Джимом, потому что они оба оказались в камерах. Мы теперь снова соседи, вот только не в доме на Гриммо, а в ебучем изоляторе временного содержания. Джима судят, как взрослого. Такое дерьмо. Нам запретили любые встречи, однако я ждал, что Драко спустится на пятый уровень, чтобы поговорить. Этого не случилось. Он не приходил ко мне даже мысленно, ни разу. Я сначала предположил, что мракоборцам удалось как-то ограничить его магию, но Тиберий сказал, что даже наручники не сдерживают её, потому что природа иная — у них попросту нет заклинания, которое заблокировало бы для Драко возможность врываться в сознание других людей. Однако выход всё-таки нашли: они держат его в широкой чёрной повязке на глазах почти постоянно. На всех заседаниях Драко появляется именно в таком виде. Странное зрелище. Раньше я бы написал, что предпочёл бы завязать ему глаза при других обстоятельствах, но это лирика, не главное. Ключевой вопрос в другом: если его магия всё ещё работает, почему он ни разу не решился поговорить? Почему не пришёл ко мне через этот проклятый пятый уровень и не сказал хотя бы пару слов? Что ж, ответ очевиден. Чёртов дневник Джима, будь он проклят. Сегодня уже пятнадцатое мая. Очередное судебное заседание только что завершилось, меня привели в камеру, и я не могу, блять, даже вдохнуть полной грудью, потому что лёгкие сжались до состояния залежавшегося чернослива, что выпал из упаковки и оказался случайно забытым где-то в недрах кухонного шкафа на годы. Я не мог писать все эти дни, почти целый месяц, потому что мыслей было слишком много, никак не удавалось собрать их в кучу, и единственное, чего хотелось — разбить голову о стену, чтобы она перестала пульсировать. Джим озвучивал перед судом лишь выдержки из своего дневника, но недостающие части мне, как и всем прочим присутствующим, услужливо выдавали после каждого заседания. И я читал. А что ещё оставалось? Я не мог остановиться. Хотелось бы порвать, сжечь, отвернуться, закрыть глаза, но я читал, слушал и подыхал. Им нужны были мои эмоции? Настоящие, неподдельные, неподготовленные? Что ж, они их получили. Все. И суд, и присяжные, и репортёры, и Джим, и Драко. И ладно я — там все сидели в полном ахуе с открытыми ртами. Добрая половина присутствующих обливалась слезами. Тиберий не ошибся: ход воистину гениальный, потому что если от моей истории люди больше злились, плевались и осуждали, то теперь… Джим перевернул всё с ног на голову. Волшебники посходили с ума, из зала то и дело доносились крики немедленно отпустить мальчишку, а я со счёта сбился, сколько раз судья призывала к порядку и выпроваживала особенно активных слушателей, в том числе журналистов. Этим поступком Драко вытащил из рукава козырь, к которому никто не был готов. Они-то думали, что всё уже поняли про нас — про меня, про Драко, про Джима — а оказалось, что никто нихера не знал. Даже я. Особенно я. Их история… я почувствовал себя таким лишним. Даже не могу передать словами, как было хуёво сидеть на скамье подсудимых уже вместе с ними и слушать… вот это. Вот это. Господи… И пусть я знал, что у них была своя непростая история. И пусть я знал, что между ними было нечто большее, чем один поцелуй тогда в Мэноре. И пусть я знал, что на Гриммо происходило нечто, скрытое от моих глаз и ушей — догадывался ведь, что они, быть может, даже трахались за моей спиной. Но это знание не встало ни в какое сравнение с реальностью. Я был и продолжаю пребывать в глубоком беспросветном шоке, тотально не готовый к тому, что именно услышу и прочитаю. Страшная правда, которую предпочёл бы не знать. Хотелось бы жить и дальше в своём коконе из лёгких, поверхностных догадок, теша себя удобными иллюзиями, но чем больше думаю об этом, тем яснее понимаю: я просто не хотел видеть. Я намеренно отворачивался, намеренно не задавал опасных вопросов в лоб, намеренно разрешал им хранить секреты. Я делал вид, что беспокоюсь о них, но на деле переживал лишь за то, что окажусь не готовым к правде. Может, я подсознательно догадывался, что она меня сожрёт и не подавится. Бежал от реальности так быстро и так долго — почти полгода — и предпочитал отсиживаться в своём бастионе без окон и дверей в надежде, что бетонные стены защитят, а они похоронили, осыпаясь градом крупных булыжников прямо на голову и проламывая череп. Джим старался не смотреть на меня большую часть времени, но иногда всё-таки поворачивал голову, и в глазах было столько вины и боли, а я не мог пошевелиться: просто сидел и смотрел. Драко же посмотреть и не мог — тут чёрная повязка на лице даже спасла его, пожалуй, потому что я сверлил его взглядом почти перманентно, если не пялился на Джима с желанием спросить: «Солнышко, почему ты не сказал мне? Почему ты ничего не сказал, твою мать?». Я провалился и как родитель, и как опекун, и как друг, и как любовник — по всем пунктам, по всем фронтам проебался. Не догадывался о его делах с наркоторговцами, о том, что он убивал людей и раньше, о Зои… Я даже не знал про себя! С самой первой страницы, когда Джим сказал, что пускал по мне слюни ещё до смерти отца, я как впал в ступор, так и не вышел из него до сих пор. Откровенные признания, зависимости, исписанные словами «разочарование» и «дрянь» страницы, чёртовы стихи, от которых по коже ползли мурашки, а желудок скручивался в узел, поднимая тошнотворный ком к горлу — всего этого оказалось слишком много. Моментами реально казалось, что проблююсь у всех на глазах, а кто-то даже спрашивал, не нужна ли мне медицинская помощь, потому что «какой-то вы бледный, мистер Поттер». Дважды верховная чародейка останавливала процесс из-за меня. Я не выдерживал и просил паузу — благо, она позволяла, да и всем в зале нужно было выдохнуть, не одному мне. Особенно пошатнуло, когда на последних страницах Джим рассказал о том, как Драко исцелил его от героиновой зависимости. Верховная чародейка попросила Малфоя снять повязку — он сделал это перед всеми присутствующими. Святые небеса… Я развалился на части. И плевать даже на этот чёрный рисунок вокруг глаз, на тонкие линии почерневших капилляров на скулах — это внешнее, это не имеет значения и это даже красиво, блять, хотя и мерзко признавать. Парит другое: магия едва не убила его, за спасение дважды заплачена слишком большая цена, и неподъёмная она не только для Драко — для всех нас, всех троих. Джим выглядел здоровым, но стал ещё сильнее напоминать Малфоя в кошачьих движения — на удивление спокойный, смотрящий на всех вокруг с ледяным осуждением. Они связаны. Не просто эмоционально — это не то, что поддаётся логическому объяснению, это не то, что кто-либо на этой земле вообще в силах понять, даже я. И я ревновал, сгорал, рыдал за закрытой дверью тюремной камеры, потому что понимал: никогда не буду так близок ни к одному из них, как они близки друг к другу. Драко выбрал меня и не меня одновременно. Он всегда выбирал Джима. Всегда будет выбирать. Наконец, я понял, почему так легко поверил в то, что говорил Джим о насилии над ним. Понял и причину, по которой поверили все остальные, включая Рона и Гермиону, которые не замечали в том числе отпечатков героиновой зависимости на его лице и в его поведении. Агимат. Магия амулета всех нас обманула. Всех, кроме Драко, волшебное зрение которого всегда обнажало правду — спасло и в этот раз. Он единственный, на кого сила тёмного артефакта не подействовала. Сегодня Джим закончил. И эти слова с последней страницы («Я люблю вас. Вас обоих») всё ещё крутятся у меня в ушах, как виниловая пластинка, которую заело на одном месте. Я люблю вас. Вас обоих. Я люблю вас. Вас обоих. Я люблю вас. Вас обоих. Я люблю вас. Вас обоих. Я люблю вас. Вас обоих. Обоих. Он любит меня. Твою мать… Я перечитал это больше сотни раз точно. Мне нужны были эти слова, особенно после убийственных осознаний, что я в их лодке третий лишний. Они убедили меня: это не так. По крайней мере, попытались убедить, и я отчаянно жажду им верить, хотя неприятное зудение на затылке не отпускает. Я позволил Драко показать мой дневник суду лишь для того, чтобы Джим узнал правду. Они сделали то же самое в ответ: чтобы правду узнал я. Всё это показательное выступление было уже не столько для Визенгамота, присяжных и журналистов, сколько для меня. Жёстко. Жестоко. И всё-таки… правильно. Я благодарен им за широкий жест. Как только суд объявил дату следующего заседания, я сорвался с места — мракоборцы держали под руки, наручники давили на запястья и жгли кожу, блокируя случайный выброс магии, но я не чувствовал, не видел ничего, кроме лица Драко с чёрной повязкой на глазах. — Поговори со мной! — орал на весь зал. — ПОГОВОРИ СО МНОЙ, ТВОЮ МАТЬ! ОБЪЯСНИ МНЕ! СКАЖИ, ЧТО Я ËБНУЛСЯ, ЧТО МНЕ ВСË ПРИСНИЛОСЬ! Он не ответил. Позволил аврорам вывести себя, а я зацепился взглядом за Джима. — Ты-то почему молчал? — вопрос сорвался с моих губ обессиленным шёпотом. — А что-то изменилось бы? — он коротко пожал плечами, как будто ему было плевать и на то, что уже произошло, и на то, что произойдёт дальше. Всё. Всё бы изменилось. Наверное. Кажется, что, знай я правду целиком, мог бы что-то изменить. Поговорил бы с Джимом о Зои, помог бы ему разобраться с долгами, не дал бы наделать глупостей, добился бы объяснений от Драко, в конце концов… Но я ошибаюсь. Потому что я догадывался, что они крутят за моей спиной, и держал это знание в себе, даже в дневнике ничего о нём не написал. Так смог бы я в действительности что-то изменить? Или только хочу себя убедить, что был бы умнее? Я потянулся всем телом к Джиму, пытаясь заглушить тоску в голосе. — Солнышко, я мог бы помочь тебе. — Не мог бы. Подожди, пока Драко расскажет свою часть — поймёшь, что нихера бы ты не изменил. Джима вывели из зала. Присутствующие смотрели на меня с сочувствием, водопады их жалости лились на плечи, и меня перетрусило всего от отвращения. Вот в этот момент дошло, почему малой ничего не сказал. «Ненавижу жалость, сука, ненавижу». Да, я тоже. Мы слишком похожи. Мы, блять, одинаковые, но даже в своём собственном отражении я не рассмотрел огромной чёрной дыры прямо в центре грудной клетки. И мне стало так стыдно, что я жалел его временами, ведь Джим сильный, он справлялся с каждой проблемой сам, у него яйца побольше моих отрастали в отдельных ситуациях, он заслужил уважение и принятие, а не ебучую жалость! Но можно ли не жалеть переломанного ребёнка, которому ты так сильно хочешь помочь? Не знаю. Я уже давно ничего не знаю.

* * *

Рон приходил. Курил, клал руку мне на плечо, извинялся за недоверие, клялся, что был не в себе, материл Джима за то, как он обвёл мракоборцев вокруг пальца и заставил поверить в мою виновность под действием агимата, а я даже не нашёл, что ему ответить. Люди меняют свои взгляды на ситуацию быстрее, чем успеваю моргать. Ещё пару недель назад они готовы были сожрать меня с потрохами, а теперь взялись защищать. Тиберий добился своего, и мне стоило бы радоваться, вот только не отпускает ощущение, что над шеей всё ещё нависает топор палача. Ожидание нового этапа заседания давит на виски. Завтра — очередь Драко. Я мог бы написать, будто предполагаю, что он выкинет и как именно будет разговаривать, но не грею себя больше иллюзиями: я про этого человека знаю ровно столько, сколько он сам позволил узнать. И что из этого правда — большой вопрос. Он так и не приходил — в голове тихо, ни единого слова за всё время. Я понимаю: так надо, они всё ещё хотят, чтобы присяжные видели живые эмоции, вот только я до такой степени уже выжат, что вряд ли окажусь способен хотя бы на одну. По крайней мере, думаю так.

* * *

Вот что самое ужасное: я понимаю. Удивительно, как изменился я сам за последние полгода. В начале декабря, едва прочитав стихотворение Джима с признанием в любви ко взрослому мужчине, я понёсся домой к Драко с искренним желанием размозжить его череп о стену и полюбоваться тем, как кровь и мозги растекаются по обоям. Испытывал блевотные позывы в гортани от одной мысли о поцелуе между ними, а теперь… Теперь я понимаю, почему они так быстро и легко сошлись, почему Драко просил у Джима лапки, почему малой шёл к нему объёбанным и в слезах, почему они не могли отцепиться друг от друга и что это за три вида любви, о которых говорил Малфой. Я сам оказался точно таким же: зависимым, безумным идиотом, глаза которого залила алая пелена. Переизбыток чувств: любовь, вожделение, страх, желание защитить, собственнические порывы — слишком много всего, я запутался, потерялся, захлебнулся. Я понимаю, почему они врали мне. Я не могу их судить. Возможно, я поступил бы так же. Или нет? Понятия не имею. Как после этой истории вообще могу говорить хоть о чём-то с уверенностью? Я больше не доверяю ни людям, ни себе. Мой мозг мне не принадлежит, мои эмоции мне не принадлежат, я сам себе не принадлежу. Я был уверен, что никогда не поцелую шестнадцатилетнего мальчишку. Я был уверен, что никогда не сойдусь со школьным врагом. Я был уверен в своих принципах, убеждениях, в своём понятии нормы, и мне было комфортно в этой уверенности — мир казался понятным, простым, чёрно-белым. В моей картине мира всегда всё было просто: сторона добрых волшебников, которые желают очистить магическую Британию от психопатичного зла, и сторона непосредственно зла, которое можно лишь осуждать и желать истребить. Я думал, что уже достаточно взрослый, повидавший многое и во время войны, и после неё, и что жизнь меня уже достаточно обучила своим правилам, и остаток её я проведу в гармонии с самим собой, пусть и предаваясь порой самобичеванию и попыткам заглушить одиночество алкоголем, но это было предсказуемо, комфортно и совершенно нормально. Боже, до какой степени заблуждался! Я совершенно не знал человека, которого каждый день видел в зеркале. Я жил с этой личностью в одном теле тридцать два года и понятия не имел, с кем делю сердце, желудок, кровеносную систему, мозг и кости. Кто такой Гарри Поттер? Я не знаю этого человека. И вот почему это ужасно: я принимаю за норму всё, что случилось. Драко сделал от себя максимум, чтобы мне стало легче. Каждое слово в его записях, каждое слово, брошенное им на суде — всё было осмыслено и подобрано так, чтобы убедить: я не виноват. Но я так и не снял с себя вины. Хотя чуть проще и правда стало. Драко пообещал рассказать тринадцать правд, и сегодня мы успели рассмотреть семь из них. Через четыре дня последует остальное, а потом слово возьмёт Тиберий. Не уверен, что я готов. И теперь я также понимаю, что на самом деле значит это слово: играем. Я злился на Драко за то, что он решился публично препарировать мои чувства, не объяснил ни слова, не предупредил о том, что последует и ни разу не пришёл ко мне через пятый уровень, но теперь понимаю и это тоже. Мы играем. «Правда не будет убедительной, если окажется слишком приятной. Люди верят историям, в которых есть изъяны». Я должен и дальше выглядеть в глазах присяжных слепым котёнком, который не видел ничего дальше собственного носа. Они ведь все не в курсе даже о том, что я догадывался. И всё-таки… догадки не шли ни в какое сравнение с реальностью — эта сука ударила слишком больно, задела за живое. Однако, как бы мне ни было паршиво, это спасает: мы всё ещё играем. Так надо. Меня должно выворачивать в зале суда, чтобы все поверили в единую версию правды, которую Драко и Тиберий умело вдалбливают людям в головы: мы не виноваты, просто жизнь случилась. Я вздрогнул, резко отрываемый от собственных мыслей, когда в дверь камеры постучали. — Гарри Поттер, у вас встреча с адвокатом. Тиберий пришёл. Я захлопнул блокнот, спрятал его под матрасом до того, как войдут мракоборцы, и позволил вывести себя в комнату для посещений. Птица надежды, что могу отвоевать себе встречу с Драко или Джимом, упрямо билась где-то в горле, разбрасывая пух и перья, которые липли к стенкам гортани и мешали дышать. — Что-то ты дерьмово выглядишь, друг мой, — покачал головой Огден, когда я сел напротив. Ещё бы. Меня ломает по глазам и магии Драко каждый божий день, перемалывает в эмоциональной мясорубке каждое судебное заседание, я переживаю за своих любимых людей, подыхаю от правды, которую никак не могу переварить до конца, схожу с ума в четырёх стенах без свежего воздуха и солнечного света (искуственное место для прогулок не в счёт). Я смотрю на себя в зеркало, когда отводят в душевую, и ужасаюсь отражению, потому что сбросил килограммов пять, стал более жилистым и сухим, волосы отросли на пару сантиметров, под глазами залегли тёмные круги, а губы побледнели. Недалеко ушёл от Джима в период долбёжки — хорошо хоть, что для малого он закончился (и меня снова всего перетряхивает, когда вспоминаю, какой ценой). Я не стал на это отвечать. Перевёл тему. — Ты принёс? Тиберий улыбнулся и достал из хрустящего кожаного портфеля блок сигарет и зажигалку. Положил передо мной на стол. — Мракоборцы проверили магией — думали, что это может быть что-то опасное, но я всё-таки выбил тебе возможность вдоволь травиться никотином. — Наверняка они порадовались, когда узнали, что в перспективе это может меня убить, — я хмыкнул, вскрыл упаковку, достал оттуда пачку и с удовольствием размял сигарету в пальцах. — Неправда, — Тиберий махнул рукой. — Мы все на твоей стороне, Гарри. Рон ведь приходил к тебе, не так ли? Знаю, что он раскаивается. После того, как с шеи Джима пропал агимат, у народа глаза-то раскрылись. — Что они говорят? — я выдохнул облако дыма в потолок и растёкся на стуле. Хоть что-то, чтобы заглушить безостановочный гул в голове. — Всё идёт по плану. Они принимают. Со скрипом, не все, конечно, но большинство голосов уже склоняется к вашей невиновности. Я активно работаю над тем, чтобы задобрить присяжных. Вчера встречался с Ширли Бойл, позавчера — с Гербертом Брауном. Герберт всё ещё помнит, как я помог его сыну избежать исключения из Хогвартса за использование магии при маглах, но я дополнительно освежил это в его памяти. И Ширли всё ещё переживает за свою сестричку, которая отмывает галлеоны через подпольную лавку в Косом переулке, о чём я, разумеется, в курсе, но благоразумно молчу. В общем, их голоса в пользу вашего оправдания у нас в кармане. Осталось ещё две встречи, которые могут повлиять на исход дела — я работаю над этим. Остальные… остальным даже не нужно давление — достаточно вашей прекрасной душещипательной истории. Когда-то я не одобрял методы Тиберия, но это было до того, как сам помог ему подтасовать результаты магической экспертизы в Отделе Тайн. Стоило бы уже в тот момент задуматься над прочностью всех моих хвалёных принципов. Но тогда я был остолоп. — Как Джим? — Он держится лучше, чем вы с Драко вместе взятые. Хороший мальчишка. — А Драко? — Сложно сказать. У нас с ним возникла небольшая проблема. Разногласие, скажем так. Тиберий вдруг стал хмурым и задумчивым: пожевал губу, поправил бордовый галстук на тёмно-шоколадной хлопковой рубашке. Он никогда не нервничал — эта акула сожрала больше мракоборцев, чем Пожиратели смерти, просто иным способом. Удивительно было видеть его встревоженным, но я не особенно удивился: Драко со школы обладал удивительной способность доводить людей до истерики одним взглядом, а у него тогда даже волшебных глаз не было. Гул в голове вновь вернулся, и я затянулся, поглубже набирая дым в лёгкие, чтобы в очередной раз убавить громкость. — Каков предмет разногласия? — Моя ошибка. Я так и замер с сигаретой в пальцах. Смотрел на Тиберия какое-то бесконечное и непозволительное в данной ситуации количество времени, переваривая слова. Огден. Ошибся. Это не могло быть возможным ни в одной из вселенных. Я выбрал его по этой причине. Я выбрал его, потому что слова «ошибка» и «поражение» являются антонимами его имени и фамилии. — Ошибка? Ты ошибся? — пришлось переспросить, чтобы удостовериться. — Да, мне и самому до сих пор сложно в это поверить. И всё-таки. Драко обещал рассказать на суде тринадцать правд, ты ведь помнишь? — Разумеется. Как и помню, что мне никто не позволил их прочитать раньше. — Именно, — он кивнул, — это и было частью моей ошибки. Ты должен прочитать оставшиеся. Прямо сейчас, — Тиберий достал из портфеля папку с бумагами и придвинул ко мне. — Здесь копия, разумеется. Оригинал был заранее полностью передан суду, и это проблема. — В чём конкретно проблема? — я взял в руки картонную папку и открыл. Пробежался глазами по первой странице. — Прочитай. Я выбил нам пару часов, так что время есть. Пока принесу кофе. Тебе без сахара, верно помню? Я кивнул и погрузился в чтение. Огден вышел из комнаты, оставляя меня одного. Я читал. Курил. И поначалу всё казалось нормальным — Драко действительно открывал в заметках важные подробности. Например, меня искренне удивило, что Орсон знал об их отношениях с Джимом, и даже дал добро на них в каком-то извращённом смысле, но это нам реально на руку. Было неприятно читать о себе. О том, что Драко с самого начала планировал увести меня в их с Джимом игры, а я на тот момент ведь и не подозревал вовсе об их существовании, жил в плотном куполе своих принципов и понятия не имел, что в скором времени тонкие прохладные пальцы их препарируют, как лягушку. Но я не держал на него обиды. Я много о чём жалею, но долго думал о том, в действительности ли хотел бы вернуть всё назад. И я не знаю. Я так сильно люблю их, что и правда не знаю. Мне было слишком хорошо с ними. Тиберий вернулся с двумя бумажными стаканчиками кофе, и я успел сделать только пару глотков, прежде чем приступил к двенадцатой правде, которая пригвоздила к стулу. Драко не должен был раскрывать суду информацию о том, что мы строили планы. Это ставило под удар и меня, и его. Плохо. Но тринадцатая… «Мы втроём. Гарри. Джим. Я. Мы играли с людьми. Мы играли с вами. И, кто знает, может, кто-то из нас вам всё-таки где-то соврал?» Я пялился на последние строчки, осознавая, к какому пиздецу они нас подвели. — Судя по выражению лица, ты дочитал, — нарушил долгое молчание Огден. Я поднял на него злые глаза, отбрасывая бумаги в сторону. Ошибка. Вот она. — Как ты, мать твою, допустил это? — Спокойно, — он в примирительном жесте поднял вверх раскрытые ладони, — я каюсь тебе в ошибке, Гарри. Да, я не должен был допускать подобного, но сыграл человеческий фактор. Мне нужно было срочно отдавать бумаги суду, чтобы успеть к заседанию, и я прочитал большую часть, но вот до этого не дошёл. Доверился Драко, ведь слепо надеялся, будто он знает, что делает, да и изученное мной было чистым — ты сам видишь, всё остальное здесь чётко. А когда дочитал, было уже поздно. Идиотизм. Суд непременно прицепится к тому, что Драко написал, даже если мы уговорим его не читать это дерьмо вслух. Они будут искать подвох, начнут перепроверять, доёбываться до слов, и это нас всех похоронит. Полная задница. Я прокручивал в голове варианты, пути отхода, но все они пока не складывались во что-то хоть немного разумное и подходящее. Мне нужны были объяснения. Драко прямым текстом говорил, что где-то соврал, и очевидный вопрос «где именно, блять?» долбился в голову кулаками и ногами. Я попытался собраться. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул. — Мне нужно поговорить с ним. — Не получится, — плечи Тиберия обречённо опустились, как и ладони. — Я надеялся выбить вам встречу, но Крейн запретила под любым предлогом. Однако если ты скажешь, в чём именно заключается ложь, я смогу… — Мы закончили, — я резко встал. Металлические ножки стула с неприятным скрипом прочертили по бетонному полу. — Да погоди ты! Мне нужно знать. Кому ты ещё можешь довериться, кроме адвоката? Я едва не засмеялся. Да, нам всем не помешало бы знать. — Я не имею ни малейшего понятия, что Драко имел в виду. Огден уставился на меня с высокой степенью шока. — Ты не в курсе? — Нет. — Что ж, значит… — он задумчиво уставился в пустоту. — Значит, мы должны вытянуть правду из Малфоя. Он не признался мне, но мы ведь можем вместе как-то повлиять. Ты наверняка знаешь, какие слова на него подействуют. Тиберий не смог бы повлиять на Драко даже моими словами. Но есть один способ поговорить с ним. Способ, о котором все почему-то постоянно забывали. — Нет. Мы закончили, — я бросил слова ему в лицо, подхватывая со стола блок сигарет. Подошёл к двери, постучал в неё ногой (потому что со сцепленным наручниками запястьями было и без того не так уж удобно держать упаковку). — Что ты имеешь в виду? «Закончили», — помрачнел Тиберий. — На сегодня? Или вообще? — Вообще. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась с другой стороны, и я собирался было выйти, но Огден с неожиданной резвостью пересёк помещение и крупной ладонью впечатал металл обратно в проём. Громкий стук эхом разнёсся по комнате. — Что происходит? — послышался голос аврора из-за двери. — Дайте нам ещё десять минут, — бодро и приветливо попросил Тиберий, а потом наклонился к моему лицу и грозно зашипел. — Прекрати ломать комедию. Малфой чокнутый — это все уже давно поняли. Да, я ошибся, но это не значит, что я спущу дело на самотёк. Дай исправить косяк. — И как же ты собираешься это сделать? — Не зря же я так долго обрабатывал присяжных. Брось, без меня вы в этой лодке все втроём потонете! Но я не дам тебе похоронить себя, Гарри. Пусть это будет последнее дело в моей карьере, пусть лучше меня лишат лицензии, но я костьми лягу, чтобы ты вышел из зала суда сухим и чистым. Вы, — он тут же поправился, когда заметил мой взгляд. — Чтобы вы вышли. Втроём. Под руки, если угодно. Так как убедить его рассказать правду? Я смотрел в карие глаза и видел в них отблески панического раскаяния. Первое дело за всю карьеру Огдена, которое выжимало из него трезвый ум. Что ж, может, я пожалею об этом, но все заслуживают второго шанса, не так ли? Ошибка — всего лишь человеческий фактор. Мы называли Тиберия машиной, но, в конце концов, люди — не механизмы, да и не он один виноват в ситуации. У меня всё-таки есть слова, которые могут помочь. — Ты сейчас же пойдёшь к Драко и скажешь ему вот что, слово в слово: «Я читал все тринадцать. Мне нужны ответы. Если ты промолчишь, мы больше не играем». И попробуй только хоть одну букву упустить. Я снова постучал в дверь — на этот раз не встретил никакого сопротивления, лишь благодарный кивок. Тиберию понадобилось три с половиной часа, чтобы передать моё короткое послание, но он, очевидно, сделал это, потому что ближе к ночи по моим плечам полились мурашки от голоса, бархатно зазвучавшего в голове. «Ты торопишь события, детка» Он был здесь. Снова говорил со мной через пятый уровень, и я выдохнул с облегчением даже не столько от того, что Драко согласился пообщаться, сколько от того, что вообще мог его слышать где-то кроме зала суда. «Какого чёрта ты сделал? Ты же умный, блять, так нахрена? Неужели не мог засунуть язык в задницу? Решил попонтоваться, не мог промолчать?» «Я предупреждал, что если начну говорить, в процессе будет мало приятного. Давай по порядку: как записи оказались у тебя? Огден?» «Да, он показал мне. Признался, что не успел прочитать до того, как отдал их суду, и теперь корит себя в ошибке, но это не оправдывает ни его, ни тебя» Повисло молчание. Оно длилось так долго, что я невольно подумал, будто что-то случилось, поэтому осторожно спросил в пустоту: «Ты ещё здесь?» «Да. Я думаю» «О чём?» «Огден сказал тебе, что не успел прочитать записи до того, как отдал их суду?» «Да. И это проблема, Драко!» «Да, это действительно проблема. Потому что он читал. Всё — от начала до конца. При мне. У нас было достаточно времени, Тиберий проверил каждое слово» Настала моя очередь молчать. Я пялился в стену перед собой, прокручивая в голове новую информацию. И если он читал всё полностью и заранее… «Тогда зачем он мне соврал?» «Это хороший вопрос» Да, очень хороший. Или очень плохой, потому что если Тиберий обманул меня намеренно, то какого чёрта вообще происходит? Я запутался в этих бесконечных людских играх, в хитросплетениях чужих мыслей, в клубке вопросов и загадок, ответы на которые получал вечно слишком поздно. Но вот что оставалось неизменным: не один Тиберий накосячил. «Этот вопрос не отменяет главного: почему ты вообще это написал? И почему он тебе позволил, почему отдал суду то, что ставит нас всех под угрозу?» «Потому что я его заставил. Конечно, я не мог не бросить им в лица грязь, Гарри! Они заслужили это. Я хочу, чтобы они нервничали» «Ты ёбнулся!» «Я бы не сделал этого, если бы не знал, что сойдёт с рук» — просто и уверенно ответил Драко. «И каким же образом? Что ты наплёл Тиберию?» «Технически наплёл не я», — в его голосе промелькнула усмешка. Он издевался надо мной, играл со мной прямо в этот момент. И я закипел. «Ты расскажешь мне. Всё. Прямо сейчас» «Не могу. Гарри, ты реально торопишь события, подожди хотя бы до завтра. Тебе лучше не знать. Пока что» «Нет, ты можешь! Иначе всё это грязный пиздёж! В чём ты соврал? Какая из этих тринадцати правд — наебалово?» Я даже не заметил, как начал почти кричать вслух, но было плевать, даже если кто-то услышит, хотя обычно в коридоре у моей камеры никого не было. «Никакая. Я сказал чистую правду. Это Джим соврал. И это было наше общее решение» Джим соврал. Я прокручивал это в голове и пытался сложить кусочки пазла, найти недостающую часть и приложить под правильным углом. «В чём? Его дневник был написан до…» «Не весь. Последние страницы он писал, уже зная, что отдаст тетради суду. Пораскинь мозгами, Гарри. Неужели ты думаешь, что я стал бы подставляться, раскрывая Визенгамоту всё это дерьмо, если бы заранее не придумал, как отмыться? Неужели Джим разрешил бы мне это сделать? Думай! Думай, блять! Что бы ты сам сделал?» И я задумался. Что бы я сделал? Какой план я сам бы одобрил? Мы хотели показать людям, что всё случившееся — всего лишь череда случайностей. Нас затопило эмоциями, мы погрязли в токсичной любви друг к другу, а любовь — не преступление. Но и в моём дневнике, и в дневнике Джима, и в записях Драко была информация, которая сгущала краски: пытки, убийства, наркотики, извращения. Мы решились показать это, потому что Огден придумал идеальную линию защиты, обладал властью подкупать и манипулировать присяжными, не чурался грязных методов, но Драко всё равно никогда и никому не доверился бы до такой степени. Конечно, у него был запасной план. Так что такого написал Джим на последних страницах третьей тетради, что являлось ложью, в которую непременно поверят даже без… Боже мой. «Какая же ты дрянь», — прошептал я, когда, наконец, дошло. «Повтори ещё раз, и у меня встанет» Я не смог сдержать улыбки. Чёртов гений. Безумный, конченый ублюдок, но какой же всё-таки хитрый змей. Обожаю. Обожаю его каждой клеточкой своей бестелесной души. «Как вы это сделали?» «Невилл», — с явно слышимой в голосе улыбкой пояснил Драко. — «Кто бы проверил, что агимат, который мы отдали Визенгамоту, настоящий? Чернокнижники с ним годами бились, даже ты не смог его активировать. Мальчишка, который жаждал мести и лишь поэтому взломал печать — поразительная случайность, которая вряд ли бы повторилась. Так как бы они проверили, что кусок латуни, который я принёс — настоящий? Никак. Если сделать качественную, хорошую подделку, конечно. И нашёлся волшебник, который уважает и любит тебя настолько, чтобы эту подделку создать всего за пару ночей. Волшебник, который, к тому же, работает в Отделе Тайн и может написать липовую бумажку с подтверждением, что эта шляпа — самый настоящий агимат. Невилл создал поразительно похожую копию, даже состарил её магией, нанёс чары и подтвердил перед судом, что это оригинал. Остальные в Отделе Тайн легко в эту байку поверили, потому что все попытки активировать амулет, разумеется, провалились. Они пришли к выводу, что он так и не работает без Джима, а проверять на мальчишке сочли слишком рискованным. Всё это ты уже видел и слышал в зале суда, когда Лонгботтом притащил результаты экспертизы. Забавно, не находишь? Он сделал практически то же самое, что ты когда-то сделал для Огдена» «Ты сделал поддельный амулет, только чтобы лишний раз поплеваться ядом в людей и посмотреть, как они охуевают от нашей истории?» — я не уставал удивляться. Очевидно, я ошибался, когда называл Драко самым разумным из нас троих — он был чокнутым, тотально отбитым. «Я просто показал им, что они нихера не святые. В конце концов, это моя работа — помогать людям осознавать правду о самих себе» «Где сейчас агимат?» «Догадайся с одного раза. Висит у нашего волчонка на шее. Мракоборцы его даже не замечают — эта штука сама себя прекрасно защищает. Когда Лангарм начнёт задавать вопросы на финальном допросе, Джим скажет ровно то, что прямо повлияет на приговор и зафиксирует в головах присяжных единственно верное для всех нас решение. Никто не сможет сопротивляться этой силе. Но я не хотел, чтобы ты знал. Нужно объяснять, почему?» «Нет, не нужно. Я понимаю. Вот только…» «Вот только почему Огден соврал тебе о том, что не видел тринадцатую правду?» — продолжил за меня Драко. — «Не знаю, детка. Может, он просто забыл. Агимат висел у Джима на шее при каждой нашей встрече — не исключаю, что он мог просто запудрить нашему адвокату мозги, пусть это и не входило в планы» «Тогда повезло, что так вышло, иначе я бы так и не узнал» «Ты злишься?» «Должен бы. Но нет. Это хороший ход. Мне даже стало спокойнее, если честно» «Мы дурно на тебя повлияли», — засмеялся Драко. «Очень. Чёрт, у меня голова раскалывается теперь» «Это из-за меня. Мы слишком долго разговариваем, надо закругляться, нельзя проводить на пятом уровне столько времени» «Будь осторожен на следующем заседании» «Ещё чего. Они все так жаждали правды — пусть теперь подавятся. Всё равно это ничего не изменит. Скоро мы выйдем отсюда, и я тебя поцелую. Оно того стоит» Я улыбнулся. Драко исчез из моей головы — стало понятно по тому, как давящая пульсация в висках отступила.

* * *

Сегодня было последнее заседание. Драко закончил читать свои показания. Честно говоря, я и сам упивался лицами присутствующих на последней, тринадцатой правде. И правда стоило того. И правда они дурно на меня повлияли за все эти месяцы — кажется, я стал как никогда жесток. Потом нас допрашивали по очереди: заполняли пробелы, задавали по кругу одни и те же вопросы, пытались найти какие-то мифические новые зацепки, но мы уже всё сказали. Чего они ждут? Почему маринуют? С каждым днём ожидание только сильнее раздражает. Зал суда уже давно стал мне родным, но всё равно до сих пор не чувствую себя там комфортно, хотя и существенно попустило после того, как Драко рассказал правду об агимате. Всё так же пахло древесиной, чистящим средством, чернилами, пергаментом и смесью чужих парфюмов — мужских, женских, сладких, свежих, тяжёлых, лёгких, и вечно от этого обилия ароматов кружилась голова. Я старался не смотреть на шею Джима, чтобы не заострять внимание на опасных мыслях. Чувствовал себя параноиком: будто кто-то может залезть ко мне в голову, хотя это под силу только Драко. — Я уже всё сказал в своём дневнике, но нужно дополнить, конечно же, — пацан стоял перед присутствующими в белой рубашке (всё ещё непривычно), весь чистый, причёсанный, красивый, как ангел, и говорил так тихо, будто боялся собственного голоса. — Я раскаиваюсь. В том, что принимал наркотики. В том, что обманывал Гарри. В том, что убил двоих чернокнижников. В том, что украл агимат. Во всём. Я знаю, что это следствие моих болезней, и готов на лечение. Я хочу. Драко помог мне избавиться от зависимости, и я благодарен безмерно, но знаю, что это только начало. Дальше — большой путь. Я прошу вас всех лишь об одном: помогите мне. Пожалуйста. Разрешите мне исцелиться. И не вините, не судите Драко и Гарри за то, что они помогали мне, любили меня. Потому что я люблю их в ответ. И всё, что между нами было, не считаю ошибкой — я сам на это согласился, я не виню их, я хотел этого. Малой стелил так складно, что я сам не понял до конца, где он давит на зал. Присяжные смотрели на него с сочувствием, кто-то из репортёров даже слёзы вытирал. Только Верховная чародейка тихо стучала пальцами по столу, задумчиво глядя на Джима и иногда переключая внимание на меня или на Драко. Потом Тиберий много говорил. Давил на аргументы, которые мы обговорили уже с десяток раз, напоминал присяжным о том, что не существует статьи за непрошенные чувства и отстаивал наши интересы в вопросах, которые касались убийств. Каждое его слово било точно в цель. Точнее, добивало сверху к тому, что сказал Джим с агиматом на шее. Я уверен, что они поверили. Все до единого. Во всю правду, что мы втроём озвучили, и во всю ложь, что вложили им в головы. Я уверен, что завтра, в день вынесения финального решения по этому делу, нас оправдают. Всех троих. Нет ни единого фактора, который склонил бы чаши весов закона в другую сторону. Мы почти победили. Завтра с наших запястий снимут наручники, с глаз Драко стянут повязку, мы выйдем из Министерства, закурим на улице, вдыхая воздух свободы, а потом соберём вещи и свалим из этой ебучей страны, и хер нас кто найдёт. Я не дам отправить Джима на реабилитацию, чтобы его там пичкали зельями и ломали и без того повреждённую психику. Определю в новую школу — он закончит её, поступит в университет, будет изучать литературу, как и хотел. Ещё предстоит разобраться, как лучше это провернуть, но с агиматом наверняка получится, а после мы от него избавимся. Всё почти закончилось. Чувствую себя так, будто завтра — последний день войны.

* * *

Тридцать первое мая. Мы с Драко сидели на расстоянии метра друг от друга. На нём всё также была чёрная атласная повязка, закрывающая глаза, но я согревался мыслью, что скоро она исчезнет навсегда, и нам больше не нужно будет прятаться и бояться. Вот только Джима долго не было. Я уже хотел было спросить у Тиберия, почему опаздывают, но не успел — малой появился в зале раньше. Двое мракоборцев грубо тащили его под руки, пока пацан упирался. С порога он зацепился взглядом за меня и мелко замотал головой. В зрачках — неприкрытая паника, руки в наручниках дрожали. Я нахмурился и повернулся к сидевшему слева от меня Огдену. — Что происходит? — На Джиме сегодня чары молчания. Он может говорить только по поднятой руке с разрешения Линдерины, — хмуро пояснил адвокат мне на ухо. — Почему? Он не успел ответить. Линдерина Крейн вплыла в зал суда чёрным лебедем. Высокая, стройная, удивительно молодая для Верховной чародейки (всего сорок четыре года, но выглядит она превосходно для своего возраста), с блестящими каштановыми локонами на плечах. Мантия развевалась за её спиной крыльями. Она села на своё место, стукнула молотком, позволяя присутствующим сесть, и завела стандартную речь, которую я слышал уже не раз, когда доводилось присутствовать на заседаниях в качестве свидетеля (особенно таких много было после войны). Джима усадили справа от Драко. Я видел, как его трясёт, но малой не мог ничего сказать — только впивался в меня глазами, неожиданно красными и влажными от подступающих слёз. Я открыл было рот, но Тиберий толкнул меня коленом, и пришлось захлопнуться. Что бы ни происходило, мы уже на заседании. И Линдерина Крейн уже начала читать. Шаблонные фразы по протоколу, уточнения о последних словах, которых не последовало, потому что все уже всё сказали, а Огден не дал мне вклиниться с вопросом о том, какого лешего на Джима навесили Силенцио. Верховная чародейка приступила к подведению итогов — последние два месяца разбирательств вылились в пару листов пергамента и сжались в скупую десятиминутную речь. — Суд установил. Двадцать первого ноября две тысячи двенадцатого года, в день смерти Орсона Кэрролла, Гарри Поттер изъявил желание взять Джеймса Кэрролла под опеку. Инициатива была одобрена службой опеки Министерства магии по исключительному доверию к национальному герою магической Британии. Джеймс Кэрролл, сквиб шестнадцати лет, страдает от фибромиалгии, диссоциального расстройства личности и наркотической зависимости. С двадцать второго ноября две тысячи двенадцатого года Гарри Поттер значился официальным опекуном Джеймса Кэрролла. В этот же день, двадцать второго ноября, Драко Малфой, которые является колдопсихологом Джеймса Кэрролла, назначенным ему службой опеки Министерства магии, впервые явился в дом Гарри Поттера по адресу Лондон, площадь Гриммо, двенадцать, чтобы обсудить детали работы между ним, его клиентом и официальным опекуном. Драко Малфой наделён редкими магическими способностями, подобным которых нет в магической Британии, а именно: может проникать в сознание другого человека через зрительный контакт, что Суд приравнивает к легилименции, и оказывать воздействие на сознание человека, что Суд приравнивает к непростительному заклятию Империо. С этого дня, двадцать второго ноября, развернулся ряд событий. Драко Малфой, испытывая чувства к Гарри Поттеру, вторгся в его сознание и энергетическое поле, предварительно об этом не уведомив. Он скрыл от Гарри Поттера информацию о том, что состоит в романтической связи с несовершеннолетним Джеймсом Кэрроллом. Задолго до указанных событий, Джеймс Кэрролл и Драко Малфой состояли в романтических отношениях и оказались энергетически связаны вышеуказанной редкой магией после того, как Драко Малфой спас жизнь Джеймсу Кэрроллу после попытки самоубийства последнего. Во время пребывания Джеймса Кэрролла в доме Гарри Поттера, под его опекой, данная информация не была озвучена сторонами и не была донесена до сведения Гарри Поттера. Параллельно с этими событиями Гарри Поттер получил от Рональда Уизли темномагический амулет для экспертизы, так как является невыразимцем, о чём рассказал Джеймсу Кэрроллу. В ночь одиннадцатого января две тысячи тринадцатого года Рональд Уизли привёл в дом Гарри Поттера на тот момент действующего мракоборца Адама Нотли, позже обвинённого в государственной измене, предательстве волшебного сообщества, подельничестве тёмным магам и сопричастность к убийству мракоборца Орсона Кэрролла. Движимые местью, Гарри Поттер и Рональд Уизли пытали Адама Нотли в подвале дома на площади Гриммо, а также позволили участвовать в пытках Джеймсу Кэрроллу. В процессе нанесли ему тяжкие телесные повреждения. Семнадцатого января Гарри Поттер по заданию Министерства магии отправился в рабочую командировку. Двадцатого января, во время его отсутствия, Драко Малфой и Джеймс Кэрролл находились на ужине у семьи Уизли. Взрослые ушли и оставили в доме троих детей: Роуз Уизли, Хьюго Уизли и Джеймса Кэрролла. За время отсутствия старших волшебников в дом незаконно ворвались двое чернокнижников. Джеймс Кэрролл убил их обоих. Драко Малфой, Рональд Уизли и Симус Финниган скрыли двойное убийство, уничтожив тела и не сообщив мракоборцам о случившемся. Гарри Поттер узнал об этом по возвращении из командировки и также поучаствовал в сокрытии информации. Со временем между всеми тремя подсудимыми возникли романтические чувства, которые впоследствии перетекли в половой контакт. Первично это состоялось между Гарри Поттером и Драко Малфоем, затем в отношения был также втянут несовершеннолетний Джеймс Кэрролл. Третьего марта Джеймс Кэрролл узнал о романтической связи Гарри Поттера и Драко Малфоя. Движимый ревностью и обидой, он сбежал, однако вернулся в Лондон семнадцатого марта. Он предпринял попытку вновь сблизиться с Драко Малфоем и Гарри Поттером (по отдельности), но эта попытка не увенчалась успехом. Драко Малфой и Гарри Поттер предполагали, что такие факты, как их связь с несовершеннолетним волшебником, нанесение тяжких телесных повреждений Адаму Нотли, а также сокрытие убийств двух чернокнижников могут быть обнародованы, а потому готовились к такому развитию событий. Сухо. Грубо. Без эмоций и тысячи нюансов. Как и положено — такова суть процедуры, но мне было тошно от каждого слова. Пусть чародейка излагала голые факты, они не отражали и одной тысячной настоящего положения вещей. Упрощение до абсурда. Всё то, на что мы давили, ради чего предоставляли подробные дневники и для чего демонстрировали эмоции в этом зале, стиралось в порошок безжалостными правилами судебной системы. Линдерина продолжала зачитывать текст с пергамента. — Двадцатого марта Джеймс Кэрролл разгадал секрет агимата, который всё это время не покидал дома Гарри Поттера. Он украл агимат, активировал его, применил к Гарри Поттеру, чтобы склонить к романтической связи, а также сбежать из-под его надзора, и отправился в Министерство магии, где заявил, что Гарри Поттер совратил и насиловал его. Мракоборцы приняли заявление, однако они находились в этот момент под воздействием магии агимата. Гарри Поттер был немедленно заключён под стражу. Джеймс Кэрролл был определён под временную опеку к Рональду Уизли. Тридцать первого марта Гарри Поттер передал Драко Малфою свой дневник, в котором заранее изложил все события, начиная с двадцать первого ноября, в том виде, в котором их воспринимал. Вот это мне сразу не понравилось: «В том виде, в котором их воспринимал». Что это, чёрт возьми, значило? — Драко Малфой передал дневник адвокату Гарри Поттера как вещественное доказательство невиновности последнего. Также Суд получил в качестве материалов дела дневник Джеймса Кэрролла и записи Драко Малфоя. Сопоставив все три источника, Суд установил, что события, описываемые Гарри Поттером, совпадают с событиями, описываемыми Джеймсом Кэрроллом, а слова Драко Малфоя подтвердили отдельные спорные вопросы, которые касались дневника Джеймса Кэрролла. Также Суд получил от Драко Малфоя и Джеймса Кэрролла агимат. Проверка подлинности агимата Отделом Тайн установила, что амулет подлинный. Однако Суд провёл дополнительную проверку и выяснил, что Драко Малфой и Джеймс Кэрролл с помощью Невилла Лонгботтома создали подделку амулета, невыразимец Невилл Лонгботтом сфабриковал результаты экспертизы. Таким образом, Судом установлено, что полученный в качестве улики агимат является подделкой. Настоящий агимат всё это время находился у Джеймса Кэрролла. Какого чёрта? Как они об этом узнали? Я рефлекторно поднялся со скамьи, но Тиберий грубо и резко усадил меня обратно. Тогда я повернулся на Драко и увидел, что его и без того светлая кожа стала белее мела, а пальцы сжимались на коленях, комкая ткань брюк. Блять. Блять. БЛЯТЬ! — Вчера, тридцатого мая, мракоборцы по приказу Визенгамота изъяли у Джеймса Кэрролла настоящий агимат. В данный момент его магия не действует. Таким образом, Суд установил, что Джеймс Кэрролл воздействовал на присяжных, мракоборцев, Верховную чародейку и репортёров, находящихся в зале, магией, равносильной по воздействию заклятию Империо. Этот план он придумал не сам, а по наводке Драко Малфоя. Гарри Поттер об этом не знал. Я посмотрел на Тиберия, а тот даже головы не повернул — всё глядел прямо на Верховную чародейку с видом спокойного удава. Меня рвало на части, я не понимал нихрена, а он выглядел так, будто ни капли не удивился. Как это могло произойти? Как они узнали? Может, это мой кошмарный сон? Это не могло быть правдой! Мы всё продумали, мы были готовы! Огден должен был нас защищать! Так почему сидел с таким видом, будто ни одно слово не было для него новым? — Уважаемые присяжные, вы должны удалиться, чтобы обдумать свой вердикт. Двенадцать волшебников синхронно встали и покинули зал через боковую дверь в комнату для совещаний. Линдерина тоже вышла, репортёры тут же зашептались, а нас, всех троих, развели по крошечным камерам временного содержания неподалёку. Говорить ни с кем не разрешили, даже с адвокатом. Два с лишним часа я рвал на себе волосы, разбил костяшки о бетонную стену и не понимал главного: как они, чёрт возьми, узнали? Зато теперь стало ясно, почему Джим был под Силенцио: они не могли допустить, чтобы он ляпнул что-то об агимате до того, как Верховная чародейка озвучит установленное. Они сняли с него амулет вчера — страшно даже представить, как это происходило, потому что мракоборцы вряд ли церемонились. Наконец, дверь открылась, и меня повели обратно. Вот только никакого облегчения не чувствовалось — наоборот, с каждым шагом напряжение и внутри, и вокруг меня нарастало, словно я замерзал и превращался в ледяную глыбу, стоя посреди бескрайне-белых полей Антарктиды. Снова зал суда. Снова та же смесь запахов. Люди стряхивали крошки с лацканов пиджаков, улыбались друг другу, переговариваясь о своих бытовых проблемах. Для журналистов это был самый обычный день, примечательный разве что тем, что после заседания они принесут в издательства кричащие заголовки и повод срубить побольше денег на завтрашнем тираже. Присяжные и Верховная чародейка вернулись в зал. Процесс продолжился. — Уважаемые присяжные, приняли ли вы решение, с которым согласны по меньшей мере десять волшебников? Из толпы со скамьи поднялся седой волшебник с длинной бородой — очевидно, выбранный старшим. — Да, Ваша честь. — Огласите ваше решение относительно Джеймса Кэрролла. Считаете ли вы подсудимого виновным в причинении тяжких телесных повреждений мракоборцу Адаму Нотли? — Виновен. — Считаете ли вы подсудимого виновным в убийстве двух волшебников? — Виновен. — Считаете ли вы подсудимого виновным в краже опасного темномагического артефакта и применении магии, по действию равноценной заклятию Империо, против волшебников, в том числе сотрудников Министерства магии и представителей Визенгамота? — Виновен.       Нет. — Огласите ваше решение относительно Драко Малфоя. Считаете ли вы подсудимого виновным в нарушении этического кодекса колдопсихологов? — Виновен. — Считаете ли вы подсудимого виновным в совращении несовершеннолетнего поданного магической Британии? — Виновен. — Считаете ли вы подсудимого виновным в сокрытии убийств двух волшебников? — Виновен. — Считаете ли вы подсудимого виновным в применению магии, по действию равноценной заклятию Империо, против волшебников, в том числе сотрудников Министерства магии и представителей Визенгамота? — Виновен.       Нет! — Огласите ваше решение относительно Гарри Поттера. Считаете ли вы подсудимого виновным в причинении тяжких телесных повреждений мракоборцу Адаму Нотли? — Невиновен. — Считаете ли вы подсудимого виновным в совращении несовершеннолетнего поданного магической Британии? — Невиновен. Считаете ли вы подсудимого виновным в сокрытии убийств двух волшебников? — Невиновен.       НЕТ! Мы уже в заднице, а мозг всё ещё отчаянно пытался придумать новый план, хоть за что-то зацепиться. Я так хотел сказать хоть что-то, но сейчас любое слово будет засунуто обратно мне в глотку, потому что нельзя прерывать Визенгамот, да и не было у меня ничего, чем можно было остановить на полном ходу разогнавшийся поезд с гружёными вагонами полного пиздеца. — Благодарю вас за работу. Суд готов сразу же огласить приговор, — Линдерина перелистнула лист пергамента, а у меня внутри всё сжалось и заледенело. — Приговор Суда. Это и правда был последний день войны. Войны, в которой мы проиграли. — Джеймс Кэрролл. В причинении тяжких телесных повреждений мракоборцу Адаму Нотли, убийстве двух волшебников, краже опасного темномагического артефакта, применении магии, по действию равноценной заклятию Империо, против волшебников, в том числе сотрудников Министерства магии и представителей Визенгамота. Признан виновным. Приговорён к лишению свободы в колонии для несовершеннолетних с последующим перемещением в тюрьму Азкабан по достижении семнадцатилетнего возраста. Пожизненно. Приговор вступает в силу немедленно. Нет. — Драко Малфой. В нарушении этического кодекса колдопсихологов, совращении несовершеннолетнего поданного магической Британии, сокрытии убийств двух волшебников, применению магии, по действию равноценной заклятию Империо, против волшебников, в том числе сотрудников Министерства магии и представителей Визенгамота. Признан виновным. Приговорён к поцелую с дементором. Приговор надлежит к исполнению седьмого июня. До исполнения приговора Драко Малфой будет содержаться под стражей. Нет! — Гарри Поттер. В совращении несовершеннолетнего поданного магической Британии, причинении тяжких телесных повреждений мракоборцу Адаму Нотли, сокрытии убийств двух волшебников. Признан невиновным, так как находился под действием магии, равноценной заклятию Империо. Все записи в его дневнике и все признания вины определены как сделанные под давлением, в состоянии изменённого сознания. Однако за халатное отношение к своим обязанностям невыразимца отстраняется от работы в Отделе Тайн и в Министерстве магии. Также он временно лишается своей волшебной палочки и получает запрет на использование магии сроком до восьмого июня. НЕТ! — Уведите осуждённых. Гарри Поттер может уйти. Дело закрыто. Удар молотка громом взорвался в ушах. В моей голове набатом пульсировало только одно слово. Нет.             Нет.                                     Нет.