Шторм 10 баллов

ноябрь 2012

21.11.12 Отец умер. Выхожу из школы, а они там, стоят и ждут — я знаю все эти лица. И раз уж они здесь, ничего хорошего не светит. Ненавижу службу опеки: сборище больных извращенцев, которые точат на деток. Думал поначалу, что меня запалили на наркоте или Драко опять мутит расход. К счастью, нет. Но отец умер. Хуёво. Его убили за задании. Всё просто: отряд мракоборцев накрыл гнездо чернокнижников, те отбивались, вот в отца и прилетело Авадой. Обычный рабочий день. Смерть за секунду. Ведут меня в это Министерство, чтобы разобраться, как со мной поступить и куда девать — родственников ведь больше никаких нет. Вообще мне тут нравится, оно как блестящая торчащими из стен разноцветными кристаллами кварца шахта, каждый раз хочу взять кирку и отколоть пару кусков, засунуть в карман и унести домой. Я тут был всего пару раз — в этой вонючей службе опеки, когда на учёт только ставили, а потом когда условки мне лупили, да и то помню плохо (потому что обычно был в невминозе, исключая самый первый только визит). Отец никогда не водил в Министерство, в аврорат к себе на работу так тем более. Блин, тут круто. Ловлю самолётик, который за малым не врезается в висок — там написано: «Симус, ты всё ещё торчишь мне сотку». Не знаю, кто такой Симус, но сотку он в ближайшее время отправителю не отдаст, потому что записка-то в моём кармане. Меня усаживают в какой-то кабинет, народ чего-то на взводе, носятся, Беатрис в своих очках, как муха, жужжит над ухом, по плечу меня гладит, жалеет. Заёб, короче. Люди думают, что всё про меня знают. Люди думают, я несчастный. Но люди не думают. И нихуя они не знают. Люди натягивают бумажные короны себе на головы, представляясь самим себе в зеркало избранными, прикоснувшимися к душе моей, к свету меня возводящими, из лап смерти и упадка меня вырывающими — святые мои покровители, долгожданные мои спасители. Крутят реверансы, блестят кольцами, вальсируют в клятвах о причастности своей, но стоит выйти за дверь, как в коконы пледов домашних прячутся и забывают, забывают, забывают. В бумажках у них тысячи таких несчастных лиц, но в памяти — ни одного. Оставляют, улетают куда-то, и мне сладко в тишине этого кабинета. Тепло. Аврор, который здесь работает, видно, нормальный чел: всё по полочкам, чистенько, но не как у стоматолога, а приятно, потому что есть какой-то лёгкий беспорядок местами — тут перья валяются, там письма навалены, здесь стакан с водой, то ли наполовину пустой, то ли наполовину полный, мне сегодня всё равно. Я долго так сижу и думаю, расстроен ли, есть ли у меня вообще эмоции — они заплетаются, пьяные, уносят к контрольной по греческому, к письму от Билли (он заболел, вот это реально жаль), к пятнам на кроссовках. Ничего не цепляет. Смерть отца не цепляет. Почему? Неправильно как-то, ведь людям положено горевать, когда умирают их близкие, но я сопли мазать не привык, я многих похоронил. Первой, кого похоронил, была мать. И сколько мне тогда было? Минуты две? Пять, может? Хорошее начало. Потом старшие друзья. Вот это уже побольнее. Чёрт, я ведь теперь сирота, получается! И что полагается чувствовать? Мне бы справочник, решебник, сборник ответов к жизни. Иногда так хочется, чтобы кто-то пришел и сказал: «Похуй, что у тебя там случилось, Джим, я всё решу». Жаль, что так не бывает, по крайней мере со мной. Я только думаю, куда они меня отправят. Склоняюсь к приюту, конечно, но я тупой, поэтому надеюсь, что кое-кто додумается поставить свою закорючку на бумажках и забрать меня к себе.

КОЕ-КТО.

Ага. Мечтай. Это невозможно, но невозможное так притягательно, как радужные бусинки на кончиках пальцев — ты их трогаешь, а они пересыпаются, стучат друг о друга своими круглыми тельцами, манящие, хочется их на язык закинуть и катать во рту. Случайно можно проглотить, правда, но я не против, потому что глотать всякие круглые предметы для меня вроде как воды из стакана хлебнуть, да и часто одно другое сопровождает. Сижу и думаю, как будет. А вообще важно ли? ОН меня зеберёт или не он — один хрен ждут подворотни, подъезды, пьяные ночи, но чаще — всё вместе. За ними аресты, крики и жалость, а я им молюсь: дай белого, самую малость. А если отец не умер, а если я сам не жив, или всё это снится, или боль забрала меня в приступ — чёрная птица… Но если не чудится, я бы разбился, чтобы ОН забрал меня в свои ресницы. Я верю в невозможное. Мне хочется, реально, чтобы так сложилось. Умом и сообразительностью не отличаюсь. А отец… А что отец? Придётся костюм на похороны надевать. Ненавижу костюмы. Забавно, кстати, что именно вчера у меня кончилась предыдущая тетрадь, и я взял новую для дневниковых записей. Как-то… символично получается. Я люблю писать дневник так, будто документирую жизнь. Представляю, что, будь это моя биография, кому-то, может, было бы прикольно прочитать. Хотя… кому оно нахуй надо? Никто эти строчки никогда не увидит. Но я не могу не писать. Наверное, стал бы счастливым, если бы всё-таки смог. Может, когда-нибудь Бог заплачет над моею книжкой. Драко говорит, все мои зависимости (он считает зависимостями не только вещества, разумеется) — попытка убежать от реальности. Меня раздражает это заявление каждый раз, когда оно срывается с его губ, а срывается часто. Я не бегу от реальности.       Я не боюсь эту суку. Но неважно, на чём я сижу — на мескалине, на кокаине, на героине, на музыке, на книгах, на буквах, на карандашах, на листах бумаги, на адреналине, на Драко — с любой аддикцией всегда появляется

голос.

И этот голос всегда здесь, глубоко в голове:

«Ещё один раз.

                  И завяжу».

Послушаю ещё одну песню, и потом точно выключу. Почитаю ещё одну главу, и точно лягу спать. Напишу ещё одну страницу, и больше точно не захочется. Добавлю рисунку ещё пару линий, и это точно будет финальная версия. Скурю ещё одну сигарету и точно брошу. Выпью ещё один шот и точно пойду домой. Поймаю кайф ещё один раз, и потом точно слезу, буду чистым. Ещё раз с ним увижусь, и мы на этой встрече точно расстанемся. Ещё один раз его поцелую…                                     и завяжу.                                     петлю на шее. Я могу бросить в любой момент.                                     Я в этом уверен. Ладно, это лирика. А самое дерьмовое что? То, что случилось за час до явления этих белых воротничков, желающих меня искупать в своих страданиях и потоках жалости к несчастному, маленькому, скудоумному наркоману-сиротке. Ебучий. Майкл. Баркли. По гороскопу он ебло утиное. Ему намазано мёдом на моей заднице — рот ставлю. Пасёт меня с прошлого года, и уже клинит, и иногда я думаю дать ему, чтобы отъебался, но есть нюанс: Баркли из тех идиотов, которые наглухо отказываются от истиной своей природы, надевают на голову выцветшие панталоны своей бабули и в придачу закрывают глаза, чтобы наверняка ничего вокруг себя не видеть, в том числе себя самих, и нет, даже не так — САМИХ СЕБЯ В ОСОБЕННОСТИ. Я его тень (по словам Драко), его самые сокровенные желания, его причина жить и в то же время — искренне, до колик в желудке меня ненавидеть. Он убеждён, что ни единожды не гей, хотя я вижу, как он пыхтит каждый раз, стоит мне ослабить галстук на шее или облизать губы. Он убеждён, что терпеть не может мои выходки, хотя сам мечтает поступать так же. И мне было бы плевать на него, как на проезжающие потоки машин за стеклом, как на толпу людей в центре города, как на крыс в метро, как на многое в этой жизни, что меня напрямую не касается, плевать, да вот только самая большая беда в том, что Майкл Баркли, будь он трижды за сегодня проклят самой страшной формой проклятия «блюй-дальше-чем-видишь» (не знаю, есть ли такое, но не будь я сквибом, точно что-то подобное бы навесил), меня касается напрямую. — Я говорил тебе не толкать эту дрянь в школе. Он думает, это его школа. Думает, раз его родители на короткой ноге с директором Беллом, ему самому здесь все должны поклоняться, и он бы с удовольствием написал свод законов Майкла Баркли. Я уже вижу его лет через двадцать: толстый, розовощёкий, с дурой-женой, которая изменяет ему с садовником, как в дешёвой мыльной опере, сидит в офисе на месте своего отца, раздаёт указания, а по вечерам ездит трахать мальчиков, похожих на меня. Я видел кучу таких на Пикадилли. Но пока он ещё молодой, даже симпатичный, и думает, что ничего такого его не ждёт. Баркли точит на меня зуб и не даёт нормально делать дело, но мне нужны бабки, а ребятам нужен вес, так что меня не ебёт, что он там гавкает — я толкаю в школе дебилам, у которых не хватает смелости выйти в поле и взять у приличного дилера, и буду толкать дальше. — Какую дрянь? — убираю пакет в карман и хлопаю паникующую Линдси, которая так и не успела передать мне хрустящие евро, по плечу. — Не прикидывайся придурком, Кэрролл. Но я прикидываюсь, потому что как ещё-то в такой ситуации? Мы едва не дерёмся, и от драки нас спасает только выглянувший из окна мистер Пристли, который прикрикивает и приказывает идти на уроки. — Ещё раз увижу — закопаю тебя, Кэрролл, — рычит Баркли. Делаю вид, что мне похер, хотя на самом деле меня это парит, конечно, потому что, сколько бы ни бахвалился, знаю ведь, что банчить в школе опасно, что эти придурки могут слить меня преподам, а те — копам, и плакало моё будущее. Но мне нужны бабки, ведь без них будущего точно не будет — я коплю на чёртов лондонский, коплю на возможность съехать от отца сразу после школы. Тогда я ещё не знаю, что он умер. Так что сейчас я сижу в этом кабинете в отделе мракоборцев, жду возвращения Беатрис или кого ещё из службы опеки с приговором, много думаю о том, что происходит в Тринити (даже больше, чем о смерти отца, но мне не жаль), и тут дверь открывается. Пиздец, входит секс. У меня сердце в желудок — с первого взгляда, как принцесса из диснеевской сказки, лужей стекаю по креслу и думаю, когда успел закинуться, потому что так задыхаться от серой реальности можно только под дозой, а он весь светится, над головой сразу и нимб, и рога. Иконописный, богоподобный, разрушительный. Абсолют, нерешаемая задача, гипотеза Римана, кот Шрёдингера, ошибка в математической формуле, сбой в матрице, и зелёные пиксели у меня перед глазами крошатся. Проваливай отсюда, выйди нахрен из этого кабинета! А он садится в соседнее кресло и смотрит на меня малахитами.             Я его знаю.                         Я его помню. Он был у нас дома. Я бежал от него — в свою комнату, в улицу, в клубок мышц на одеяле, едва только чувствовал, что он пришёл к отцу, а его появление всегда очевидно, потому что вместе с ним заходит Персефона, рассыпает по полу зёрна граната и заставляет подбирать их дрожащими руками, стоя на коленях, и меня это в нём пугает и завораживает. Он не похож ни на одного из волшебников, которых я когда-либо видел в жизни, потому что к нему всех вокруг тянет магнитом, да взять хоть моего отца — он ни к кому так не относился, как к этому проклятью, которое отсчитывает тебе секунды на существование своим лицом. Я никогда его так близко не видел — и на расстоянии хватало, и в полумраке гостиной, и со спины. И вот он сидит передо мной и даже мнётся, подход ко мне ищет, будто я какой диковинный зверь, пегас или единорог, не знаю, и мне даже смешно, потому что он и не в курсе, что ему к людям вообще никогда никакого ключа искать не надо — у него аура, как эфир, им боги дышат, он заполняет пространство, забирается в лёгкие и оставляет там свои вещи, благословляющий пить с ним одним воздух, но я задерживаю дыхание, хоть и бесполезное дело, потому что ДАВНО УЖЕ каждый взгляд на него, даже секундный, вводится чернилами под кожу. Я называю таких своими музами порой. Их мало. Их единицы. Они выжигают сердце. Они опасны — в них утонуть можно, и в одном я уже утонул как-то (до сих пор не выбрался), и ещё раз оно мне не надо, так что лучше бы вот этот свалил, пока не поздно, пока я сам себя ещё помню. А он всё не сваливает. Но я сам виноват — задаю ему вопросы, и он отвечает, а меня тошнит, потому что у него голос, как рычание мотора дорогущей итальянской тачки, как хруст свежего французского багета, как шуршание книжных страниц под пальцами. Боже, заткнись — это я и ему, и себе, потому что он что-то знает обо всей этой дурацкой ситуации со смертью отца, а мне надо понять, сделал ли Драко то, что я считаю невозможным. Сделал, кстати. Ну, попытку совершил, но меня ему не отдали. Вроде ожидаемо, и всё равно так дерьмово на душе. И я абсолютно тотально охуеваю, когда он говорит, что забирает меня к себе. ОН.             Вот этот.

Гарри. Мать его. Поттер.

Человек, чьи колдографии печатают на первых полосах газет, которые отец особенно любил читать по утрам. Человек, который заставляет окружающих плотоядно поворачивать головы на один лишь его запах. Человек, чьё имя оценивается дороже всего банка Гринготтс. Человек, от которого меня трясёт уже давно и так сильно, что я даже обсуждал это с Драко, потому что не мог выкинуть его из головы. Человек, который снился мне в кошмарах. Я не проживу с ним в одном доме и дня. Повешусь. И всё-таки соглашаюсь. Потому что до одури хочется протянуть к нему руки и пощупать: настоящий? Короче, забирает меня к себе. Я в ахуе полном. Мне странно у него дома. Тут всё им пропитано — каждая стена, каждая доска в паркете, каждая ложка — я боюсь всего этого касаться и, будь у меня крылья, предпочёл бы парить над полом, чтобы не ходить там, где ходит он, потому что у него следы огненные — они светятся наверняка повсюду, живого места нет. Спасибо, что хоть в комнате, которую он с широкого плеча мне отводит, его следов почти нет. Совсем мало, но я их стираю собственными вещами, избавляюсь от его запаха, потому что он меня бесит, пугает, доводит. Надо бы уточнить у Драко, правда ли оно так или меня просто на измену выводит. Вечером мы ужинаем, и приходят его друзья. Одного я тоже знаю — рыжий, часто бывал с ним у нас дома. Рон зовут. Нормальный. Деваха у него (Гермиона) ничего: красивая, умная, хоть есть о чём поговорить, и я ныряю с ней в диалоги, чтобы только с ним лишний раз не контактировать. Откладываю этот процесс максимально, потому что знаю: всё равно разобьюсь, так пусть лучше не сегодня хотя бы. Он теперь                         просто Гарри чтоб я сдох. Не понимаю, зачем я ему. Не верю в херню, что я сын его друга и он не мог меня бросить одного — кому какое дело до детей друзей? Ночью, когда лежу в кровати в своей новой комнате, считаю теорию вероятностей: какой процент позволителен для сложившейся ситуации. Но где-то не досчитываю число исходов — дофига получилось, а в дофига что-то не верится. Пересобираю ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и ещё раз — мозги уже в мясо, путаюсь, пытаясь представить, какие ещё варианты возможны, и всё равно дофига получается. Минимальное, до чего довожу — три процента. Боже, да даже три процента — невозможное число! Я теперь живу с человеком из своих кошмаров, из своих рисунков, из своих стихов. Я по горло в дерьме. Мне нужен Драко. 22.11.12 У него есть гелик. Меня мурашит, когда он поворачивает ключ в зажигании, потому что он не мотор заводит, а меня. Пытается со мной разговаривать. Иди ты в жопу со своим голосом. Едем ко мне домой. Ну, к нам с отцом домой. Отца просто больше нет. Всё рушится, когда я собираю вещи в своей комнате. Поворачиваю голову, а он читает «Перспективу парадной» — моё стихотворение, ещё и самое окровавленное и выстраданное из всех. Он касается меня через лист бумаги. Он пьёт меня. Он забирает глазами одну из самых драгоценных вещей, которые я делал, потому что писал в особенный день, потому что эти строчки принадлежат Драко и только ему, потому что там, блин, пятна моей крови, и у меня до сих пор от этих букв болит, и Драко их у меня не принял, а этот… У него в глазах восхищение. И меня рубит. Боже, нет. Я никому не даю вот так просто читать свои тексты, потому что если кто их видит, он автоматически становится со мной связанным, и ещё хуже, если нравится. Будь во мне хоть капля магии, назвал бы это заклинанием, но на деле — просто паранойя. И нет — не его привязывает ко мне. Меня привязывает к нему. Потому что я там заперт — в этих буквах, словах и линиях, а он их жрёт и не давится. Худшее, что могло случиться, ведь теперь он меня знает. Рычу на него, потому что понимаю, что всё кончено. Он мне даже двадцати четырёх часов не дал, хоть бы сутки на выдох, сука. Мне нужен Драко.

Мне очень нужен Драко.

И он приходит. И они разговаривают внизу в коридоре дома на Гриммо, пока я жду наверху. Долго. Знаю, о чём: Драко читает Гарри инструкцию по эксплуатации Джима Кэрролла. Интересно, с картинками или нет? Вряд ли, конечно. Наверняка называет наши встречи «сеансами», чистой работой колдопсихолога с клиентом. Ага, как же. Любопытно, как быстро до Гарри дойдёт истинная суть вещей? До отца моего так и не дошло. Раньше мы тусовались у Драко в квартире — оба терпеть не могли его кабинет, потому что там он всегда вспоминает, что профессионал и должен держать себя в руках. Ему это нравится даже меньше, чем мне. Так что теперь я надеюсь уломать его на встречи на Гриммо, потому что если Гарри вдруг узнает, что я зависаю у Драко дома, так себе будет картина, многое придётся объяснять, а я не люблю объяснять — Драко так вообще терпеть не может, из него даже слово вытянуть бывает так сложно, что проще застрелиться. Когда слышу его шаги на лестнице, разворачиваю стул к кровати и подтягиваю к себе левую ногу, обнимая за колено. Он закрывает за собой дверь, останавливается у входа и оглядывает комнату. Я уже догадываюсь, что он видит. — Как тебе тут? — спрашиваю. Он подходит ко мне, треплет по волосам, потом садится на кровать напротив меня, снимает очки и презрительно поджимает губы. — Уныло. Лжец. Я улыбаюсь, упираясь подбородком в колено. Смотрю на его чёрные веки, которые покусала магия. Когда-то он прошёл через ритуал обретения новой силы на Байкале, и с тех пор его глаза стали… особенными. Он умеет видеть истинную суть вещей. Безошибочно понимает, когда люди лгут. И может копаться в голове у любого, кто в эти его заколдованные глаза посмотрит — вытаскивать воспоминания, вызывать галлюцинации, напоминающие сны при температуре сорок, и даже менять кое-что в подсознании. Последнее чревато последствиями, правда, но всё равно по-своему полезно при его-то работе. Колдопсихолог, к которому обращаются лишь в крайнем случае, когда адекватные и мягкие методы уже не подходят, и нужно жёстко, с плёткой и кляпом во рту. — Не прикидывайся, дракон. Ты в восторге. Он фыркает, закатывает глаза и скрещивает руки на груди. Красивый. Такой красивый. Не могу смотреть на него спокойно: эти платиновые волосы, подведённые чёрным глаза, нереальные какие-то губы, бледная кожа, тонкие длинные пальцы. Когда впервые его увидел, охуел и пялился, как идиот, не веря своим глазам. Словно бы все мои влажные фантазии вдруг соединились, воплотились в жизнь и пришли в теле вот этого неземного существа терзать одним своим видом. — Ладно, кого я пытаюсь обмануть. Ты чувствуешь? Киваю. — Их тут очень много, да? Следов его магии. — Он сросся с домом. Занятно, — Драко снова оглядывается. Он обычно не снимает свои тёмные очки, потому что его глаза буквально живые: они меняют цвет, текут, расплываются, вращаются спиралями, светятся космическими галактиками, трещат сеткой сухой земли, а иногда даже рассыпаются на пиксели. Я могу угадать его настроение по одному лишь рисунку в радужках. Сейчас там золотые звёзды. — Золотой, да? — спрашиваю. — Я уже говорил тебе, что он золотой, — отвечает. — Я думал, следы у него будут красные. — Ты проиграл. — Можешь мне показать? Кажется, что здесь даже стены в нём. Драко улыбается и слегка кивает в сторону — приглашает. Я смотрю ему в глаза. В ушах звенят колокольчики, потом звук пропадает. Осматриваюсь. Сегодня здесь светло, и я сразу делаю вывод, что Драко в порядке — хороший знак, всегда успокаивает. И я был прав: следов тут немерено. По стенам, по полу, по кровати, на которой сидит Драко, по столу у окна, по стёклам, по стулу, по шкафу, по комоду — везде, кроме потолка, текут тонкие золотые реки. Сотни. Красивый цвет, мы такого прежде не видели. Ну, я не видел. Обожаю смотреть на мир глазами Драко — всё такое же, но совершенно другое, как будто надеваешь очки из чистого хрусталя, и они обнажают следы магии, отпечатки рук и даже людские тайны. Он научил меня этому лишь после путешествия до пятого уровня моего подсознания (кажется, то было в декабре прошлого года) — с тех пор мы можем включать и выключать, как свет в комнате. Жаль, что нельзя долго. Я киваю на кровать. — Убери их хотя бы с постели, это меня убивает. Драко проводит рукой по тёмно-красному покрывалу. Цепляет золотые реки, как нити, собирает в руке, наматывает на кулак и вырывает с корнем. Они гаснут и растворяются в его пальцах, стекая на пол и пропадая, будто и не было. Всё остальное ещё в отпечатках Гарри, но хотя бы спать я теперь могу спокойно. — Радикально. — Он жжётся, — Драко смотрит на свою ладонь, и я правда замечаю там красные линии. Занятно, ведь обычно следы едва теплые. — Всё, хватит, выныривай. Не хочется, но лучше не задерживаться. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Сложно, как всегда: погрузиться в его глаза проще простого, как пальцами щёлкнуть, а вот выбраться, особенно когда он не помогает — та ещё задача. Когда снова смотрю на комнату, вернувшись в себя, не вижу ни следа магии. Но я знаю, что она ещё здесь. Вместе с запахом Гарри — повсюду. Он пахнет, как… — Хвойный лес, — Драко читает мои мысли, даже не погружаясь, потому что те на поверхности. Я улыбаюсь ему и прислушиваюсь, укладывая щёку на колено, которое всё ещё держу подтянутым к себе. — Кленовый сироп, — вношу предположение, потому что вот этот запах и чувствую. Он раскручивает игру. — Корешки книг. — О, это ты любишь. Карамельный попкорн. — Да, но посыпанный солью. Прислушиваюсь сильнее. У Гарри слишком много всего в запахе намешано, но да, это есть. — Принимается, — киваю. — Глинтвейн. Корица, вино, гвоздика. — Табак. — Кожа. — Секс, — Драко дарит мне дьявольскую улыбку. Я смеюсь, закидываю голову назад. — Блять, да, секс. Немного мускуса. — Нравится? — А тебе? Он закатывает глаза. Конечно, нравится. — Иди ко мне, я соскучился. Я встаю со стула и сажусь на пол у кровати. Кладу голову ему на колени. — Ты можешь поверить, что я у него теперь живу? — Пока нет, — он гладит мои волосы. Вот что мне было нужно. — Что мне делать? Он вздыхает. Тяжело. Я знаю, что не даст мне совета — никогда не даёт, потому что если где-то и есть остаточный пепел от наших сеансов, то здесь. Служба опеки приставила ко мне Драко больше года назад, чтобы вывести на свет, а предыдущим специалистам это не удалось — вот и подкинули крайний случай. Но он давно уже мне не колдопсихолог, но хотя бы в этом старается поддерживать нашу работу: не давать советов, не принимать за меня решения. — Что ты чувствуешь? — спрашивает. — Честно? Мне страшно. Его слишком много. Даже здесь, ты же видишь. Я не знаю, как вести себя рядом с ним. Я не знаю, как с ним разговаривать. Я не знаю, как смотреть на него. — Он такой же человек, как и все. — Ты знаешь, что это не так. Он снова вздыхает. Они с Гарри учились на одном курсе и враждовали в школе, но это ерунда, потому что для Драко он всегда был и остаётся тем же, чем уже давно стал для меня: Богом. Когда я впервые рассказал Драко, что мой отец дружит с Гарри Поттером, и от одного появления Гарри Поттера в нашем доме я превращаюсь в дребезжащее стекло, которое вот-вот разобьётся, Драко меня понял. Он сказал, что сам всегда чувствовал то же самое, да и чувствует, когда изредка видит его в Министерстве. Когда мы пытались разобраться в причинах, те находились самые разные: это и магия, которая хлещет из Гарри по-страшному сильными потоками, и сексуальная энергия, которая химией травит кровь, и образ, который создали вокруг него после войны другие волшебники, ведь он чёртов национальный герой, который спас целую страну. Но, что бы там ни было на самом деле, есть просто такие люди, появление которых в комнате заставляет всех присутствующих повернуть головы. Гарри Поттер — такой человек. И по какой-то причине и на меня, и на Драко он всегда оказывал запредельно сильное влияние, даже не говоря ни слова. — Он думает, что он такой же человек, как и все, Джим. Вот так правильнее. Всё, что я могу посоветовать — не пытайся доказать ему обратное. Всё равно не поверит. Так что относись к нему, как к простому парню — он это оценит. Я впитываю в себя этот совет. И всё-таки… — Мне с ним… сложно. — Я знаю. Я рядом. Этого достаточно. Я лежу у него на коленях, пока он мягко перебирает мои волосы и лечит больную мою голову мягкими волнами своей магии на кончиках пальцев. Закрываю глаза и растворяюсь. — Ты хочешь поговорить об отце? — Нет. — О чём-нибудь ещё? — Нет. И мы не говорим. Сегодня больше ничего не надо, не хочу разговаривать, не нужна жалость, не нужны успокаивающие слова, не нужны вопросы, не нужны ответы, даже его глаза не нужны. Он знает. Он-то давно меня знает, потому что я показываю ему девяносто процентов всего, что делаю, если оно не летит в мусорку раньше, потому что он со мной связан до пятого уровня, потому что он видит каждую мою мысль, как свою. Он — лучшее, что случилось со мной в жизни, потерянное цивилизацией чудо света, сады Семирамиды, святой Грааль. Он понимает меня без слов, он читает меня по одному направлению глаз, по оттенку кожи, по запаху. Я ревную его ко всем: к клиентам, к друзьям, к работе, к случайным прохожим, которые додумались спросить у него дорогу до кофейни, даже к его родителям, хоть ни разу их и не видел. Я хочу перенести его на бумагу целиком и запереть в линиях, чтобы он никогда никому не принадлежал, да и мне тоже, потому что я ничтожество под его ботинком, и мне нравится, когда он на меня наступает. Хотя сегодня он со мной особенно нежен. Я лежу у него на коленях и вырубаюсь. И он поднимает меня за плечи, укладывает на кровать, откидывает волосы со лба, целует меж бровей, ветром выдувая из головы мысли и оставляя запах моря.                   Останься навсегда.                                           Ты мне нужен. Но он не остаётся. Никогда не остаётся — всегда ускользает, как призрак, и я давлюсь собственными зубами, которые вываливаются и крошатся в глотку, острые, рвут желудок. Он целует меня ещё и в висок, а я душу слёзы в зачатке семени, потому что вот это уже он делает из жалости — не сдержался. Никогда не признает, если спросить. Но я читаю его не хуже, чем он меня. 23.11.12 Мне приходится надеть грёбаную мантию. Ненавижу мантии. Как ненавижу и дружков отца, лица которых мелькают у меня перед глазами — вонючие отбросы общества, которые пустили свою жизнь по накатанной скользкой дорожке, привыкшие думать, что судьба сама их как-то на плаву удержит, не давая сдохнуть от голода или от цирроза или рака. Вечно таким везёт. Меня всегда колотило, когда они приходили к нам в дом. Я вижу в них своё возможное будущее, если окончательно не завяжу. Впрочем, нет, я знаю, что со мной будет куда хуже. Я не собираюсь на это дно опускаться, я хочу в университет, я хочу выкарабкаться, и теперь у меня есть шанс, действительно есть. На похоронах отца Гарри не заставляет меня играть в убитого горем сына, и это ценно. Я стою рядом с ним поодаль от похоронной процессии, купаюсь в его силе и чувствую себя так, будто меня накрыли тёплым прозрачным куполом из чистого сияния. Здесь безопасно. РЯДОМ С ГАРРИ безопасно. Он даже не даёт никому заговорить со мной. И я стоял бы так, плечом к его плечу, и не хотел бы подходить к гробу, но должен, да и… наверное, хочу. Попрощаться. Да. Нужно. У меня ведь не будет другого шанса — обратно отца уже не раскопают. Так что подхожу к гробу. Как будто бы ничего и не изменилось, только цвет кожи у отца сероватый. Я часто находил его таким под утро: нажрётся в слюни, вырубится на диване или даже прямо на полу. А я на всякий случай пощупаю его пульс, особенно если голова после падения на пол разбита (было), укрою его пледом, вытру блевотину, уберу с кухни грязный стакан (или стаканы — в зависимости от того, бухал он один или с «товарищами»), выброшу пустые бутылки, открою окно, чтобы выпустить противный кислый запах, посмотрю на него ещё раз, посижу даже рядом, а потом свалю из дома, потому что находиться там невозможно, да и знаю, что когда он проснётся, примется меня поучать, обязательно с рукоприкладством, потому что «ну а как ещё, мало тебя пиздил в детстве, раз таким мудозвоном вырос, нарколыга ебучий, тупица, обсосок, и не смей на отца голос повышать — не дорос ещё, нашёл себе равного, с дружками своими так будешь разговаривать». Смотрю на него.

он умер.

В этот момент только понимаю, что и правда умер. Вчера мне сказали, но я как будто не понимал, как это:

«умер».

Мать умерла при родах, родственников ноль, а теперь и отец. Выходит… выходит, у меня больше нет родителей. Я последние пару лет и так считал, что их нет, и даже говорил так людям, которые пытались засунуть свой нос в мою жизнь, но всё-таки отец ведь был, пусть и такой, а теперь… Трогаю его щёку. Холодная. Твёрдая. Как будто с него сняли кожу и натянули на металлический манекен — вот так ощущается. Не понимаю, почему не плачу. Он всё-таки мой отец. На похоронах же полагается плакать? Я ведь плакал на похоронах Джорджи, когда он ушёл с золотой дозой. Я плакал на похоронах Лары Морриган, когда та разбилась со своими родителями в аварии на трассе. Я плакал на похоронах Тома Шеффилда, когда его размазало мокрым пятном по асфальту, когда он на полной скорости увернулся от фуры на мотоцикле, но потерял управление, а ведь мы все ему говорили, что этим закончится. Почему я сейчас не плачу? Не могу ведь сказать, что все те люди были мне ближе отца. Или могу? Не знаю. Я целую его в лоб скорей потому что так надо, чем потому что хочу. И это ужасное ощущение, потому что я его при жизни никогда не целовал. Ну, может, целовал, когда мне было лет пять, но не помню, если честно. Даже не помню. Мерзко как-то. Мне не нравится. На губах холодно. Даже сейчас холодно, как будто отпечаток смерти навсегда там остался. Я не понимаю, что чувствую, что ДОЛЖЕН чувствовать, что чувствуют другие, что чувствует Гарри и, если честно, вообще до конца как будто не въехал, какого хрена все тут вообще собрались. Я говорил, что ненавижу его. Я ведь ненавидел? Да, определённо. Сложно с чем-то спутать. Пытаюсь вспомнить, какими были мои последние слова ему, но… боже, не помню. В то утро он был трезвым, и у нас даже еда была в холодильнике, и мы о чём-то перекинулись за завтраком, пока ели сэндвичи с курицей, но я поспешил убраться из дома, как всегда спешил, и совершенно не помню, ни что я сказал ему, ни что он сказал мне. И почему-то жалею сейчас только об этом. Я хотел бы помнить. Вдруг там было что-то важное? Что-то пророческое, напутственное или даже такое, что заставило бы меня плакать на похоронах? Но я не помню. И как будто самое дерьмовое в смерти отца — вот это. Я не помню. Вспомню ли когда-нибудь? Гарри курит со мной, и это так странно, потому что до этого он мне и вина наливал, и не считал это чем-то неправильным, хотя с остальными обычно именно так. И я лишь больше убеждаюсь, что он не видит во мне ребёнка, и это приятно, потому что не хочу, чтобы меня жалели — жалости в глазах присутствующих на похоронах и без того достаточно, а там же хватает и презрения, и непонимания, и на Гарри взгляды направлены точно такие же, будто они все то ли осуждают его, то ли считают идиотом, то ли даже сочувствуют, причмокивая губами и качая головой, что он меня к себе забрал, как будто это худшее решение на свете. Хотя, здесь я их понимаю (до сих пор не могу догнать, почему он это сделал). Однако мне приятно от того, что он даёт мне сигарету, потому что это жест «я равный, ты равный, мы равны». И я вспоминаю, как отец мне тоже иногда наливал (редко, когда был в самом прекрасном расположении духа), и мы курили на кухне, и он рассказывал мне байки из аврората, и я, кажется, даже смеялся. В такие моменты мы тоже были равными. Потом стиралось. С Гарри… не стирается. Мы остаёмся в этой же позиции по отношению друг к другу. Не знаю, надолго ли. Мне хочется верить. Верить, что навсегда на то время, которое жизнь даровала. Сейчас мы уже дома.

дома…

                  мы с Гарри…

                        дома…

                                          что, блять?

Я сижу с ним на одном диване, пишу эти строчки и не понимаю, почему так комфортно. Впрочем, нет, всё понимаю: я к нему привыкаю. Быстро. Лечу в его комфортную ауру на ракете — от неё отделяются ступени, боковые ускорители, технические элементы, и скоро она оказывается в открытом космосе. Это плохо. Обычно я не доверяю людям, даже друзьям, потому что в эту беззащитную ракету в любой момент может попасть астероид и пробить корпус. Единственный человек, которому я открыт и обнажён — это Драко, и я не планировал менять этой ситуации, не планировал никого так же близко подпускать, однако вот он я: сижу рядом с этим Солнцем и греюсь, мурчу в тепле его лучей. Он заводит со мной разговор. Я доверяю Гарри настолько, что делюсь своими любимыми песнями. Вот только что это сделал, теперь возвращаюсь обратно к дневнику — никогда мне не удаётся нормально мысль закончить, обычно чёркаю что-то на ходу, но иногда это даже лучше, ничего не имею против того, чтобы записывать по свежим эмоциям. Для меня музыка — не просто фон, не просто сопроводительное письмо к настроению. Я нахожу себя в битах и в текстах, я черпаю вдохновение для своих работ в словах и ритмах, я слушаю много и слушаю глубоко. Драко говорит, что вкус у меня пиздец, как будто кто-то в стирку набросал вещей сразу всех мастей: и шерстяные розовые свитера, и грязные джинсы, и белые простыни, и женское кружевное бельё, и старые бутсы. Да, я слушаю много разного, но есть причина вообще-то: мне нужно разное вдохновение. Я пью силу у людей, которые не меньше меня горят творчеством, и музыка — это самая короткая нить, которая связывает меня с ними, а, главное, всегда доступная, буквально в любой момент, потому что стоит закинуть наушники в уши и нажать на кнопку, как мы уже разговариваем. Я люблю отделять текст от звука и разбирать на атомы сначала одно, а потом другое — услышать классные рифмы, зацепиться за смыслы, облиться кайфом от этого, а потом переключиться на аудиодорожку и раствориться ещё и в ней, открыть для себя басы, электронные переливы, внезапные скрипки, клавишные, флейты и трубы, и особенно торкает, когда я нахожу эти вещи в совершенно неожиданных жанрах, например, как когда слышу рояль в рэпе — эти парни чокнутые. Так что для меня поделиться плейлистом — это не прикольнуться, а вывернуться. И я, чёрт возьми, очень редко это делаю, а вот сейчас, перед Гарри, я достаю из кармана душу и вставляю её ему в ухо. Включаю свою любимую «Virgin», и… блять, ему нравится! Найти человека, с которым вас плавят одни песни — это как не глядя попасть в usb-разъём с первого раза, как увидеть в толпе на улице кого-то в такой же куртке, как у тебя, как когда ломтик сыра идеально подходит по размеру к куску хлеба, как забросить трёхочковый с закрытыми глазами, как сказать с другом одну и ту же шутку одновременно, словом, пиздец какое приятное чувство, а, учитывая, что мой музыкальный вкус по мнению Драко — это большое ведро, в которое я закидываю всё без разбора (вообще-то неправда, там есть и смысл, и связь!), найти кого-то, с кем мы в этой странной любви состыкуемся — та ещё задачка. С Драко мы нередко по музыке совпадаем, хотя там скорей я в него влетаю и радуюсь, как ребёнок, что нам обоим что-то одинаково зашло (семьдесят процентов из этого русское). Во всём остальном мой плейлист идёт мимо общей кассы, а господин колдопсихолог часто слушает мои любимые песни так, будто разбирает на органы с видом хирурга на чёрном рынке — они его интересуют скорей как элементы для последующей трансплантации. Меня люто взъёбывает, когда он спрашивает что-то вроде: «Snow» от Red Hot Chili Peppers? Серьёзно? Ну, поехали. Тебя цепляют строчки «Come to decide that the things that I tried were in my life just to get high on» в этой песне?». Я готов вцепиться зубами ему в кадык в такие моменты. Короче, с Гарри мы неожиданно совпадаем по музлу по всем фронтам. Я открываю ему мир русских песен, в который однажды сопроводил меня Драко, и у Гарри глаза становятся такими отлетевшими, будто я ему только что скормил нормальную такую порцию барбитуратов. Даже завидую — помню, как сам впервые это услышал. Русские ебанутые. Ни в одной музыке мира я не чувствовал той тоски, того надрыва, той боли, которую чувствую здесь. Не знаю, как они это делают, это дар божий тому народу, не иначе, хотя дар, конечно, так себе, потому что, как я люблю говорить, «какая жизнь — такие песни», но если у них ТАКИЕ ВОТ песни, то жизнь ебать не сахарная пудра. Однако в меня они влетают с ноги, попадают каждым словом и каждым аккордом. Может, я должен был родиться в другой стране, раз так чувствую? Мне поначалу было сложно со словами, потому что я в них обожаю копаться, а переводы, естественно, приходится искать в словаре или теребить Драко (он выдерживает только до поры до времени, потом бесится), но с этим справился. Да и у музыки нет языков — в большинстве случаев достаточно просто слушать (если ты не задрот по рифмам, смыслам и контекстам, как я). Вот и Гарри слушает. Слушает и охуевает, даже не зная языка, и я вроде и ржу с него, а вроде и любуюсь, потому что думаю: ебать, а есть ли хоть что-то, в чём мы не состыкуемся? Звучит, как вызов. Я проверю. Мы заканчиваем слушать музыку, но я не могу перестать слушать его, смотреть на него. Выглядит он просто невероятно. Крепкие руки, острые скулы, волевой подбородок, тёмные волосы, в которые так хочется запустить пальцы, шрам на лбу в виде молнии, круглые очки, которые совсем его не портят, а только делают интереснее, и зелёные, зелёные, ЗЕЛËНЫЕ глаза-самоцветы. Готов поспорить: под одеждой у него всё так рельефно, твёрдо и слюнепускательно, что лучше мне даже не смотреть от греха подальше. Смотрю. Впитываю. Как он перебирает бумаги на столе, как дышит, как думает, как поправляет очки, как тёмные волосы падают ему на лоб, как мышцы перекатываются под одеждой, как он хмурится, когда не может найти ответ на вопрос, который рассасывает в своей голове. «Abyssus abyssum invocat» — вот что его волнует. Надпись на куске латуни. Гарри притащил с работы амулет (он невыразимец, такие темномагические штуки — его специализация) — агимат, который, по его словам, изъяли у чернокнижников, которые убили отца. Я чёртов сквиб, отец при жизни мало погружал меня в особенности устройства волшебного мира, но всё-таки кое-что мне известно, особенно про Гарри, и этот артефакт, который он вертит в руках, как загадку, мне становится интересен, и я принимаю его как вызов. Я не волшебник, но я его разгадаю. Вот сейчас допишу в дневник и пойду пороюсь в книгах. Думаю, надо взять из библиотеки что-нибудь о культуре Филиппин. Потом поднимаюсь в комнату, которую уже называю своей, да и он называет её моей, и ложусь в кровать с двумя мыслями. Какими были последние слова отца мне? Какими были последние мои слова отцу? 24.11.12 С самого утра я на взводе. Бывают такие дни, когда ты просыпаешься уже хуёвым, с желанием что-нибудь разбить, хотя причин для этого, казалось бы, нет никаких, ведь накануне всё было отлично, и мир был к тебе добрым. Но я чувствую себя старыми кедами, в которых бежали по грязным лужам, и у меня подошва отклеивается, хлопает от каждого шага, раздражая хозяина, и меня снимают с уставших ног и кидают куда-то в поле, потому что без меня идти даже проще, лучше уж босиком, чем с этой противно бьющей о пятку мокрой подошвой. Закидываюсь колёсами (больше, чем нужно, и Драко заметит, и взбесится, но мне нужно сейчас хоть немного отключиться). Мне больно. Смерть отца догоняет меня. Её мантия, сотканная из тысячи мёртвых душ развивается за спиной, она угрожающе взмахивает косой и заставляет меня давиться сухими слезами в подушку, жалеть себя зачем-то, ненавижу жалость, сука, ненавижу, думать об отце, вспоминать, как он учил меня рисовать, как мы смотрели фильмы, как он пьяным рассказывал мне иногда о маме, как мы плакали вместе в такие вечера, прижимаясь друг к другу лбами, как он учил меня кататься на велике, как водил в театр («Спартак», «Пульчинелла», «Аида»…), как приносил на завтрак пончики с разноцветной глазурью, как колдовал прозрачный зонт от дождя, когда мы гуляли в парке и кормили уток пшеном… Нет, нет, НЕТ, Я НЕ ДОЛЖЕН ВСПОМИНАТЬ ВОТ ЭТО, КАКОГО ХЕРА Я ВСПОМИНАЮ ИМЕННО ЭТО? Я должен помнить о том, как он меня пиздил, как выламывал мне руки, как рвал мои рисунки, как харкал в мой табель с оценками, как обвинял меня в смерти матери, как говорил, что я сквиб, недоносок, урод, ошибка природы… Как к нему приходили дружки, такие же алкаши-обсоски, с которыми он давил огневиски. Как орал на меня, когда я, голодный, спускался вниз, чтобы сделать себе сэндвич или типа того, а в холодильнике у нас был только ебучий виски, а на мои просьбы хотя бы пиццу заказать меня посылали на хуй и кидали в меня стаканом, чтобы съебался, не мозолил глаза и не позорил перед дружками. И как я уходил из дома ночью в дождь, курил и шёл, куда вели ноги, потому что мне было себя жалко, так жалко, что я один, что у меня нет мамы, которая бы обняла, защитила, накормила, поцеловала в лоб и сказала, что всё будет хорошо. Маленький мальчик гуляет по парку. Маленький мальчик так хочет быть чистым, а вам его жалко. Маленький мальчик, которому нужно куда-то плыть, который так хочет хоть кем-то быть, которому нужен какой-то свет в тёмной комнате, да простой совет самому быть героем, как на ярком плакате, и здравая мысль: «Посмотри ты на жизнь, сука, в новом формате»! Но у мальчика нет ни совета, ни света. У мальчика только двор, игла, сигарета. Мальчик маму рисует и всё представляет, Как она ему в сердце сгоревшие лампочки новыми заменяет. Мама, твой сын не умеет мечтать. Мама, твой сын не достоин гордости. Мама, твой сын так привык в подворотнях менять своё тело на иглы с заблёванной чёрным совестью. Мама, а можно я больше не буду плыть? Повяжи мне на шею якорь. В воду брось, дай забыть и найти себя в поле алых цветущих маков. Я. Не хочу. Себя. Жалеть.             Но почему так дерьмово? Весь день с самого утра отвлекаюсь: пишу историю про Чёртово колесо. Да, это та, где ты можешь сесть в кабинку колеса обозрения, и оно выплюнет тебя в Городе без названия, где можно начать всё с чистого листа: взять себе любое имя, надеть на себя любую маску, быть кем угодно. Я хотел бы сесть в эту кабинку прямо сейчас. Интересно, что оно подарило бы мне в этом новом мире? Я пишу ту часть, где раскрывается история Летающего, но мне не нравится, что получается — обычно боль помогает сделать текст лучше, сильнее, живее, но сегодня все слова — молоко. Чувствую, что Драко пришёл, но даже не спускаюсь вниз, не хочу его видеть — виню его в том, что я не с ним. Почему он не продавил службу опеки? Почему он не забрал меня к себе? Он смог бы, если бы по-настоящему захотел, потому что он умеет воздействовать на людей, и нет, дело не в его волшебных глазах, с помощью которых он бы легко склонил Беатрис к нужному решению (что я бы никогда не дал ему сделать, это фаталити), а в том, КТО ОН ТАКОЙ. Он рос в семье, где поколениями учили манипулировать другими людьми, держать крепкие связи, подминать под себя судьбу, жизнь и общество. Он только словами может так в узел человека завернуть, что тот сам уже никогда не развяжется. И что он сделал? Ни-ху-я. Драко говорит, что я просто ищу повод повыёбываться и выплеснуть ярость, которая копится после похорон. И это бесит тоже. Конечно, мы ругаемся. — Ты мог бы запросто применить эти свои отточенные навыки по захвату чужих мозгов в заложники, даже не погружая в глаза, потому что люди готовы каждое слово с твоего языка слизывать! — Мне отказали! — Нет! Ты не стал этого делать, потому что побоялся. Побоялся, блять! Трус! О, я знаю, что это слово — триггер. Он знает тоже и мог бы отфильтровать, но предпочитает отдаться ярости. Драко заламывает руки мне за спину и укладывает грудью на кровать. Одной ладонью держит меня за запястья, второй прижимает голову к матрасу. Я упираюсь коленями в основание, пытаюсь устоять ногами на полу, но это пиздец как неприятно — плечи горят, как будто их в жгуты перевязали. Он наклоняется ближе. Телом к телу. Шёпотом рычит мне на ухо. — Перестань орать, — наваливается сверху, чтобы удержать, когда я дёргаюсь. — Я сказал: угомонись. Хочешь, чтобы Гарри прилетел на твои крики? У нас у обоих дыхание сбивается. Он горячий. Я чувствую его вес на себе. Он всё ещё держит мои руки и голову, и эта сила, с которой он на меня давит, уже такая привычная и успокаивающая, что я действительно перестаю трепыхаться. Его методы всегда работают, он меня по кнопке включает и выключает, как свет в комнате — вот почему на него все в службе опеки так молятся, он одним вот таким представлением меня усмиряет. Есть только одно побочное действие: я становлюсь хуже кота под валерьянкой. — А ты хочешь заставить меня кричать по-другому? Он замирает на пару секунд. Потом выдыхает мне на ухо. — Мне даже заставлять тебя не надо — только пальцами пошевелить. — О, неужели демоны из тебя полезли? — Поверь, ты не хочешь с ними встречаться. — Я хочу встретиться с ними уже больше года. Толкаюсь назад и чувствую задницей, что у него стоит. Твою мать. Он сильнее давит меня к кровати. — Драко… — я трусь пахом о матрас и выгибаюсь в пояснице, пока он все ещё держит мои руки за спиной, — хватит дразнить. Знаю, что картина ему нравится. Чувствую, как у него внутри всё горит, и как он дышит всё тяжелее, и как давит на меня грубее. Не останавливаюсь. Похер. Член пульсирует, хотя бы трением о постель пытаюсь себя успокоить, но делается только хуже. — Или отпусти, или сделай, блять, со мной хоть что-нибудь. Не отпускает — только больно кусает меня в шею. Больше от отчаяния, чтобы злость выместить, но это и есть «хоть что-нибудь» — мелочь, которую может себе позволить. Проводит языком влажную дорожку к уху и обжигает шёпотом. — Перестань. Мы здесь не одни. — А если бы были одни? Он молчит. Борется с собой. Драко вечно пытается самого себя наебать: он меня не отпускает, дышит моим запахом, его стояк мне в задницу упирается, в конце концов, и всё равно он держит, держит в клетке своих демонов. А я слишком люблю с ними играть в догонялки. Ëрзаю под ним, трусь об одеяло, в тихих полустонах захожусь, и его от этих звуков и моих попыток кончить без рук под его телом только сильнее распаляет. — Джим, перестань, ты сам себя драконишь. — А ты тогда что делаешь? От его тела к моему разряд тока проходит. Неприятно, аж корёжит. Драко резко меня отпускает и делает два шага назад. Он почти сорвался. В миллиметре. Я упираюсь онемевшими руками в кровать и смеюсь в одеяло. — Трус. И мы падаем в пропасть. Он магией швыряет шкаф на пол, и мы снова возвращаемся к тому, с чего начали. Я ору, что он зассал. Он орёт, что ему отказали. Я ору, что он даже не пытался. Всё по кругу. Я разбиваю графин, вода взрывается на пол, и я хочу резать себя осколками стекла, уже сжимаю один в руке, когда он хватает меня и не даёт полоснуть. Он мог бы дать мне хотя бы ЭТО, хотя бы то, что, как мы оба знаем, поможет обменять душевную боль на физическую. Пытается залезть мне в голову, а я зажмуриваюсь и толкаюсь со словами, что он любит свою работу больше, чем меня, и это тоже триггер, потому что оба мы знаем, что это не так, но сейчас я так хочу его уколоть побольнее, что мне вообще плевать на всё. Я прогоняю его.       Он уходит.             Мы оба слишком гордые. Кое-как обвязав кровоточащую руку куском от старой футболки, я кромсаю свои рисунки, крушу комнату, жгу в мусорном ведре тексты на бумаге и ненавижу Драко за то, что он не сделал того, что должен был сделать. Хватаю старый скетчбук — один из тех, что забрал из дома — рву листы, один за одним, один за одним, и бросаю в огонь, пока на одном из них не останавливаюсь. Замираю. Глажу карандашные линии на бумаге пальцами, провожу по подписанной в правом нижнем углу дате:       16.05.12 Полгода назад. Этот набросок я сделал, когда Гарри в очередной раз оказался у нас дома. Я тогда сидел на лестнице и смотрел на него. Рон Уизли с моим отцом гремели чем-то на кухне, а Гарри сидел в гостиной. Он выглядел чем-то разбитым, уставшим, но всё равно таким неземным, что я не смог сдержаться, нарисовал его наспех. Смотрю сейчас на его лицо в профиль и понимаю, что глупые мои линии не отражают даже на одну тысячную того, как он выглядит на самом деле, но тогда я просто хотел оставить его для себя на бумаге, зафиксировать в памяти, чтобы не потерять. Этот рисунок меня тормозит. Закрываю скетчбук, прячу его подальше в стол, убираю беспорядок. И вот о чём думаю: может, и хорошо, что Драко меня не забрал к себе? Нас обоих бы покромсало сильнее, чем раньше и чем сейчас. Может, судьба сделала мне подарок таким образом?       Святой Гарри Поттер пришёл спасти меня. Блестяще нахуй. Хочу курить. Хочу сбежать. Не знаю пока, куда именно, но, наверное, заскочить к ребятам и взять белого, чтобы меня вырубило глубоко и надолго, потому что слишком много всего чувствую: злость на Драко, злость на отца, злость на себя, но на каждого в цепочке при этом своя, отдельная, особенная ярость. Хватаю рюкзак и спускаюсь вниз. Они сидят в столовой. Драко не ушёл — он здесь, он остался, змей такой, потому что наверняка ведь знал, что я попытаюсь свалить. Бесит, что всё он про меня знает. А я был так зол, что даже не обратил внимание на то, что он до сих пор в доме, хотя чувствую его всегда. Но хуже всего не это. Я вижу их в одной комнате, и меня разрывает. Они развращают меня одним своим видом, они так прекрасны, что я задыхаюсь, меня кроет от них, я на них залипаю, они охуенные, оба, я лечу в них и рассыпаюсь, я хочу смотреть на них, хочу отпечатать их в памяти, хочу нарисовать это, и я нарисую. И куда-то вдруг девается вся моя злость — растворяется, как соль в кипящей воде. Куда там я собирался? Драко приказывает сесть, и я сажусь, потому что когда он говорит таким тоном, у меня колени дрожат. Он курит, а я бы сейчас убил за сигарету, но молчу, потому что взбесится, если попрошу в присутствии Гарри. Драко ждёт от меня извинений за скандал наверху, а я всё ещё не считаю себя виноватым, и я бы ему вдобавок ещё высказал, на самом деле, но прикусываю язык, потому что мы не одни — здесь Гарри, а Гарри про нас ничего не знает. — Прости. — Плохо слышу, — язвит и шипит на меня. Знает, что я терпеть не могу извиняться так же, как он ненавидит объяснять. Я бы с куда большим удовольствием предоставил ему возможность поставить ботинок мне на горло, но нет, он требует СЛОВО, а слова у меня почти платные, однако я готов заплатить, потому что когда он ведёт себя вот так — как властная, корыстная, жадная мразь — я согласен отдать ему все слова в мире, и это он знает тоже. — Прости! Я всё понял, урок усвоен. Он чертит границу. Показательно так, с размахом бродвейского спектакля, с грацией дирижёра, с видом полного контроля над ситуацией ставит меня на место, утверждая, что мы будем видеться только в рамках сеансов — не более того. Рисуется перед Гарри. А я давлю в себе приступ смеха, глядя на это представление. Плевать, что Драко считает Гарри святым и золотым — он ему не доверяет. Никому не доверяет, поэтому мы с ним не более чем колдопсихолог и клиент в стенах этого дома, и Драко специально повторяет это вслух для нас всех. Уже давно мы не в этих ролях — он вьёт из меня верёвки и режет хирургическим скальпелем, а я и рад. Драко залечивает мне руку. Жаль, что палочкой, а не своей НАСТОЯЩЕЙ магией, но я и это понимаю — ещё одна маленькая тайна, о которой Гарри не должен знать, пока мы его не проверим. Драко хранит этот сакральный секрет лишь для нас двоих, он готов за него кромсать, рвать на части, и это заливает в меня столько обожания к его естеству, что в нём впору захлебнуться. В этот момент готов простить ему даже самое суровое наказание. Однако надо бы ещё напомнить Драко (для профилактики обострённых приступов его самолюбования), что это ОН, вообще-то, виноват в том, что я теперь живу у Гарри, мать его, Поттера. 27.11.12 Драко приходит в указанные дни и остаётся чётко на час. Иногда чуть дольше, если Гарри на работе, как сегодня. Ебучая конспирация. Но выбор такой: либо Гриммо, либо его кабинет. В квартире 165 нам обоим пока лучше не зависать. Конечно, я выбираю Гриммо. Сегодня первый раз за всю неделю, когда мы нормально разговариваем. Я соскучился. Он тоже. — Смотрю, ты тут обжился, — Драко проводит рукой по стене в коридоре. — Много наследил, да? — достаю по пути сигарету из пачки и иду наверх. — Прилично. Бирюзовые отпечатки твоих лапок теперь повсюду. Я вообще-то не трогаю стены, но Драко говорит, что следы появляются не только от прикосновений, а ещё и от длительного присутствия человека в помещении. От меня, конечно, нет таких красивых золотых рек, как от Гарри, потому что во мне и магии нет, зато мои отпечатки, в отличие от следов маглов, блестят и переливаются. Думаю, так у всех сквибов. Хотя Драко говорит, что не у всех. Чем комфортнее и расслабленнее себя чувствуешь, тем больше следов оставляешь. Так что да, мне и правда лучше в этих стенах. Они… странные. Немного пугают, но как будто лечат перебитую мою душу. Забавно, что у каждого человека свой цвет. У Драко — жидкое серебро с отблесками бензина. Чертовски красиво. У отца был жёлто-зелёный. Драко вырывает у меня сигарету, едва успеваю прикурить. Забирает себе и затягивается, обгоняя меня на лестнице и шагая впереди. — Ты бросаешь курить, забыл? — поддевает нарочно. Он прав: я обещал. Приходится побороть в себе желание достать вторую. Поднимаемся в мою комнату. Драко превращает лист бумаги с моего стола в пепельницу одним красивым движением руки (обожаю, когда он колдует) и садится на кровать. — Ты не помнишь, куда я положил блокнот с записями сеансов с Джейн Фишер? Нигде не могу его найти, а у меня с ней завтра встреча. — Вообще-то, ты мне его отдал. И я пока не дочитал. — Значит, позже дочитаешь. Мне с этим ещё работать. Я достаю блокнот из ящика стола и бросаю ему на колени. У Драко под каждого клиента отдельный, и иногда он разрешает мне изучать особенно интересные. У Джейн занятная история с сестрой, которая душила её скакалкой в глубоком детстве, а потом снимала синяки магией, чтобы малявка не могла доказать ничего родителям. Я использую заметки Драко, чтобы набираться таким образом побочного опыта, учиться, собирать истории в своей голове, а позже использовать их на бумаге, уже в своих текстах. Он не против моего любопытства, хотя когда-то ворчал, что это нарушает этический кодекс. Как будто только это, блять, его нарушает. — Отдай потом, — прошу я, потому что там ещё много интересного наверняка. — Если будешь себя хорошо вести с Гарри, — кривится Драко, затягиваясь моей сигаретой. Специально ещё и насмехается в этот момент. — Как у вас дела, кстати? — Пока тихо и спокойно, — пожимаю плечами и сажусь рядом. Он закидывает руку мне на плечи, и мы откидываемся спинами на стену. — С ним приятно. Он тёплый. Как большой кот. — Да, тигр — тоже кот. — Точно. Забыл, что он тебя уже как-то поцарапал, — кладу руку Драко на грудь и прогуливаюсь пальцами снизу вверх. Он перехватывает моё запястье и крепко сжимает. Больно, я выдаю себя шипением. — И я бы не хотел повторения, Джим. Этот кот в гневе страшнее дементора, не вздумай играть с огнём. Да, это Драко знает не понаслышке — у него вся грудь расписана тонкими линиями шрамов, оставленными на память. Гарри располосовал его в школе проклятием и едва не убил. Драко говорит, что Гарри до сих пор винит себя за содеянное, но это не значит, что он не кинется ещё раз. В конце концов, Всемирный потоп, Страшный Суд и прочие катастрофы были посланы с небес, чтобы очистить грешную землю. Гарри в каком-то смысле когда-то уже очистил Драко, пусть и за малым не лишив жизни. Эти мысли вызывают во мне волну мурашек. — Я его окунул, — Драко вырывает меня в реальность этой фразой. Я вскидываю вверх брови. — Уже? Быстро ты. — Не смог удержаться, — он отпускает моё запястье и переплетает наши пальцы. Я наполняюсь воодушевлением от новости: Драко показал Гарри свои глаза, впечатал в свою магию и наверняка порылся у него в голове. Звучит интригующе. — И как? Он задумчиво смотрит в стену. Тушит окурок в импровизированной пепельнице. — Шестнадцать минут. — Шестнадцать? Вау! Он теперь на втором месте после меня. У меня тридцать семь было в первом путешествии. И это рекорд, да. В первый раз мало кому удаётся выдержать больше десяти минут. — Он продержался бы дольше — я сам его выпустил. — Что? — разочарованно закатываю глаза. — Почему? — Он очень легко открылся. Прямо по щелчку. Мог бы зависнуть там на целый час. — Я думал, он будет сопротивляться. — Я тоже. Странно, да? — Ты ведь говорил, что у Гарри ПТСР? Может, его войной так шарахнуло? Или собственная смерть смахнула переключатель. — Нет. Тогда было бы больно и страшно, тревожка бы накатила. Ему не было страшно — он поплыл так запросто, как будто всю жизнь это делал. Запаниковал только когда я его отпустил уже. Я хмурюсь от этой информации. — Это напоминает… — Тебя, — кивает Драко. — Это напоминает тебя. Ты пошёл в первый раз с такой же лёгкостью. А ведь тогда я тоже думал, что ты будешь брыкаться и строить вокруг своего подсознания стены. Ты не подпускал к себе ни одного колдопсихолога, ни одного воспитателя, ни одного учителя… — Кроме мистера Пристли и Реджи, — уточняю. — Да, кроме них, — он машет рукой. — Но не так близко всё равно, как меня. Судя по записям в твоём деле, я был уверен, что мы пободаемся плотно. Но ты меня впустил. И мы плавали полчаса. Помнишь? — Тридцать семь минут. Конечно, я помню! Какого хрена ты это озвучиваешь? — Прости, я пытаюсь разобраться. — Думаешь об меня? — Да. Можно ещё? — Ой, боже, — я вздыхаю, понимая, что нынче мне отводится роль проводника, а Драко тяжело вести — я его и в нормальном состоянии еле вывожу, чего уж. Привычка у него такая: думать об меня, когда вопрос особенно трудный или когда просто лень напрягаться. — Ладно, погнали. Почему я так легко пошёл за тобой? — Мы это разбирали. Я тебе понравился. Твоя влажная фантазия. Я пихаю его локтем в бок. — Дело не только во внешности было, придурок. — Да, не только в ней, знаю. — Хотя это тоже. — Это тоже. Я вздыхаю снова. Ненавижу, когда он вот так берёт и повторяет мои же слова с моей же интонацией. Но знаю, что сейчас в его голове происходит: он опускается. Ступенька за ступенькой. Вниз. Сейчас он на втором, и я надеюсь, что не пойдёт дальше. — Ты меня удивил, — продолжаю распутывать клубок его мыслей. — Ты был как диковинная загадка, которую хочется решить. — Хочется решить… Нет, Джим, это не то! Это всё я знаю. Невыносимо. У меня всегда плохо это получается. Напрягаю мозг, пытаюсь придумать что-то получше очевидной ерунды, которая не работает. В итоге бросаю первое, что пришло на язык. — Что у нас с Гарри общего? — Что у вас с Гарри общего? — он всё смотрит в стену. Потом поворачивает ко мне голову. Потом только переводит глаза. Они сверкают на меня золотом. Он вернулся. — Умница. Я выгибаю бровь, ожидая пояснений, потому что обычно Драко сразу делится тем, что находит. Он опускает взгляд на свои руки. Крутит ладони, сжимает и разжимает пальцы. — Вот что у вас общее. — Ты пояснишь, что именно, или нет? Он только мягко улыбается. — Дай лапку. Протягиваю ему руку. Он гладит тыльную сторону моей ладони, рисует спирали и линии. Потом поднимает к лицу и целует костяшки моих пальцев. Так нежно, что даже грустно. Отрывает мою руку от своих губ, кладёт себе на колени и бережно сжимает. Смотрит на меня так, что мурашки лижут позвоночник. И спрашивает: — Хочешь поиграть?       Ëбаный.                         Ты.                                     Нахуй. — С Гарри? Прикалываешься? — Да или нет? Это… чёрт, это пахнет самоубийством, но он сам предложил. Переплетаю наши пальцы. — Да. 28.11.12 Оказывается, я боюсь домовиков. Вообще в шоке с того, что у волшебников есть типа… рабы? Ужасно. На дворе 2012, люди летают в космос, а у магов рабы. Гарри мне объясняет, что я выбираю не совсем верное слово, потому что домовые эльфы на самом деле видят целью своей жизни служение волшебникам, в этом их суть, но я спрашиваю: «А был ли у них выбор?». Просто так уж сложилось исторически, а дальше генетическая память сделала всё за них, и теперь они уже не знают, как жить иначе. Гарри говорит, я бы сошёлся в этом вопросе с Гермионой. Но дело не в этом. Я, оказывается, мнительный, потому что не могу смириться с мыслью, что еду нам готовит какой-то злобный дед ростом мне едва по пояс. Да и вот этот Кикимер пугает меня в особенности: вечно хмурый, что-то бубнит себе под нос, точно гном Ворчун из сказки про Белоснежку. У нас домовика не было, у Драко в квартире тоже нет, хотя в Мэноре у них есть, конечно, но я там бывал всего раз. Боже, КАКОЙ раз… Не вспоминай. В общем, я прошу Гарри обходиться как-то по-минимуму помощью этого старикашки, который ещё и тыкает при любом удобном случае, что я сквиб (не обидно, я привык, давно не парит, но сам факт). И Гарри соглашается. Мы с ним готовим ужин, и у него чертовски хорошо получается. Он рассказывает о своей жизни у маглов — у нас, оказывается, много общего, потому что и у него детство было далеко не сладким королевством из сказки для девочек. Он жил под лестницей, чёрт возьми! Его тоже били, морили голодом, наказывали по поводу и без. А я ещё думал, что пьющий отец — это дерьмово. У меня хотя бы своя комната была. Гарри реально золотой. Он весь светится, как ночник, разгоняющий кошмары в самый тёмный час ночи, греет меня теплом батарей, приятно трещит в ушах камином. Он пахнет всё тем же древесно-пряным и горячим, что мы разгадали с Драко: кленовый сироп, карамельный попкорн, корешки книг, хвойный лес, обжигающий глинтвейн, крепкий табак, мускус, кожа и секс. Я вдыхаю его запах, когда мы сидим рядом на диване в гостиной, когда вместе готовим на кухне, когда садимся в его машину, когда он треплет меня по волосам, и во мне вибрируют и мерцают огнями города, и я хочу кричать от того, какой он охуенный, но заталкиваю это в себя поглубже, даже не намекаю, потому что теперь сам вижу то, что сказал Драко: Гарри всё равно не поверит. Он считает себя совершенно обычным. Идиот. Боже, какой же придурок. «Обычный» Как же. Он покупает мне новые кроссовки. Я люблю свои Джорданы, их мне отец подарил, но вот эти новые Кортезы прямо из коробки пахнут свежей кожей и обёрточной бумагой, и я не могу поверить своему счастью. И дело вовсе не в подарке — для Гарри это мелочь, я по глазам вижу, что он бы завалил меня дарами, если бы не знал, что меня это скорей обидит, чем порадует (и прав ведь), — дело в его отношении ко мне. Он не прячет меня в стеклянную банку, не льёт на меня вёдра жалости, не пытает вопросами об отце и не делает вид, будто я хрустальный — так вёл бы себя кто угодно другой, к кому я попал бы под опеку (кроме Драко), но не Гарри. И я ношу эти Кортезы как символ новой жизни, по которой теперь шагаю, пусть и неуверенно. У меня в принципе редко появляется новая одежда, я не фанат шмоток, да и денег у нас на них особо никогда не было (были, но отец спускал в основном на бухло), а те, что я сам зарабатываю, уходят на другое. На другое. Ха. Блять, вообще-то на универ надо откладывать. Я никогда не закрываю дверь в свою комнату, потому что надеюсь: он войдёт в неё. Я люблю, когда он смотрит, как я пишу, рисую или читаю. Чувствую, как он обливает меня своей магией, как он на мне залипает, и теку, плескаюсь ручьём под его малахитовыми глазами, стараюсь держаться в поле его зрения, чтобы он одарил меня снова парой новых случайных взглядов или вот так потрепал по волосам. Я для него, наверное, кто-то вроде диковинной зверушки. Мне всё ещё странно в его доме. Здесь повсюду его запах, отпечатки его пальцев и силы, его вещи, и всё это искрится, словно наэлектризованное: коснёшься — жахнет током и отшвырнёт к стене, ударит о неё лопатками больно и заставит корчиться в муках. Поэтому я почти ничего не трогаю, а если и приходится трогать, то делаю это с осторожностью. Но со временем привыкаю. Его следы затаптываются моими, его отпечатки пальцев мешаются с моими, его вещи отчего-то становятся моими вещами, и я не знаю, что меня сводит с ума больше: сам факт, что это происходит, или факт того, что он это не просто позволяет — он этому РАД. И я вдруг ловлю себя на мысли, что он был одинок в этом доме.             Это не он меня спас.             Это я его спасаю. От пустых молчаливых стен, от памяти о войне, от серости вечеров, от разговоров со стаканом виски. Он так долго был здесь один, что теперь, когда я дышу, живу и звучу в этом доме, он с облегчением выдыхает. Мне становится от этого осознания тоскливо, я смотрю на него со сжимающимся сердцем, и — о ужас — мне его жалко. Я не хочу к нему это чувствовать, но чувствую, и это меня убивает, меня от этого тошнит, потому что это невиданно, ненормально, чтобы Бог считал себя мышью. Я ставлю себе за цель вернуть его к жизни. Он достоин ЖИТЬ. Он должен светить, гореть, быть снами нашими, учить нас ходить по воде, быть радужными всполохами в небе после дождя, и я так хочу ему вернуть всё то, что он где-то то ли растерял, то ли и не обретал никогда, потому что он слепой — он смотрит в зеркало и не видит красоты своей, достойной тысячи лебединых песен, и я мысленно клянусь написать ему как минимум одну, потому что он ДОСТОИН, чёрт возьми. Мы говорим. С каждым днём всё больше. Я открываюсь и не могу захлопнуться. Знаю, что это плохо, что всё сильнее к нему привязываюсь, но не могу ударить себя по губам, потому что мне так ХОЧЕТСЯ с ним говорить. Мне нравится, что он не пытается подбирать слова — честный, распахнутый настежь. И с ним интересно, и у нас как-то всегда сами собой находятся темы, а если хочется помолчать, то в этом молчании нет натянутости, потому что мы друг друга как будто чувствуем и точно знаем, когда хотим просто посидеть в тишине. Он покупает себе плеер и просит накачать туда песен, и я собираю то, что ему точно понравится, продолжая удивляться тому, как много и здесь у нас общего. Но бывают моменты, когда мне плохо рядом с ним.

Моменты, когда я хочу его поцеловать.

29.11.12 Драко всё-таки заставляет меня поговорить об отце. Прошло больше недели со дня его смерти, и мы должны это сделать, хотя я, конечно, сильно сопротивляюсь. Не хочу об этом писать, потому что он меня потрошит своими глазами, заставляя вспомнить все самые хорошие моменты, которые у нас с отцом были — достаёт воспоминания из моей головы, как фрукты с ветки срывает, и давит в своих пальцах, брызгая мне в глаза кислым соком. Так это ещё и на втором этаже моего подсознания, где всё усиливается в сотню раз, и я так ору, что едва на третий не проваливаюсь — Драко меня в последний момент удерживает. Ужасно. Под конец я уже бьюсь на полу в слезах, умоляя, чтобы он отпустил меня. Когда Драко уходит, закрываюсь в своей комнате, пишу вот это всё, слушаю Сплин и хочу сдохнуть. Гарри сегодня где-то носит допоздна, и я с трудом борюсь с желанием сбежать из дома. Ограничусь, пожалуй, тем, что закину в себя двойную дозу нейролептиков и вырублюсь. Хочу просто вырубиться.

декабрь 2012

03.12.12 В декабре будет куча контрольных перед рождественскими каникулами — смогу нормально заработать на помощи тупоголовым придуркам, которые не умеют пользоваться собственными мозгами. Это хорошо, но до Рождества осталось меньше трёх недель (мало), а у меня есть люди, которым хочется сделать подарки. Нужно что-то обалденное для Драко. А ещё что-то приятное для Гарри. Он уже дал мне куда больше, чем крышу над головой, и я планирую отплатить звонкой монетой. Поэтому нужно больше бабок, одних домашек и контрольных точно не хватит. Много ли у подростка вариков быстро заработать? А у сквиба с двумя условками? Что ж, у меня всегда есть варики. Баркли и его пацаны, конечно, предупреждали, чтобы я не барыжил в школе, но моё желание поднять капусты куда сильнее, чем страх перед какими-то ушлёпками из Тринити. Да и что, если не это? Нет, есть, конечно, ещё одно решение, но то самый край — Драко выходит из себя (буквально выходит), когда я меняю тело на евро, так что остаётся торговать чем попроще. После школы на автобусе еду к Дамьену (Гарри даёт мне деньги на такси, но я же не дурак, чтобы прокатывать бабло таким образом). Стучусь к нему домой и прошу пойти на сделку. Дамьен обычно только своим бегункам по таким условиям даёт, а я уже давно не в их рядах, но язык подвешен, и мы с ним до сих пор в хороших, так что он соглашается отсыпать с возможностью отдать бабки позже, вместе с прибылью. На таком договорняке процент у него выше, но у меня сейчас нет вообще нихрена, чтобы сразу выкупить, так что и это уже хорошо. Беру травы и колёс, довольный, что нормально подниму к Рождеству, и еду на автобусе домой. Домой. В ахуе, что ЭТО теперь ТАК называется. 04.12.12 Гарри уболтал господина колдопсихолога на совместный ужин с Роном и Гермионой. Я весь вечер залипаю на Драко, слушаю его голос и не могу понять, с чего мне вдруг так везёт. Когда-то мы часто встречались вне сеансов, но в последнее время я не мог уболтать его на это, а Гарри удалось всего за пару недель. Понимаю, конечно, что дело в их общем прошлом и в том, как Драко к нему относится, но всё равно немного ревную, хотя, в целом, в экстазе едва ли не бьюсь. Рон притащил прикольную настолку — мы вместе играем, мне нравится. И весь этот вечер такой сверкающий, тёплый, добрый, как будто совсем не моя жизнь. Я смотрю на Гермиону и думаю, что вот у неё, должно быть, такое детство и было, и такое же она дарит сейчас своим детям, и мне, честно, завидно, потому что я никогда не играл с отцом в настолки, и с его друзьями мы вот так не сидели, ещё и чтобы никто не был в говно. Но жизнь не любит, когда я счастлив. Я её понимаю: я бы и сам себе по ебалу хлопнул. Когда боль прошибает меня по рукам и заставляет биться в конвульсиях, не удивляюсь — давно привык. Фибромиалгия душит меня с детства: приступы происходят обычно раз в неделю-две, но иногда чаще, особенно если я на стрессе. Врачи до сих пор не умеют это лечить, и всё, что остаётся — снижать симптомы и глушить боль таблетками или зельями. Однако это мой первый приступ перед Гарри. Стыдно. Мне всегда стыдно за эту хуйню — и в школе, и в людных местах, и перед отцом, и перед Драко было когда-то стыдно, но вот к нему я уже привык, потому что Драко — благодарен ему за это — никогда не видит во мне какого-то больного и неполноценного, в отличие от всех остальных, кто случайно может оказаться рядом. И я всегда так счастлив даже, потому что в эти моменты он меня касается своими руками, смотрит мне в глаза, забирает мою боль, и это даже чем-то похоже на наши игры, и я от приступов в каком-то смысле научился кайфовать, потому что впервые за всю жизнь издевательств болезнь подарила мне что-то хорошее. Драко читает мне Маяковского, чтобы успокоить. Я готов кончить, когда он читает по-русски. У него охуенный русский. Я умру без него. Я умру за него. Впрочем, я за него ведь уже умирал. Тогда было жаль, что он меня вытащил. Ему пришлось пройти через Ад, чтобы я дышал. Нет, не хочу об этом думать. Каждый раз тошно. Каждый раз хочется задушить себя в чувстве вины. 05.12.12 День. Натуральное. Дерьмо. Баркли и Стюарт спалили, что я толкаю. Не успел и трети двинуть! Попиздились, естественно, и они забрали у меня товар — всё, что было при себе. Дома ещё осталось, но я больше не могу банчить в школе, потому что эти уёбки пообещали сдать меня директору и копам. СУКА! Ещё и Баркли добавил назло: — Нашёл себе богатого папочку и теперь заглатываешь ему по самые гланды. Думаешь, он тебя защитит? Честно? Я не против заглотить у этого богатого папочки. Но они не имеют права открывать свои рты в его сторону. Так что дело такое: я бью не за себя — я бью за Гарри. Ебашу их обоих, но тут прискакивают на шум ещё обмудки — там и Дейли, и Шиллер, и Прэтт, и если с двумя я справился, то против пятерых я уже мало что могу сделать. Они валят меня на землю, забирают товар, напихивают в рот земли и бьют ногами. Пидоры. Говорят, что я отправляюсь к своему отцу, если не перестану путаться у них под ногами и толкать в Тринити. Это злит пиздец, потому что нет ничего тупее, чем пытаться унизить человека вещами, на которые он повлиять не в состоянии. Типа: да, мой отец умер. И чё? Посмеёмся, когда ваши подохнут. Они тащат меня в школу, в туалет. Смывают в слив всё, что у меня было из веса, а потом и меня в холодной воде головой купают. Конечно, впятером-то легко. А я ведь Дамьену денег должен! Учитывая, что сегодня ещё и лишился прилично веса и таблеток, потому что стояло аж три сделки, вообще нахуй в минусе. Дамьен меня ёбнет. Без шуток, в смысле — мы в хороших, но он не прощает такого говна. Нужно срочно намутить бабок. Они бросают меня на полу в толчке, а сами сваливают на занятия под гнусный ржач. Ничего, ещё отыграюсь. Стоит только им наткнуться на меня не толпой, вспомнят, как каша дома пахнет. Я весь мокрый и грязный. Умываюсь, полощу рот раз тридцать, стягиваю с себя пиджак, треплю волосы. Рубашка в пятнах земли, да и брюки тоже. Лицо перебитое. Мда, день дерьмо. Урок идёт — в школе тихо, как в гробу. Выхожу из туалета и тут же торможу, потому что в конце коридора вижу тёмный силуэт, который узнаю моментально: эти угольные волосы ниже лопаток и худые, длинные, как рельсы в метро, ноги узнаю где угодно. Ох, ну ёб твою мать, тебя только тут не хватало… Не заметила меня. Она заходит в женский туалет, и я думаю, какого хера вообще делает в Тринити. Тяжело вздыхаю, иду до конца коридора, покупаю бутылку простой воды в автомате и возвращаюсь. Толкаю дверь в туалет для девочек. Не парюсь, даже если тут кто-то ещё будет, но никого и нет. Тихо шагаю по плитке и слышу, как она блюёт в закрытой кабинке. Прислоняюсь спиной к стене, скрещиваю руки на груди и жду, параллельно морщась от тошнотворных (буквально) звуков. Не удивляюсь нихрена, конечно, потому что перемена на обед была долгой. Наконец, она заканчивает. В бачке шумит вода, щёлкает замок кабинки. Она выходит и замирает, глядя на меня широко раскрытыми карими глазами с чёрными стрелками. — Ëбаный в рот, Кэрролл. — Привет, принцесса. Зои Андерсон. Улучшенная и прокачанная версия девочки из фильма «Звонок»: бледная и худая, как смерть, с длинными угольными волосами — такими прямыми, будто их утюгом прямо на гладильной доске обработали, с острыми скулами, хмурыми бровями и кошачьим взглядом. Нереально красивая — не только среди моих одноклассниц, а вообще из всех девок, кого я знаю. Только она может свалить с урока, чтобы проблеваться в туалете. Зои подходит к раковине, включает воду и полощет рот. Когда заканчивает, я открываю бутылку и протягиваю ей. Она берёт и выгибает бровь, оглядывая меня с ног до головы. Знаю, как выгляжу, но не ей предъявлять мне за грязь на одежде и кровоподтёки на лице. — Ты в порядке? — Я похож на человека, у которого всё в порядке? Она смеётся в кулак. Делает пару больших глотков из бутылки. — Да, прости, видок у тебя так себе. Баркли, да? — Какая разница… — Хочешь, я ему пальцы сломаю? Это пробивает на улыбку. Я скучал по этой девке. — Что ты вообще здесь делаешь? — Прилетела вчера вечером. — Как прошло? — Китайцы невыносимы, как всегда, — она пожимает острыми плечами под форменным пиджаком Тринити. У Зои богатые предки, которые ещё в десять лет отдали дочь в модельное, да там ей самое место, вот только индустрия заставляет её пропускать занятия (то в Китае она зависает на съёмках, то в Корее, то тут, в Лондоне, на показах гуляет) и сильно сомневаться в себе — самооценка ниже плинтуса, булимия, антидепрессанты с водкой, трава, гашиш, кокаин. Она была в Китае последние недели три, и я не видел её утром, поэтому сейчас так удивляюсь. Даже не нашла меня, чтобы сообщить о появлении. — Я рад, что ты вернулась, принцесса. — Я рада вернуться, — она опускается почти до шёпота. — Соболезную о твоём отце. Как ты? Я пожимаю плечами, засовываю руки в карманы брюк и отвожу взгляд. — Всё нормально. Она тихо вздыхает и больше ничего не спрашивает. Мне нравится, что мы до сих пор вот в таких отношениях, совсем не натужных. Всё-таки мы встречались в прошлом году, пусть и недолго — всего пару месяцев, да и никогда не трахались, но кто вообще может дружить с бывшей? Мне повезло. Мы были классной парой, на нас вся школа смотрела. Я её на руках носил, портреты её рисовал, стихи ей писал, через балкон, как Ромео к Джульетте, в комнату лез по ночам, покупал ей эклеры и тёмно-красные, почти чёрные розы. И не мог счастью своему поверить, что вот такая, как она — прекрасная, как древнегреческая нимфа — снизошла до меня, простого пацана с района. Пока не встретил Драко и не влюбился по-настоящему. Мы с Зои ещё какое-то время мутили, но всё становилось сложнее. Я погружался в Драко, Драко дьявольски ревновал, Зои бесилась, мы все ругались, и мне самому стало невыносимо её обманывать, так что мы расстались, но решили остаться друзьями — её идея. Хорошо, что так. Я ей до сих пор нравлюсь, это очевидно. Хотя никогда не понимал, почему она меня выбрала — такие птички слишком уж высоко летают и с такими отбросами обычно не водятся, но Зои во всём особенная. — Ты опять за старое? — киваю на кабинку. — Привычка, — пожимает плечами. — Ты не хочешь меня обнять хоть, придурок? — Я мокрый. — Похуй. Я скучала. С улыбкой прижимаю её к себе. От неё так знакомо пахнет Ниной Риччи: яблоки, лимоны, пионы и шоколадные конфеты. И сигареты, конечно. Обалденная девчонка. В другой жизни я бы её никогда не бросил, мы бы вместе были до гробовой доски. В этой жизни… в этой жизни мне тоскливо смотреть на неё, потому что я продал душу за встречи с властным ублюдком, который называет меня «солнышко». — Хочешь сбежать? — предлагает. Я соглашаюсь. Всё равно в таком виде в школе делать особо нечего. Вспоминаю ебучего Майкла Баркли. В отместку вытаскиваю у него из шкафчика тридцатку и второй мобильник. На какой хуй ему два? Один приставить к уху, второй к жопе, и проверить, как связь? Зои стоит на стрёме, пока взламываю. Потом мы дожидаемся звонка с урока и хватаем Зигги (спрашивает, чего это я такой грязный и мокрый). Говорю, что у меня для него хорошие новости. Мы до сих пор дружим. Из всех дебилов из Тринити он самый адекватный, потому что, как я и, вышел не из золотой пизды, а пробился мозгами, хотя в последнее время сдаёт позиции — его жрёт клей и гашиш. Мы с ним как сошлись на этом, так и стоим. Ну, разве что клей я не уважаю — потом блюёшь дальше, чем видишь. Сбегаем из Тринити втроём, сдаем трубу Баркли в ломбард неподалёку от Финсбери, а на вырученные бабки берём травы и скуриваем её в глубине парка, где людей нет. Впервые я попробовал в тринадцать лет — мы нюхали клей вместе с Зигги. Потом тестировали ещё газ, но я сразу как-то понял, что это не моя тема. Потом трава. Гашиш. Гаш вообще для многих мостик — начинаешь с него, а потом хочешь перейти на чего посерьёзнее. Не знаю, почему он, но среди моих знакомых процентов восемьдесят тех, кто именно с него пошёл. Уже дальше — лсд, мескалин, амфетамин, кокаин, грибы… Больше всего мне всегда заходили колёса, наверное, потому что привык их с детства глотать и легко было прыгнуть. Мои вены лишились девственности в четырнадцать. С тех пор я то слезаю, то сажусь обратно, но, в целом, могу подолгу обходиться без допинга, да и вообще, если бы захотел, соскочил бы запросто. Просто не хочу. Да потому что жизнь иногда такое лютое дерьмо, что как минимум без ракеты её вывозить сложно. Сидим на скамейке, Зои ест свои любимые эклеры, облизывает пальцы от крема. Обожает их, хотя потом всегда блюёт — надеюсь, сегодня без этого обойдёмся (слежу, чтобы она не решила вдруг съебаться куда-нибудь в кусты или внезапно свалить на поиски туалета). Рассказываю им про ситуацию сегодняшнюю, и они всерьёз вникают — мне нравится, что с ними можно таким поделиться, потому что делюсь обычно разве что с ребятами из Хогвартса, но они сейчас далеко, а мне нужно поговорить с кем-то, кто поймёт. — Это дерьмово, Джим, но не безвыходно. Возьми у своего драгоценного Гарри, — предлагает Зигги. — Гонишь? Нет. — Почему? Думаешь, спалит? Нет, не думаю. Гарри бы вряд ли спалил — я знаю, где и как можно взять незаметно. Старая привычка отмечать такое — я всегда знал, где у отца заначка, и даже знаю, где у Драко лежит, но НЕТ. Я не возьму у Гарри. Никогда. Принципиально. Придётся идти в Финсбери-парк или на Паддингтон. Или к Кайлу. Не знаю, что хуже — все варианты так себе, потому что заглатывать члены всяких обмудков никогда не бывает приятно, а с Кайлом минетом дело не ограничивается. Зато это быстрые деньги и более безопасные, чем торговля. Выбора как будто нет. — Просто не буду я у него брать. Точка. — Гарри? Это твой опекун? Тот шикарный мужчина на чёрном гелендвагене? — улыбается Зои, выдыхая сигаретный дым мне в лицо. — Ты его видела? — Боже, Джим, его вся школа видела. Трудно не заметить. Он горяч, — она мечтательно закатывает глаза. — Прекрати. Это… просто Гарри. — «Просто Гарри», — передразнивает принцесса. — На чёрном гелике. С такими мышцами, что на его руках можно подтягиваться, и с таким лицом, что его хочется сожрать. — Когда выпущусь из школы, клянусь, куплю себе гелик, чтобы в него птички залетали, — вздыхает Зигги и проводит рукой по короткому ёжику тёмных волос. — Зигги, малыш, птички охотнее бы залетали на твоё красивое лицо хоть сейчас, если бы от него не воняло клеем, — пихает его локтем Зои. — Хули ты ржёшь, Кэрролл? — бурчит на меня Зигги. А я и правда не могу остановиться угарать. Да, я скучал по Зои Андерсон. В итоге Зигги говорит, что я могу на него рассчитывать, если понадобится помощь с Дамьеном. Надеюсь, не понадобится, но благодарю за это. Ещё пару часов тусим втроём, потом расходимся. Возвращаюсь домой и сжираю полхолодильника — к счастью, Гарри сегодня на работе задерживается, и я могу подняться в свою комнату до того, как он спалит мои глаза-вишни. Однако он всё равно палит, что я подрался, когда возвращается. Ещё бы: пирсингу пизда, там бровь в мясо, фингал ещё вокруг глаза, губы кровят, по челюсти прилетело. Он смотрит на меня и рычит: — Руки. Я показываю костяшки — доказательство, что отбивался. И он говорит: — Кто? Охуеть, я хочу встать перед ним на колени. Я готов клясться ему в вечной преданности за то, что он не начинает меня поучать, а разделяет со мной злость. Он принимает. Это первый на свете человек, который одобряет ВОТ ТАКОЕ моё решение. Это первый на свете человек, который считает, что я имею право бить, кусать и давать сдачи. И я чувствую себя так, будто кто-то, наконец, сказал, что я не сумасшедший, ведь все до этого твердили, будто я псих, и мир мой выдуманный и нарисованный, а он заявился и сказал: «Оставьте его в покое, он нормальный, он мой».       Почему он так хорошо меня понимает?       Чем я его заслужил? Он принимает меня всецело, не задаёт даже лишних глупых вопросов вроде «неужели нельзя было решить это без кулаков», потому что он знает — нет, нельзя было, это законы улиц, здесь надо бить, если не хочешь вечно ходить в обсосках. Я искал его всю жизнь. Я писал все свои тексты о нём ещё до того, как встретил. И мне кажется, что я его выдумал, потому что он весь из моей мечты, весь из моих фантазий — это я его создал, я его у себя в голове рисовал, и он воплотился в жизнь, как тульпа. Будь он в самом деле мне отцом или старшим братом, жизнь сложилась бы иначе. Смотрю в него, как в зеркало, и молюсь стать когда-нибудь таким же — я ХОЧУ быть таким же. Красивым, сильным, одарённым властью и уважением, магически наполненным, полным секса до краёв, пустым от страха до дна. Я немного скрашиваю историю для Гарри: говорю, что пацанов было двое, а не пятеро. Ну, я всё-таки Майклу отомстил ведь, да и разукрасил его нормально. Про наркоту, естественно, ни слова. Гарри залечивает мне лицо и руки магией. Окрылённый им, сажусь и бегло рисую по памяти картинку, которую увидел с утра. Эти крепкие мышцы под полами халата, эти невероятные глаза, эти смоляные волосы. Я хотел бы подарить этому рисунку свою кровь, потому что карандаша недостаточно, чтобы накачать его силой, которая есть у Гарри, чтобы показать, как мне хочется ползать в его ногах и скулить, чтобы он на меня наступил, хотя он бы никогда так не сделал — так делает только Драко, он приучил меня к этому ощущению, а Гарри бы поднял меня с колен и поставил рядом с собой, и от этого осознания мне сносит крышу. Я пишу ему стихи. Они не раскрывают всего, что я хочу ему сказать, да и рисунок этот недостаточный, его не хватает, меня не хватает, я ничтожество, бесталанный ублюдок, у меня нет нужных навыков, чтобы сделать это так, как стоило бы сделать, чтобы показать ему всё, что я вижу и чувствую, но я надеюсь, чтобы хотя бы этого хватит, чтобы он отчасти понял, какое божество в глазах моих. В конце концов, я никому такое не показываю и, тем более, не дарю. Я делал так для Драко. Я хочу делать так для Гарри. Я хочу выносить их на бумагу, чтобы оставить для себя, потому что мне страшно, мама, мне так страшно, что я кричу в подушку ночью, впиваюсь зубами в наволочку и вою в пух и перья под тканью, потому что мне страшно, что они исчезнут из моей жизни, что хотя бы один из них от меня откажется. Я этого не переживу, они мне нужны, но я знаю, что люди уходят, я всех хороню или теряю, я их не заслуживаю, они слишком прекрасны, я за них не выплачу долг за всю эту проклятую жизнь, поэтому я хочу их оставить себе хотя бы так. На бумаге. У меня в альбоме для скетчей уже десятки портретов Гарри. Некоторые я рву и сжигаю, потому что они недостойны его, они и близко с ним рядом не стояли. Их становится всё больше. Скоро их станет почти на треть столько же, сколько портретов Драко. Гарри нравится то, что я сделал. Настолько, что он не может найти для меня слов, и мне вдруг становится стыдно, потому что как ему может нравиться вот это, но ему правда нравится, и он обнимает меня, и я теку в его руках.

Мой капитан.

06.12.12 Драко чувствует. Он чувствует, что меня уже слишком сильно тянет к Гарри — это очевидно, я слишком часто его рисую, в конце концов, и у меня есть белоснежная сова на плече с ВОТ ТАКЕННЫМИ глазами, и она ни одного микродвижения не упустит. А я чувствую, как Драко накрывает. Он лежит на моей кровати, пока я сижу в его ногах и гоняю во рту леденец. Сегодня так: он устал, я даю ему выдохнуть. — Ты на него смотришь, — говорит он и косится на меня, приподнимаясь на локтях. — Это нарушает какой-то закон или чё? — Нет. Но ты знаешь, как ты смотришь, Джек.       Когда он мной недоволен, я Джек из «Повелителя мух».       Когда он хочет меня поцеловать, я «солнышко».       Так уж повелось. Да, я люблю смотреть на людей. Не просто смотреть, типа вот они есть, как диван, тарелка овсянки или голуби на улице, а СМОТРЕТЬ. И слушать. Как они дышат. Как движутся их губы при разговоре. Какое направление выбирают их зрачки. Как у них растут ресницы. Как они хмурятся. Улыбаются. Какие у них привычки. Как шуршит их одежда. Иногда я делаю это быстро, оценивая и впитывая за несколько секунд, но иногда (это редко), когда человек вдруг начинает меня чем-то особенно цеплять, я залипаю. Могу смотреть и слушать часами. Конечно, блять, я залипаю на Гарри. И конечно, блять, Драко это замечает. Этой фишке меня вообще-то научил отец: художник, мракоборец, тревожник, мудак. Но я благодарен. Вот за это — базару нет, реально спасибо. Это помогает в творчестве, у меня в голове целая картотека из людей и их отличительных особенностей. Я могу открывать в этом хранилище ящики, доставать части людей и собирать, как конструктор, а потом использовать полученный результат в рисунках, стихах или прозе, и хер кто догадается, что это вообще-то сборная солянка из моих реальных знакомых, словно человечки Лего: голова волшебника, тело строителя, ноги балерины. Только там же, у меня в копилке, ещё жесты, мимика, голоса, шрамы, травмы, привычки, нервные тики, особенности речи, кинки, пристрастия, триггеры, желания, громкость дыхания, скорость взгляда и ещё дохерища всего. О, я собрал уже столько частей у Гарри… Я его теперь знаю. И продолжаю впитывать в себя. Драко не злится, что я смотрю, просто отмечает факт. И этот факт ему даже нравится, ведь мы уже решили, что будем играть. Мы давно этого не делали, но вот сейчас… думаю, этот случай будет особенным. — Что ты нашёл? — он склоняет голову вбок. Драко я тоже отлично знаю — впитываю его в себя уже больше года, могу в точности угадать его настроение по одному лишь оттенку радужек, по слегка сжатым губам, по привычке сдавливать пальцами виски или закатывать глаза. Он тоже любит смотреть на людей. У нас с Драко общий интерес: это Солнце хочется изучать. Мы исследуем, проводим эксперименты, проверяем рамки дозволенного. Особенно ценной в нашей практике до сих пор была игра с Беатрис из отдела опеки: мы успешно проверили, готова ли она защищать Драко, даже если он признается ей в совращении малолетки (меня то есть), и она заглотила наживку. Когда Драко пришёл к ней с повинной и попросил об увольнении, она удержала его и пообещала молчать в тряпочку. Это была такая большая, сияющая победа, что мы отметили её бутылкой шампанского. Однако ВОТ ТАКОГО уникального, ценного экземпляра в подопытных у нас ещё не было — просто мечта. Я делюсь с ним своими полевыми заметками. — Он облизывает губы, когда задумывается. У него быстрее бьётся сердце, когда он, приходя с работы, откидывается на диванную спинку и закрывает глаза, как будто дом вкачивает в него силу. Он плюётся вспышками магии, когда злится. Его бесит, когда я закрываюсь и не хочу делиться чем-то важным. Он закатывает глаза, когда говорю про тебя. — Он тебя заводит? — Чертовски. Когда мы начнём? — Пока рано — надо ещё прощупать почву. Посмотри на него ещё. Я догадываюсь, что его беспокоит. — Думаешь, он не такой? — улыбаюсь, облизывая чупа-чупс, и ловлю взгляд Драко на своём языке. Это оживляет. Сажусь ему на колени. — Ты боишься его, да? — Да. И тебе тоже стоит. — Ой, да брось. С ним даже ругаться приятно, — вытаскиваю леденец изо рта и отдаю Драко. — Факт. Обожал это в школе, даже скучаю, — он падает головой на подушку, закидывает чупа-чупс себе в рот и кладёт руки мне на бёдра. Мягко гладит. — Попробуй как-нибудь. Он достаёт леденец изо рта, облизывает и подкидывает в воздух. Испаряет магией в полёте, не оставляя и следа. — Я похож на человека, который добровольно спрыгнет с моста? Это с тобой Гарри только словами бросается — мне бы он уже череп о стену пробил. — Неправда, ты ему нравишься. Он на тебя смотрит, как на двойную радугу в небе. Хотя, это твоя заслуга скорей. Ещё немного поплаваете, и он совсем растает. Драко смеётся. Обожаю, когда он смеётся. Он крепче сжимает мои бёдра, смотрит в глаза. — Ты торопишь события. — А чего ждать? Процесс же можно ускорить. Подкинь ему пару картинок и посмотри на реакцию. — Это нечестно, — мотает головой. — Он слишком сильный, я могу случайно зацепить его личность. Да, это проблема. Драко говорит, что каждое погружение с Гарри ощущается странно — он слишком активно идёт на контакт, слишком широко открывает двери, чуть ли не выламывает. — Тогда я сам проверю. — А если нарвёшься? — он хмурится. — Ты разберёшься. — Сучонок мелкий, — теперь уже язвит. — Так что, можно? — я сжимаю его руки, и он резко поднимается, хватая меня под рёбра. — Аккуратно, солнышко. — Сомневаешься во мне? — Боюсь за тебя. Я хищно улыбаюсь. Хочу его поцеловать, но даже не прошу, потому что мне запрещено — Драко боится, что если ещё хоть раз запустит свой язык мне в рот, уже не сможет остановиться, а он не готов к сексу между нами, и я это уважаю. Я люблю его в любом случае, даже если его член никогда не побывает у меня во рту или в заднице, как бы этого ни хотелось, по крайней мере, ОН сам у меня есть. А ещё у меня теперь есть официальное разрешение на проведение психологического эксперимента: гипотеза установлена и сформулирована, осталось провести несколько опытов и тестов, собрать данные и сделать выводы, которые принесу Драко на серебряном подносе. Он проводит руками от моих бёдер к рёбрам, давит и заставляет упасть ему на грудь. Лежу на нём, пока он забирается пальцами мне под толстовку и чертит линии вдоль позвоночника. Я целую его в шею, и он слегка царапает мою кожу ногтями. — Засосов только не оставляй, Джек. — Ты мог бы их не сводить, если бы не нравились, а сам прячешь под воротником. Он шипит, когда я втягиваю его кожу слишком сильно. Хватает меня за подбородок, резко дёргает вверх и кусает в основание шеи. Больно. — Ай! Сделай мне скидку хотя бы! — Не дождёшься, дрянь, — однако его язык противоречит словам, когда он нежно зализывает укус. Драко позволяет себе со мной всё, что угодно, кроме секса и поцелуев в губы. Целовать лицо, шею, руки, да и всё тело? Да. Кусаться? Да. Оставлять следы? Да. Трогать каждый сантиметр? Да. Лапать за задницу или заламывать руки за спину? Запросто. Что угодно.             Кроме того, что я хочу больше всего на свете.             Кроме того, что мы оба хотим до зубного скрежета. Но мне и этого хватает. Лучше, чем ничего, да и Драко много мне даёт и сам много берёт. Просто у него есть дурацкое это убеждение, будто настоящие поцелуи и секс окончательно открутят ему голову. И, может, так оно и будет, только я-то не против, и он это знает, но всё равно не даёт себе полной свободы. Так всегда было. Мы познакомились в августе прошлого года, и уже через месяц начали касаться друг друга так, как не должны по общепринятому мнению касаться взрослый мужчина и подросток. Лично мне на эту хуйню всегда было плевать. Драко — нет, он себя жрал и жрёт до сих пор. Наши сеансы быстро превратились просто во встречи за закрытой дверью, а потом и вышли за пределы кабинета. Мы начали проводить «терапию» в стенах его квартиры и видеться вне установленных опекой часов. Это всегда было между нами. Мы начали спать в одной кровати, когда я сбегал из дома и оставался у него. Мы начали ругаться до битой посуды и синяков, когда я впервые бросил ему в лицо тем, что бывшему Пожирателю смерти как-то стрёмно должно быть играть в праведника. Мы начали кусать, целовать и откровенно лапать друг друга, когда стало мало просто разговоров и осторожных касаний. И далеко не всегда я был инициатором, к слову. Он кладёт ладонь мне на поясницу, пропуская вперёд, когда мы вместе куда-то заходим. Он задевает носком туфли край моих джинсов, когда мы сидим рядом или напротив друг друга, и тянет выше по щиколотке. Он просит дать лапки, когда ему хуёво или когда хочет без слов извиниться передо мной за что-то. Вспоминаю случай, когда мы сидели в рестике. Часто ходили раньше. Драко пиздец молодо выглядит, так что никто даже не задавался вопросом, кто мы друг другу, хотя внимание на нас, конечно, обращали, особенно на него, потому что таких красивых людей надо ещё поискать. Хотя он говорит, что они вообще-то на меня смотрят. Бред, конечно. В общем, мы сидели в рестике, и Драко отошёл куда-то — не помню, то ли в туалет, то ли покурить, да неважно — и ко мне подвалил какой-то пьяный мужик. Вообще он ничего такой был даже, костюм приличный, парфюм дорогой, но реально в дрова. Я с людьми могу легко общий язык находить, когда в хорошем настроении, и тогда был именно такой вечер (ещё бы). В общем, я тому мужику ответил, мы забазарили. И он сел рядом, руку на диван кинул, придвинулся — начал яйца подкатывать, короче. Спрашивал, откуда я такой красивый. Деньги мне предлагал за перепихон. Ладонь мне на колено уложил. Они всегда нас видят и чувствуют, потому что если ты один раз себя продал, те, кто покупает, замечают тебя за версту. Всегда. Вот такая прикольная настройка вселенной. В общем, сидели с этим мужиком, и Драко вернулся. Такой злой, что мне как будто молотком резко в низ живота ударили — не больно, а горячо. Он весь пеной исходил, как больная бешенством псина. Начал орать, чтобы мужик лапы от меня свои убрал. Чуть до драки не дошло — я едва утянул Драко оттуда. Нам тогда пришлось свалить оперативно, потому что люди уже стали на нас явно не как на друзей коситься. А когда мы пришли домой, он вгрызся мне в шею и оставил там засосов штук десять. Даже не свёл — сказал, пусть все знают, что я занят, хотя и не знают, кем. Это не единственный подобный случай, но он почему-то вот вспомнился. Дерьмовый характер Драко даже мне сложно вывозить временами: он копит в себе агрессию и пассивно выливает на людей, плюётся ядом, заворачивает слова в петли сарказма и не стесняется дёргать за триггеры, даже если это человек левый, а со мной так тем более — на мне он вообще пиздец отыгрывается. В общем, давно мы оба привыкли. И я даже не прошу уже почти ни поцелуев, ни секса, потому что он и без того ебёт меня без смазки вот этими своими выкрутасами. И да, мои засосы на своей коже он никогда не сводит. Потому и ходит так часто в водолазке.

…

После «сеанса» едем кататься. Драко делает вид, что сопротивляется, конечно — всё ещё осторожно прощупывает почву, но мы уже играем, а потому показательно ломается дракон совсем недолго. Заскакиваем в супермаркет. Я счастливый стараниями Гарри и Драко. «Лучший способ сделать детей хорошими — сделать их счастливыми» Мы резвимся, как малые дети, катаемся на тележке, стягиваем с полок всякую дрянь, и Гарри даже заставляет Драко открыть рот, когда высыпает на него порцию сладких кукурузных колечек в отделе для завтраков. Гарри сводит с ума, и я понимаю, чего мне самому не хватало, чего не хватало Драко — нам обоим был нужен Гарри Поттер. Он оживил нас, в нашей общей боли стал проблеском света, как луч солнца на рассвете, как золотая линия под приоткрытой дверью. Вот только я замечаю небольшой, но важный нюанс в нашей едва начавшейся игре. То, чего никогда прежде не было. Гарри влияет на Драко, а Драко не может это контролировать. Это опасно, потому что мой дракон слишком уж любит контролировать ВСË НА СВЕТЕ — он вгрызается зубами в это чувство, не умеет его отпускать, а Гарри бьёт ему по икрам и заставляет падать на колени. Впрочем, Драко нравится то, что с ним происходит, хотя никогда в жизни в этом не признается даже себе, ведь этот мистер «я-здесь-главный» рос в семье, где поколениями учили держать лицо, использовать людей, быть холодными и сдержанными, быть чистым репутацией, даже если при этом в душе гной. Так было, пока не появился я, а теперь появился и Гарри, и Драко погружается под воду, мы топим его желание всё контролировать, и он брыкается, но ничего не может сделать. Для меня это двойной эксперимент, на самом деле, потому что я никогда прежде не видел Драко в таком состоянии — это удивляет, щекочет под рёбрами, как будто у меня в груди крошечная змейка, и она извивается, высовывает язык, шипит и пускает мне в кровь яд, но ровно столько, чтобы меня накрыло, а не убило. Короче, в супермаркете мы устраиваем полный бардак, за нами даже охранник гонится с угрозами вызвать копов, но мы вовремя сваливаем — Гарри заставляет бедолагу глотать пыль и запах жжёной резины, когда срывается на гелике с парковки. Все взрослые люди в душе дети. Проблема в том, что большинство из них пытаются казаться серьёзными и душными на какой-то хуй, хотя всем им хочется порой прыгнуть в тележку в супермаркете, насыпать в рот чипсов, залить колой и дать дёру от охраны. И это одна из причин, по которым мне так сильно нравится Гарри: он не пытается кем-то казаться. Он герой войны, спасший Британию от полного пиздеца, он умер за эту страну, а перед этим совершил столько подвигов, что даже за один из них впору бы надеть красный плащ, вытянуть вверх сжатую в кулак руку и возомнить себя Суперменом, а заодно заставить всех вокруг стелить себе ковры и кланяться при встрече, но он этого не делает. Ему просто поебать. Если Гарри Поттер хочет вести себя, как ребёнок, он просто берёт и ведёт себя, как ребёнок, и это не забирает у него ни статус, ни репутацию, ни уважение окружающих. Он есть, а не кажется. Я обожаю его, господи. Дома мы втроём сидим в гостиной, и я весь как будто наполненный доверху колой — вкусный, свежий, газированный. Мы гадаем по книге, и пророчество в «Повелителе Мух» говорит Гарри:       «Если хочете, можете копья брать, а я не буду! Что за радость? Меня всё равно как собаку придётся вести. Ладно, посмейтесь. Очень смешно. То-то тут всё время смеются. А что выходит? Что взрослые скажут? Саймона — убили. А того малыша, с отметиной… Видел его кто?» Я в восторге. Он понравился Голдингу. Его приняла наша с Драко общая, священная, сакральная традиция. Он избранный, посвящённый. Это доказательство верного выбора — мы с Драко не ошиблись, он действительно наш абсолют, мы готовы вознести его на пьедестал и одарить золотыми медалями, кубками и цветами. Не вслух, конечно — Гарри не примет, ведь считает себя обычным, однако мы с Драко молча, но всё-таки коротко переглядываясь, договариваемся нести его тень на руках своих до самого Рая. Есть только одно плохое в этом дне: когда Драко уходит, впервые у меня случается приступ, когда дома только Гарри. Хочу провалиться под землю от стыда. Но его руки тёплые, его слова мягкие, он баюкает меня, нежит, лелеет, и я никогда ни с кем, кроме Драко, не чувствовал себя таким любимым. У меня глаза слезятся от этого чувства, веки горячие, будто я где-то в бане, здесь жарко, и я щурусь, но это так чертовски приятно. Прошу его остаться. Побыть со мной. Хочу, чтобы он был со мной, и хочу быть с ним. С ним так хорошо и спокойно. С ним даже не нужны наркотики, потому что жизнь в его ауре приятная, чистая, свежая, изнеженная комфортом. 07.12.12 Приснился отец. Сидит со мной у нас дома, на кухне. Говорит: «Сын, я тебя не оставил. Я тебя отпустил». Он впервые называет меня сыном. Только вот жаль, что лишь в моей голове. Просыпаюсь с мокрыми глазами. Я впервые плачу во сне. 08.12.12 — Джим, я не пытаюсь быть тебе отцом. Я не заменю его никогда, да и не хочу! Я вообще не хочу быть тебе никаким, блин, родственником. Ни отцом, ни братом… И слава богу. Было бы странно хотеть засосать родственника. Я к Гарри как к опекуну не отношусь от слова «совсем». Я вообще не могу обозвать его ни одним доступным в словаре понятием, потому что Гарри — это Солнце в моём рюкзаке. Но сейчас могу только орать на него, потому что он орёт на меня, и мы иногда просто не можем говорить на спокойных, доводим друг друга едва ли не до нервного срыва. Мы слишком похожи, и нас обоих это вымораживает. А ещё меня до колик в животе бесят его попытки играть в заботливого и ответственного человека, что, может, и работает за пределами этого дома, но со мной точно не прокатит, потому что он делает это скорей из чувства долга какого-то тупого — нихера он мне не должен, я ему не занимал. — Так и не надо тогда надо мной трястись, не надо со мной нянчиться! Не надо! — Я не нянчусь! Я пытаюсь понять! Поговори со мной. Не закрывайся от меня. — У меня есть чёртов психолог. — Я знаю. Это другое. Говорить с людьми — это другое, Джим! Это про отношения между нами. Мы оба проживаем горе, твой отец был мне другом, и я тоже хочу поговорить. — Говори со своими друзьями! — А ты? Ты говоришь об этом со своими друзьями? — Нет. Хочешь знать, почему? Я его ненавидел! Ясно? Мне не-грустно-не-больно-не-жалко! Сам не знаю, враньё ли это или правда. Иногда хочу, чтобы отец был жив, а потом не хочу, потому что эта жизнь лучше. Новая, сытая, чистая, тёплая, другая — она лучше, и я в ней лучше, и ВСË в ней лучше, но всё равно ловлю себя порой: а что если вернуться домой, а отец там, сидит в своём кресле, пьёт свой виски, читает свои газеты, снимает свои ботинки после рабочего дня? Скучаю ли я? Без понятия. Знаю только одно: меня заебало об этом думать. Я НЕ ХОЧУ об этом думать, но почему-то все вокруг считают, что надо. — Джим, он твой отец. — Был. Да. Я знаю. А ты нихрена не знаешь! — Так расскажи мне! Я кричу в потолок и сваливаю. Слышу за спиной, как он бьёт кулаком в стену. Поднимаюсь в свою комнату, громко хлопаю дверью, пинаю шкаф, снова кричу и… торможу. Меня догоняет понимание. Вау. Вау.                               ВАУ. Гарри даже не знает, что только что сделал. Да нет, я не про этот разговор про отца — то хуйня. Гарри только что показал: я могу быть с ним честным, могу от него не прятаться, потому что он сам не прячется. Он реально не считает меня своим приёмным сыном, подопечным или кем там ещё. Он относится ко мне так же, как и я к нему. Он хочет меня узнать. Искренне. 09.12.12 Нашёл кое-что интересное:       обычно на агиматах пишут имена богов, которым надлежит молиться, чтобы получить сокрытую в куске латуни силу. Типа «кормить» их таким образом. Наш (ну, тот, который мы исследуем вместе с Гарри) — одно из немногих исключений, потому что на нём полноценная фраза. И это странно. Если на агиматах принято писать имена, то почему вдруг здесь не оно? Поэтому я вот о чём задумался:                               а что если это не цитата?                               что если Бездна, то есть Abyssus, — это имя Бога? Надо проверить. 10.12.12 Когда Гарри везёт меня в школу, ставлю ему послушать трек, который стал для меня значимым после переезда на Гриммо. Он реагирует на него так, как и должен реагировать: задумывается, кто мой второй волчонок. Раньше я считал, что это Драко, хотя мне и не хотелось в это верить, потому что сопротивлялся и до сих пор сопротивляюсь мысли, будто он может когда-нибудь сдать меня. Сдать нас. Но теперь я думаю иначе.       Что если мой второй волчонок — Гарри? Странно. Надеюсь, ошибаюсь. Гарри вроде не в курсе, что я торчу. Ну, наверное. По крайней мере, мы не говорим об этом, да и сейчас я разве что курю и колёсами по приколу закидываюсь. Кажется, он не замечает. Интересно, что будет, когда узнает? Рано или поздно ведь вскроется. Я уже иду к Тринити, когда за моей спиной Гарри окликает чужой голос. — Эй, Поттер! Птичка напела, что у тебя кое-что наше! Время отдавать долги. Поворачиваюсь и думаю: какие, к чёрту, долги. Но как только вижу этого мужика в мантии, понимаю: речь об агимате. Гарри говорил, что амулет принадлежал чернокнижникам, и они наверняка не оставят пропажу. Так и случается. Они подкараулили нас специально, чтобы забрать своё. Вот только не их это больше нихера. Ублюдок идёт на него, а Гарри смотрит на меня, и я понимаю: ему страшно.

Не за себя.

За меня.

Боже… Хочется рассмеяться. Сказал бы ему, что страх из меня выбили (буквально) до пяти лет, и вот в таких ситуациях я был, пожалуй, даже чаще, чем он сам, но времени на это нет. Однако не ожидаю, что за моей спиной окажется второй чернокнижник — он хватает меня за плечо и тащит к Гарри, пока тычет в шею палочкой. Меня не пугают палочки. Не знаю, наверное, дело в том, что ко мне никогда и не применяли атакующую магию: отец бил руками, на улицах били руками — всё руками, короче. Куда страшней ножи и пистолеты. Так что меня даже не дёргает, когда древко упирается в кожу. — Смотрю, ты у себя на коленках щеночка пригрел, — говорит один из чернокнижников (патлатый ублюдок) Гарри.                   А я хочу поправить: не щеночка.

Волчонка.

И этот волчонок кусается.

Смотрю на Гарри и жду команды. И я знаю, что он знает, что я готов. Я обожаю его за это. Боже, я ОБОЖАЮ его за всё! За то, каким он меня видит, каким равным себе он меня признаёт. Он кивает. И мы отбиваемся. Это быстро. Я даже вижу восторг в глазах Гарри от того, как размазываю этого хера. И я сам в восторге и едва не в оргазме, когда Гарри резкими, отточенным движениями ломает первому лицо: бьёт об асфальт и наглухо выключает, а потом и второго глушит с вертушки. Мужик, выеби меня, пожалуйста, ты слишком хорош. — Вдохни, — говорит, обнимая меня за плечи. А я и так последние несколько секунд не дышу, потому что он такой охуенный, что я забыл, как должны работать лёгкие. Он чувствует меня взрослым. Это и в том, что он даёт мне курить прямо в Министерстве, и в том, что разрешает мне стоять за себя, и в том, что доверяет мне, позволяет самому принимать решения, не гундит, не душит, не поучает, не читает нотации, но ещё и в другом — в том, как он на меня смотрит, как со мной разговаривает. Я в его глазах никогда не ребёнок, не сынок, не подопечный, не мальчишка. Я «малой», но это слово не уменьшает и не принижает меня — оно грубое и достаточно взрослое, чтобы напомнить: он старше, он может защитить, он готов кусать за меня, но он никогда не надо мной. И это никогда не показное, не демонстративное, как любят делать в службе опеки, например: они часто притворяются, будто относятся ко мне как ко взрослому, но это лишь «будто», оно ненастоящее — я вижу это, чую это, и оно воняет гнилой рыбой, как пизда Сэнди Кроткотт, которую поимела половина школы. Мы заскакиваем в отдел мракоборцев, где Гарри рассказывает всё Рону, и этот рыжий мне всё больше нравится, потому что он такой злой и властный, такой безопасный, такой НАШ. Договариваемся с Гарри, что Драко об этом случае не расскажем — меньше знает, крепче спит. Так у нас появляется первая маленькая общая тайна, и от этого под кожей у меня ползут муравьи. Я никогда прежде ничего не скрывал от него — Гарри забирает себе важную и опасную часть меня, даже не спрашивая разрешения. 11.12.12 Теперь я под надзором. Как будто мало было Драко, который капает на мозги, и самого Гарри, который часто перегибает палку, вспоминая об ответственности за меня. Но он же, чёрт возьми, видел, что я могу за себя постоять! Он же знает! Ублюдство. Мы ругаемся на этой почве, естественно. Я обожаю Гарри целиком и полностью, но с той же непреодолимой силой порой его ненавижу. Если мы плывём на корабле, то корабль этот пиратский, на мачте ветер треплет чёрный флаг с черепом, и Гарри капитан жестокий и корыстный — отправляет меня по доске гулять, пока в пучине под ногами раскрывают пасти акулы. Я теряю свои кости в процессе разложения перед ним. В нашем доме появляется Саша. Теперь это мой тюремщик (Гарри просит так не называть). Что ж, стоит отдать Гарри должное: из всех потенциальных хранителей тела моего он выбрал самого оптимально вписывающегося в наш быт и устои. Русский, лысый, здоровый, грубый, хмурый, пульсирующий опасными чёрно-алыми всполохами. Он подходит нам, и мы подходим ему, и он словно ещё один пират на нашем судне — старый, прожжённый жизнью, курит трубку и разговаривает с пёстрым красно-синим попугаем на своём плече, а тот орёт ему: «Пиастры, пиастры!». Однако «мы так близко от виселицы, что шея моя уже коченеет от петли» — меня скоро вздёрнут (и нет, не преувеличение), потому что я должен Дамьену, и долг отдавать надо, а надзор — это палки в колёса (и колёса в унитазе, слитые в канализацию). Я мог бы полюбить и принять Сашу безоговорочно, пустить его в стаю, однако в одном лишь, в одном-единственном свете он видится мне лишним элементом в нашем доме, потому что он не просто классный русский, с которым можно болтать, учиться языку и делиться песнями — он тюремщик, да, и окна тюрьмы моей досками отныне заколочены. Думаю, что делать. Есть пара идей, конечно. Гарри, блин, сам меня вынуждает нарушать правила. В этот день и в школе всё бесит. Мистер Стейнс — страус, который прячет голову не в песок, а в жопу к директору Беллу. Преподаёт у нас живопись и вечно до меня доёбывается, потому что я не готов следовать глупым правилам. Я ебал этих критиков. Я умею в академический рисунок, но он убивает во мне творца — вот что! Малевич, Кандинский — вот кто творил историю, вот кто плевал на типичные правила композиции, предметности, реалистичности и структурности. Стейнс говорит, в моих работах нет смысла, но в чём смысл десятка одинаковых натюрмортов, которые мы малюем на практических занятиях? Груши, вазы, яблоки — под копирку. Сделай фотку, в конце концов, если хочешь подрочить на кувшин в правильной перспективе. Я с двенадцати лет умею все эти их композиции, пропорции, конструктивности и формы, потому что отец меня за них дрочил похлеще, чем этот петух общипанный, но мне скучно в этих рамках, я в них тлею и растрачиваюсь. Поэтому я рисую Стейнсу мёртвых крыс вместо груш, гнилые яблоки вместо спелых, а в кувшин вставляю две птичьих головы. Страусиных, естественно — пусть сородичи пялятся с холста на приятеля. Разумеется, он звереет и вызывает Драко. Опять. Они столько раз показывали господину психологу мои рисунки, будто он сам их не видел. Смешно. Ещё и вечно демонстрируют самые ПРИЯТНЫЕ и даже ПРИЛИЧНЫЕ мои работы. Да, мрачные, но всё-таки это не бензиновые глаза на тарелке, не иглы и таблетки в аквариуме для рыбок, не полчища абстрактных теней, не монстр сонного паралича в окне, не паукообразные создания, не разодранные челюсти и не всё прочее, что я подкидываю Драко в ящик стола, а он в ответ давно уже даже не вздыхает и не дёргается — только сминает в ладонях и иногда заталкивает мне в глотку, хотя иногда даже складирует те, что ему особенно нравятся. Когда Стейнс плюётся и тычет Драко в руки холст с дохлыми крысами и страусиными головами, мой дракон с таким видом кивает, будто он врач, которому показывают рентген больного. Вот только на снимке, который предоставлен ему сегодня, виднеется лишь небольшая трещина в кости, в то время как у тех, что он хранит в столе — открытые переломы, пробитый молотом череп и дыра в груди от бензопилы в придачу. — Зачем ты его доводишь? Ты же можешь написать хоть «Девятый вал», если соберёшься, — он вздыхает и массирует себе виски пальцами, пока мы сидим в кабинете миссис Грин, школьного психолога, которая любезно оставила нас наедине на полчаса, чтобы мой персональный целитель разума мог поставить в школьном деле галочку и успокоить Стейнса проведённой беседой. Формальность. — Это принципиально, Дрэй, — скрещиваю руки на груди и мотаю головой.             Когда он меня бесит, он Дрэй.             Когда я хочу его поцеловать, он Драко.             Так уж повелось. — Твои принципы дорого обойдутся, Джек. Тебе нужен высокий средний балл, и если Стейнс заруинит его, кого будем винить? Начинается. — Да знаю я, блин… — Так и в чём проблема нарисовать ебучий горшок по правилам? — взмахивает рукой и шипит на меня, злющий. — Кувшин, — поправляю с улыбкой, и он цокает языком. Ему-то до пизды горшок там, кувшин, стакан или утка — лишь бы побыстрее свалить из этой вонючей школы. — Иногда ты кажешься мне взрослым, Джек, но сам умело и регулярно напоминаешь, что такой же отбитый подросток-максималист, который не думает о будущем, как и все остальные. — А все взрослые думают о своём будущем, разумеется? — Нет. Но я бы хотел, чтобы ты равнялся на тех, кто получше, а не на помои в выгребной яме. Да, я бы тоже хотел. Но когда речь заходит об искусстве, не могу стерпеть туманно-серой скуки, которую так старательно пытаются мне навязать. В общем, заканчивается этот день тем, что Драко отчитывается о проведённой беседе перед Стейнсом и Беллом, а мне придётся уже дома нарисовать ебучий кувшин с грушами по всем правилам и принести на следующее занятие, иначе господин психолог мне этот холст со страусиными головами по кускам в рот запихает и заставит прожевать. И нет, это не шутка и не преувеличение. 14.12.12 Поскольку торговать в Тринити теперь последнее дело, если не хочу оказаться сплошным разочарованием, которое выперли из школы и сдали копам, приходится идти в поле. Саша как раз сегодня на выходном, а Гарри на работе, и у меня есть все шансы немного поднять. Рождество всё ближе. Я нашёл обалденный подарок для Гарри, но он пиздец дорогой. Позвонил вчера мужику, который выставил куртку из начала девяностых в онлайн-магазин всяких винтажных штук, попросил придержать для меня. Сегодня намереваюсь достать столько, чтобы хватило, а куртка эта стоит, как алмазная, ей богу. Но это прикольно даже: Гарри обалденно одевается, у него есть стиль. Потёртые джинсы с подворотами, кроссы или берцы, футболки часто с надписями и рисунками, поверх которых то небрежно накинутая рубашка, то пёстрая ветровка, то кожаная куртка — всё винтажное, но крутое. Мне особенно нравятся штуки, которые он иногда носит на шее или на запястьях: из бисера, из каучука, из нитей, с крестами или какими-то причудливыми медальонами. Весь он такой прикольный, что хочется поддержать этот образ, как будто он может задержать его в стазисе — вечно молодым, вечно пьяным. Благо, контрольные уже идут, и я, как планировал, зарабатываю на помощи всяким придуркам, но этого всё равно не хватит. Так что после школы заскакиваю домой, хватаю товар и мчу, пока есть время. Правда, перед выходом из комнаты останавливаюсь. Не знаю, кто там снизу, из жерла, меня дёргает, но достаю из скетчбука рисунок со стихотворением на обороте и оставляю на столе. Там строчки с намёком на то, что случилось в Мэноре. И портрет Драко. Лучший из всех, что у меня есть, пожалуй, пусть и сделанный на скорую руку. Мы ведь с Драко решили играть. Это часть игры. Думаю, моему дракону понравится. Идти в поле, то бишь на улицы, не радует, конечно, но из двух зол выбирают меньшее. Немного тяжело барыжить, когда у тебя вес на кармане — ладно трава, но скорость кричит, чтобы я на ней разогнался. Поэтому нормальные дилеры (которые реально занимаются бизнесом, а не залётные бегунки с улиц) сами не употребляют свой же товар — слишком большой риск сорвать и скурить/снюхать/сколоть всё, а голова нужна чистая. Я таких знаю. Я в эту петлю и сам попадал. Ладно, кину на язык одну таблетку. Нет, две. Две нормально — чисто страх смазать, потому что стремновато, если честно (давно в поле не был). Это напоминает первый раз, когда я вышел на улицы — три года назад. Дамьен тогда мне и дал такую возможность, кстати. Я совсем малой был, так что меня за углом всегда караулил кто-то из парней для подстраховки, если вдруг кто надумает пером или дулом угрожать. И угрожали же. Но теперь мне уже не тринадцать, давно уже хожу один. В Тринити безопаснее, чем в Финсбери-парке (я опять тут, потому что вновь изо всех зол выбираю меньшее), конечно — в школе, по крайней мере, нет копов, нет тех дурных джанков, которые готовы пырнуть за дозу, нет других пушеров, которые делят территорию, но… Тринити теперь харам. Так что как есть, хули. Держу в кармане бабочку, оглядываюсь по сторонам, готовый в любой момент дать дёру. Сегодня везёт. Всего две сделки, не густо, зато никто не доебался. Вообще ночью будет самый сок, когда сюда потянется народ, и я мог бы задвинуть ещё — сто процентов — но рисковать нельзя, потому что Гарри меня хватится, особенно когда придёт домой и увидит портрет Драко на моём столе. Хочу посмотреть на его реакцию при этом. Ухожу из парка и думаю про Драко. Неприятные мысли лезут. Я с ними давно свыкся (или так думал), но весь в принципе не совсем в порядке после смерти отца до сих пор, поэтому всё, что происходит между мной и Дрэем сходит лавиной на голову и хоронит под толщей снега. Хочу отлепиться от этого чувства, пытаюсь приструнить сущности в своей голове, а они непослушные. И чем больше я о нём думаю, тем больше кроет. По пути из парка меня шарахает приступ, и я кидаю в себя зелье, хотя обещал Драко поменьше это делать, но сейчас выбора нет: если копы увидят, заподозрят ломку (похоже визуально так-то), скрутят в участок, а там, пусть и выяснят про болячку, найдут на кармане, и мне пизда. Так что извини, Драко, я принимаю. Ну, и не могу уже остановиться, естественно. Меня разгоняет, я кидаю в себя скоростей, потом в каком-то задрипанном магазине беру бутылку водки, шлифую это дело, и меня несёт.                   Да потому что он охуел! С самого первого дня, как мы познакомились, и он очки снял, и я поплыл в его глазах, всё у нас, видите ли, было «неправильно». Ладно, я вляпался — то мои тараканы, но я не виноват, что он вляпался ТОЖЕ. И я не виноват, что он себя не сдерживал, когда мы плавали — он и давал мне надежду, и сам надеялся, и превратил сеансы из профессиональных бесед в разговоры между близкими людьми, и первым начал ко мне прикасаться, и первым предложил мне резаться у него под контролем. А потом вдруг пошёл в отказ, потому что самого себя испугался, да поздно одумался — нас уже закрутило. И меня не бесило бы так, что его парит наша связь, потому что вроде нормально в такой ситуации париться, ведь нас могут спалить, но он ведь попытался расходы мутить! Сейчас уже не пытается, но я знаю: иногда думает об этом. И это бесит, так БЕСИТ, БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТ БЕСИТБЕСИТБЕСИТ! Нахожу себя в его подъезде, короче.       И день уже близится к ночи,             и я не могу собрать собственный мозг                   в подобие слаженных строчек,                         и эксперименты горят —                               я забыл о них прочно,                                     и где-то хоронится гордость моя                                           на эффектах побочных. Стучу в зелёную дверь с номером 165. Открывает. Смотрит. Глаза закатывает. — Пиздец, Джим, ты же обещал. Знаю. Но наркотики — единственное, что помогает мне справиться с ломкой по Драко. Толкаю его в коридор, закрываю дверь ногой, тащу в комнату, утыкаясь носом в ямочку между ключиц, дышу его запахом электрическим, штормовым, грозовым, дождливо-озоновым. Хочу его поцеловать. — Что тебе нужно? Я всё отдам. Я так бесконечно всем этим пьян. Не взрослый, не мудрый, сижу в своих лужах и жду, когда ты затянешь на шее удавку потуже. Расстёгиваю его рубашку и толкаюсь макушкой в подбородок. Он держит меня за плечи. — Что ты сожрал, дрянь? — Можно я тебя сожру? Оттягиваю ворот и кусаю его. Сильно. След останется. Шипит, матом ругается, тянет меня от себя, но как-то не слишком уверенно. — Какого чёрта ты под кайфом? — Во мне ещё пол-литра водки. — Я догадался — несёт с порога. — Давай потрахаемся? Он так тяжело дышит, что я почти физически чувствую, как могу сорвать ему тормоза. А тормоза там будь здоров, крепкие. Трусь о его бёдра и снова кусаю. Он уже даже не матерится — тупо стонет и задыхается. Пальцы слабеют на моих плечах. Честно? Вообще меня устраивает полностью, что мы не трахаемся. Говорю это так, чисто раздраконить (и его, и себя). Я не трогаю тех, кого люблю. Секс — это физическое, чисто покруче, чем подрочить. Духовное — это про другое. И Зои, и Драко для меня — это про духовное, это глубоко. — Прекрати, ради бога. Тон его голоса совершенно противоположен словам. Целую его туда же, куда укусил. — Да, знаю, что я твоя Лолита, а ты сильно умнее и злее Гумберта, но неужели ты не заебался мучиться? — Заткнись, Ло. Тормози. — Что, срываешься? — Да. Грань… — тихо стонет, пока я прикусываю снова, уже нежнее, кожу на его шее. У него руки дрожат. Он сейчас сломается. — Это ты мне или себе? — Нам. Пожалуйста, солнышко. МИЛОСТИВЫЙ БОЖЕ, ты должен вознаградить меня райскими садами за выдержку, потому что я всё-таки ведусь на это слово и отпускаю его сочную, как зрелое яблоко, кожу! А всё почему? Потому что я, блять, его уважаю вместе со всеми его ебучими принципами. Взаимно ли это? НЕТ! Глубоко вдыхаю и делаю шаг назад. Он так расслабляется сразу, что едва не вслух благодарит. И всё-таки. НЕ вслух. Гордый. — Да не за что, хули, — отвечаю на его «сука, спасибо» взгляд. Ему требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя: проводит руками по лицу, тяжело вздыхает. И смотрит волком. — Ты мне обещал. Начинается. — Накажешь? — пьяно усмехаюсь, а он скалится. Звереет. — Мечтай. — А, ну да, ты ведь меня уже наказываешь, — улыбка слетает с моего лица, как будто её ветром сдуло. — Каждый. Ебучий. День! — Хочешь сказать, не заслужил? — голос становится громче. — Я заслужил? — бешусь, расстёгиваю куртку. — Чем? Тем, что ты опять себя накручиваешь? — Я не накручиваю! Нам НЕЛЬЗЯ! Мы отлично держались до сраного двадцать первого ноября! Да, может быть. Последние три месяца было тихо (насколько вообще может быть тихо между нами), но лишь потому что мы оба пребывали в тотальном ахуе от произошедшего после того, как хотели разойтись в последний раз. Тогда Драко поставил условие: встречи только в рамках сеансов (пусть это давно нихера не сеансы) три раза в неделю. И всё. Конечно, мне этого мало. И ему мало. Но мы реально нормально держались, и я даже чистым был всё это время. В смысле, не кололся и на улицах не стоял, потому что обещал ему. Но время идёт, и с нас слезает пелена. Мы будто выходим из стазиса и возвращаемся в ту, другую норму, которая владела нами ещё до того, как оба едва не сдохли, пытаясь разойтись. Но дело не в смерти отца. В появлении Гарри — более вероятно. Потому что мы больше не вдвоём. Это Гарри снимает с нас пелену. И мы опять по спирали летим в прошлое — в день, когда мы с Драко ещё не поцеловались. Там было много вот такого.                   Я прихожу к нему угашенным.                   Он орёт.                   Я бью.                   Он меня ломает. И вот мы снова здесь. — Бла, бла, бла-а-а, — тяну слова, шатаюсь, толкаю его в грудь, и он лупит меня по рукам. — Херня! Все эти три месяца мы только делали вид, что всё нормально! Ты хочешь вернуть нас даже больше, чем я! — И ты не облегчаешь задачу, когда я пытаюсь держать себя в руках! — он уже кричит на меня, а я только больше бешусь от этого.                         Опять. Опять нас несёт в эту алую пелену ярости друг к другу, потому что страсть выхода не находит и требует быть хоть чем-то заменённой. — Ты не держал ведь раньше! И мы даже проверили, ради твоего же спокойствия, что тебя служба опеки не тронет, Беатрис оправдает. Но тебе и этого мало. Вечно мало! Бесит, что он так упорно продолжает сопротивляться и пытается держать себя в узде, хотя держать не хочет. Бесит, что я не могу от него отвязаться и куда-то переключиться, как будто смотрю телевизор без пульта, и на одном канале по кругу идёт бесконечный фильм ужасов, и я уже знаю, что с героями будет дальше, а всё равно трясусь, кричу и закрываю глаза руками, но звук в любом случае льётся мне в уши. Бесит, что мы оба в этом навсегда потонули без шанса выбраться, и я прошу его хотя бы быть честным с самим собой, а он всё упирается пятками, и его это бесит даже больше, чем меня. — Я САМ СЕБЯ НЕ МОГУ ОПРАВДАТЬ! — орёт на меня. — И НЕ НАДО! МНЕ ХУËВО БЕЗ ТЕБЯ! — А МНЕ БЕЗ ТЕБЯ ЛЕГКО, ВЫХОДИТ? — ТАК В ЧËМ ЖЕ ТОГДА ЕБУЧАЯ ПРОБЛЕМА? — Я пытаюсь сделать хоть что-то правильно, Джим! — Ага, — смеюсь ему в лицо. — И где они, твои попытки? Хотел уйти трижды, но так и не ушёл. Всегда приползал обратно. И что в итоге? Даже привязал меня к себе магией, чтобы можно было в любой момент за поводочек дёргать! Он лупит мне звонкую пощёчину. Ладно, это я заслужил за ту грязную и жестокую хуйню, которую ляпнул. — Дрянь. Стою какое-то время с отвёрнутым от него лицом, прячу глаза за чёлкой. Это для нас обоих удар ниже пояса. Но я добиваю. — Зря ты тогда меня вытащил. Он порывается схватить меня за плечи, но я хватаю его за рубашку и тяну к стене. Упирается и орёт на меня: — Не смей напоминать мне о моих же ошибках! — Ты и сам прекрасно справляешься! Драко бьёт меня по рукам, стряхивая их с себя, а я толкаю его с силой на закрытую дверь в спальню. Слишком сильно, правда. Он пробивает её спиной и валится на пол. Я сажусь на него сверху и уже заношу кулак для удара, но он перехватывает руку, перекатывается и валит меня на ковёр. Прижимает мои запястья к полу. Мы это всё уже сколько раз проходили? Всегда одно и то же: взаимные упрёки, крики, укусы, разбитые костяшки, дыры в дверях, битые стёкла, посуда вдребезги… Единственное, что мы можем себе позволить, чтобы как-то выплеснуть то, что кипит внутри. — ОТПУСТИ МЕНЯ! — рвусь под ним, ору, а он давит всё сильнее. — ХЕР ТЕБЕ, ЯСНО? Никуда ты от меня не денешься. Я ведь поводочек дёргаю, да? Я ведь магией тебя привязал, да? Я ведь виноват, да? Вот и кайфуй теперь рядом со мной — ты же этого хотел! — Я хотя бы могу себе в этом признаться! А ты ТРУС! ЛИЦЕМЕР! ЭГОИСТ! Он тотально выходит из себя. Отпускает одну мою руку и тут же сжимает пальцы в кулак. Прокручивает запястье в воздухе. Захожусь криком на полу, пока он крутит в своей руке всё моё тело, привязанное к нему невидимыми нитями магии, не давая пошевелиться. Встаёт, ставит ногу мне на грудь, всё ещё лески, что тянутся от моих рёбер к его пальцам, упирается локтем в колено и наклоняется ко мне. — А ты кто? Ты обещаешь, но не держишь своих вонючих, ничего не стоящих обещаний. Убери хотя бы один отягощающий фактор! Я ведь просил тебя хотя бы полгода продержаться… — Условия, вонючие условия! — рычу сквозь боль, которая держит меня в силках. — А слабо любить меня без условий? — А слабо ради меня отказаться от дури? — Я отказался! Ну, от жёсткого… Он смеётся и сильнее давит ногой мне на грудь. Злобная тварь. — Отлично, и поэтому мы хотя бы видимся. Но ты не отказался полностью, ты торчишь… — Я торчу, потому что умираю без тебя! — уже не могу на него злиться, потому что мне больно. — Если бы… — Нет! — он дёргает рукой, и меня трясёт, губы дрожат. — Не вздумай втирать мне хуйню, типа если бы мы были вместе, ты бы слез. — Я бы это сделал! — Нихера подобного! — О-о-о, конечно, ты же вонючий психолог, ты всё знаешь. — Да, я знаю! Я знаю, и поэтому мы не будем вместе, пока ты не соскочишь с этой херни, — он слегка отпускает, когда видит, как меня корёжит. Его пальцы расслабляются, он выпрямляется и убирает ногу с моей груди. — Пока ты не будешь чистым, даже не вздумай рта открывать. Я тяжело дышу и сажусь на полу, обнимая себя за плечи, потому что тело всё ещё бьёт крупной дрожью. — Если ты не хочешь вести себя нормально, пизда тебе, понял? Ещё раз придешь ко мне обдолбанным — не открою. — Хуйня. Откроешь. Как всегда открываешь. — Проверим? Да, жёстко нас сорвало. А ведь и правда хорошо держались. Три месяца, блин — нам обоим уже полагались жетоны за силу воли. — Скажи, — умоляю его. — Просто скажи то, что я так давно хочу услышать, а ты так давно хочешь сказать, и я от всего откажусь. Он никогда не говорил, что любит меня. А мне так нужно хотя бы это. Потому что я знаю про него всё, но, тем не менее, иногда сомневаюсь, что я ему нужен. Иногда кажется, что мы связаны лишь магией. И это меня убивает, и я пытаюсь задушить эту боль наркотиками, потому что привык так себя спасать — привык задолго до нашего знакомства. Он молчит, а я погибаю от его молчания, от всего невысказанного и сокрытого от меня, от стены между нами, что длиннее и выше, чем Великая Китайская. Встаю, морщась от остаточной боли в груди, и толкаю его в плечо. — ДАВАЙ! СКАЖИ! Он крепко хватает меня за плечи и смотрит в глаза.             Ой, блять.                                           Забирает. Драко напихивает мне в рот розовой взрывной карамели — та шипит, лопается, колется, льётся из меня пеной, заставляет язык трескаться, как древесную кору, и я ползу по ней муравьём, а потом увеличиваюсь до размеров дома, леса, гиганта из сказки, и топчу всё вокруг лапами. «Так ты всё-таки не злишься? Как-то слабенько наказываешь» Я смеюсь, потому что это всё пока выглядит, как детский лепет. А Драко мои слова бьют по голове. Он кидает меня через пятьдесят мегапарсеков куда-то в Магеллановы Облака, купает в неправильной галактике, тащит сквозь астероиды, окунает в радужную лужу, бьёт по рёбрам. Скотина. Жестокая, бессердечная скотина. Всегда так делает: когда уже не может отрываться на мне физически, потому что мне больно, перекидывается на голову и там добивает. Брыкаюсь в собственном подсознании, но он тянет дальше. Хватает меня за волосы и разбивает лицо об огромное пылающее солнце. Я кричу, потому что всё вокруг горит, горит, горит, пока не сжигает нас обоих дотла. Остаётся только пепел, и этот пепел Драко собирает обратно в моё тело, возвращая мне возможность дышать. Мы на втором уровне. Но эта тварь не успокаивается. Я падаю в ванну, полную собственной крови. Совершенно голый пытаюсь из неё выбраться, барахтаюсь в густой горячей тёмной гуще, а он сжимает пальцы на моей шее             и топит.                   топит.                         топит в моей же крови. «Я не пойду на третий! Тебе нельзя туда!» Мои слова тонут в алой жиже, и кровь заливается мне в рот, идёт пузырями, застилает глаза, и всё вокруг становится красным, а потом чёрным, а потом белым. Третий уровень. Его это не колышет. Он сейчас так зол, что готов поставить себя под угрозу. Будь он проклят. Впрочем, он уже проклят. У меня руки дрожат, когда я хватаюсь за него, ору в истерике, умоляю не умирать, а кожа его чернеет, и он рычит, отбиваясь от меня. «Открой глаза!» «Пообещай не прикасаться к этому дерьму больше!» «Драко, ты убиваешь себя!» «И чем ты лучше?» Эти слова заставляют меня взвыть, и я трясу его, пока его тошнит нефтью на белое бесконечное ничто. Наконец, заставляю его разлепить веки, и он позволяет нам провалиться дальше. Четвёртый. Он оставляет меня голым под метрами земли, вынуждает задыхаться и выбираться, разгребая почву руками. Когда я, грязный и мокрый, падаю на кладбищенскую землю рядом с надгробием со своим именем, переворачивает меня на спину, наступает ногой на горло, режет ногтями, как лезвиями, вены на предплечьях, крутит в конвульсиях, кусает мои бёдра до крови. Отыгрывается по полной. Venit ad nos ex iis quos amamus etiam absentibus gaudium, sed id leve et evanidum: conspectus et praesentia et conversatio habet aliquid vivae voluptatis, utique si non tantum quem velis sed qualem velis videas. Я рыдаю от боли вперемешку с кайфом, растекаюсь под дождём на своей могиле, пока полностью не растворяюсь, не впитываюсь в землю и не вырубаюсь. Он хлопает вокруг меня темноту и ворует реальность. Наверное, лучше нам никогда не станет.

Abyssus abyssum invocat.

Потом ничего не помню.

Темнота.

Прихожу в себя, когда Гарри меня переносит домой. Магией! Ненавижу трансгрессию — адская херня. Гарри льёт мне в горло зелья, держит меня, пока блюю, обливает водой, умывает, а я чувствую, как его разочаровал. Я так хотел быть для него примерным, так хотел хотя бы для одного человека на этой планете стать хорошим, но я не умею играть роли. И такой я ублюдок, и мне хочется себя разорвать голыми руками за то, как он со мной носится, как на кровать укладывает, как пытается заботиться, а я только думаю, что я ебучее разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование, разочарование… Я говорю ему что-то про Драко. Не помню, что именно, но помню, что он меня понимает. Только он меня понимает. Он единственный, кому я могу довериться. Пишу это уже утром. Гарри меня разбудил и ждёт на эшафот, но я не готов пока спускаться вниз и смотреть ему в глаза. Ладно. Придётся. Я кто угодно, но не трус. 15.12.12 Хочу вмазаться. Мне слишком много этих двоих, их слишком много во мне — в моём желудке, в моей крови, в моих лёгких, я хочу их оттуда выцарапать, выжечь, стереть пятновыводителем, и я бы влил в себя литр белизны, если бы помогло. Когда, наконец, спускаюсь вниз, Гарри видит мои шрамы. Впервые. До этого я носил что-то с длинным рукавом всегда, а сейчас вот в футболке. И он теперь очевидно в курсе, что я наркоман, и что у нас с Драко что-то есть, раз я к нему домой припёрся. Прикольно вроде, но вижу, как ему больно. Да, я грязный, испорченный, перепачканный своими ошибками, перепачканный нашими с Драко ошибками, хотя Гарри думает, что исключительно я сам или, может, мой отец эти шрамы оставил, и оно так отчасти, но лишь отчасти, потому что на теле моём следы от истерик Драко, от наших с ним общих истерик, которые не могли уложиться в поцелуи и слова о любви, но сложились в отметины на теле моём. Вчера ещё ничего было. Случалось и хуже. Как когда я кусал Драко щёку до крови, а он душил меня за это, и после ему же пришлось стирать с моей шеи синяки магией. Гарри бросается в меня тем, что я зависим. Если бы он ещё знал, от чего именно… Бесится. Его можно понять, но это не значит, что я сам в принятии. Гарри уходит к Драко. Пока его нет дома, я мечусь по комнатам, как животное какое. Курю. Один в наглухо закрытом доме, как в тюрьме. Гарри приносит мой рюкзак, и там должны быть таблетки, но их нет, а это даже не моё — это то, что я взял у Дамьена, и мне пизда, мне пизда, мне пизда! Мудак. Гарри говорит: — Ты или чистый, или привязанный к батарее. Ох, тварь, дьявольское отродье, Вельзевул, Аид, мой проводник в Ад, мой дар и наказание — Драко ему рассказал, Драко хотел показать ему, что я ничтожество, а он герой, меня спасший. Но я не злюсь, потому что и он не со зла, он хочет меня уберечь от наркотиков, но он вновь и вновь выбирает неверные способы, потому что единственное, что меня бы спасло и спасает — это он сам. Гарри отрезает от меня Драко: говорит, что сеанса не будет (да чтоб вы оба сгорели!), и я взрываюсь. Всегда так реагирую, когда количество Драко в моей жизни уменьшается, будто он самая крепкая тема, на которой сижу, и мне всегда его мало, потому что, на самом деле, я знаю, чего мне не хватает: как-то раз попробовал ширнуться его губами, и теперь всё продал бы за новую дозу, но она мне недоступна. Хлопаю дверью в свою комнату и вздрагиваю от неожиданности. «Ты вообще не фильтруешь, что говорит Гарри?» Голос Драко в моей голове всегда ощущается инородно, как будто я резко уверовал в имматериализм, и больше нет ничего сущего, и всё вокруг — лишь ощущения, мысли, идеи, и он — часть меня, а я — часть него. «Какого хуя ты делаешь на пятом этаже?» — отвечаю ему одновременно и вслух, и мысленно. «Нам надо поговорить» «Так приходи в гости!» Ему нельзя ходить на третий и ниже. Боже, как же я заебался повторять, что ему нельзя — он упёртый баран, ещё хуже меня. Драко говорит, что знает и контролирует свою силу, но это, сука, не так. Это оправдание, которое подсознание подкидывает ему, чтобы прогулка в жерло вулкана не казалась такой уж самоубийственной затеей. «Не могу. Слишком много всего произошло» «Так о чём ты хочешь поговорить?» «Я с тобой. Не дуйся. Мы всё ещё играем. Просто… подожди немного и дай мне всё объяснить, ладно?» «Когда?» «Я приду во вторник. Не говори Гарри. И только попробуй ещё что-нибудь выкинуть» На этом он исчезает из моей головы. Мне требуется ещё немного времени, чтобы осмыслить сказанное. Гарри лишил меня сеансов с Драко, но Драко здесь ни при чём. Не обижается за мою выходку. Впрочем, он никогда не обижается — только делает вид, чтобы наказать. Исключая разве что три случая… Всего трижды он пытался остановить всё это по-настоящему. В первый раз Драко просто понял, что нас уже сильно занесло, и испугался. Это случилось в день, когда я порезал себя у него дома в рамках нашей игры. Двадцать секунд. Нож. Грудь. Он исцелил меня, и его пальцы были в моей крови, и я потянулся к ним и забрал себе в рот. Я тогда видел, как его глаза наливались штормом, и как тяжело он дышал, как его уносило, и сердце у него билось так, что меня самого разрывало. Вот тогда он дико заистерил. И попытался оборвать «терапию». То есть отказался от меня. Запретил нам встречаться, запретил приходить к нему домой. Я отрицал. Сбежал из дома, шатался по улицам, потом пошёл к Микки, где мы зависли плотно. Когда Драко нашёл меня, я просил его уйти. Обещал, что сам справлюсь, что переживу без него как-нибудь. Но он лишь сказал: «Если хочешь, чтобы я от нас не отказывался, ты должен бросить наркотики». И я пообещал, что брошу. И он снова вернул всё, как было. Во второй раз это случилось по моей вине. Я сорвался на героин после того, как отец в очередной раз напомнил, что из-за меня мать умерла. То был тяжёлый день. Я вмазался, а Драко, конечно, узнал тем же вечером. Взбесился. И припомнил своё обещание. Вот только когда он сказал, что нам конец, я был уже в невминозе. Пять дней меня носило по притонам, пока я не приполз к нему под дверь, умоляя простить и забрать обратно. И он забрал. И простил. И вывел меня к свету, помог пережить ломку. Мы оба умоляли друг друга не бросать нас. До сих пор помню, как Драко обнимал меня на полу у батареи, к которой прицепил наручниками, и плакал. Он грозился, что отправит себя под суд — скажет всем, что совратил клиента, малолетку. А я целовал ему руки и просил не делать этого. Условие его оставалось тем же самым. В третий раз… После поцелуя в Мэноре. Когда он прижимал меня к себе, когда я чувствовал вкус вина на его губах, когда мы были так счастливы оба, потому что так давно этого хотели, когда он повалил меня на ковёр, стянул с меня футболку, покрыл поцелуями мою грудь, расстегнул мне ширинку и отсосал. Я чувствовал себя птицей, которую отпустили на волю. Вот только он мне не дал себя даже коснуться. Как только я кончил ему на губы, он как будто проснулся и моментально посадил себя за содеянное в клетку. И ключ выбросил. Поначалу я не замечал того, что с ним происходит. Был слишком очарован тем, как он целовал меня при каждой встрече. Не просто в шею, в лоб, в щёки, в ключицы, в ладони — не как раньше, а по-настоящему, в губы, долго и глубоко. Хотя я не понимал, почему он запрещал мне тянуться к его ремню, да и он к моему не тянулся тоже, хотя у нас обоих стояло. Мы тогда решили играть с Беатрис и даже пошли на риск, когда Драко рассказал ей часть нашей маленькой истории. Вот только я не знал, что Драко это сделал специально — с самого начала игры у него был такой план. Он хотел отказаться от меня так, чтобы я ничего не понял. Он даже не нашёл в себе сил сказать мне это в лицо! Беатрис в итоге сказала! Уёбок. Трус — вот он кто. Я понял тогда, что это конец. Бог любит троицу, так? Три попытки всё оборвать между нами. На меня навалилось осознание того, как сильно ему было плохо. Он боялся быть со мной, он не мог себе позволить быть со мной, хотя он хотел быть со мной, и за это отгрызал от себя по куску. Каждый. Чёртов. День. И я понял, что из-за меня самый прекрасный человек на этой планете мучается. Как я мог доставлять ему эту боль? Я хотел уйти тихо. Попросил Микки передать Драко письмо, чтобы он знал: он не виноват, я не хотел его терзать. Ему стало бы легче без меня. Однако придурок Микки подкинул конверт Драко под дверь раньше, чем должен был. И лишь когда я очнулся с перебинтованными руками, понял, что Драко меня вытащил. И мне стало так хуёво от того, что я не умер. От того, что я продлил наши страдания, ЕГО страдания. И от того, на что Драко пошёл ради моего спасения. После третьего раза он никогда больше не пытался намутить расход, а я не употреблял ничего сильнее травы, таблеток или зелий, да и с этим старался не частить. Мы держались изо всех сил. Оба. Три месяца. Так что Драко не обижается. Он расстроен, конечно, моим поведением, да я и сам не горжусь, но мы вчера уже выплеснули злость друг на друга. Это хорошо. Подожду до вторника. 16.12.12 Реджи лечит Гарри хуйню. Мне нравится этот мужик, потому что он всех нас понимает по-своему, он сам в дерьме варился, и он выбрался, он вселяет в нас надежду, что мы выберемся тоже, но я не могу смотреть, как он один на один впаривает что-то обо мне Гарри. Наверняка ничего хорошего. Вокруг меня мошкара — я отмахиваюсь от них ладонями, а они всё жужжат. Заебали. Девки, которые хотят секса, парни, которые мажутся в друзья. Я общаюсь на встречах малолетних наркоманов из семей магов, которые ведёт Реджи и на которые меня отправляет служба опеки, только с Микки — вот кого рад видеть. Самый близкий из моих друзей-волшебников. Жаль, что мы так редко видимся, я скучаю по этому придурку. С Педро и даже с Бобби (блин, надеюсь, у него всё будет окей, потому что серьёзно заболел) у нас не такая сильная связь. Кстати, теперь у нас есть мобильники, и я могу отправлять Гарри музыку или тупые мемы, от которых он улыбается экрану. Это греет почему-то. 17.12.12 Мы курим за школой с Зои и Зигги. Мне прилетает сообщение от Гарри с предложением поесть китайской еды вечером, но не успеваю даже набрать ответ, как Зои выхватывает телефон из моих рук. — Айфон? Джим, у кого ты его украл? — она вертит в руке мобильник, как будто проверяет, что тот настоящий. — Неужели я обязательно должен украсть? — забираю обратно. — Это ему новый папочка подарил, — ржёт Зигги. — Хороший папочка. А как дела у Драко? — Зои… — Это просто вопрос. Просто вопрос, как же. Для моих друзей он даже не «мистер Малфой», а просто Драко или даже Дрэй. Они знакомы, да. Виделись и в школе, и у меня, и несколько раз Драко забирал меня из её дома, когда предков не было. Однажды он вытаскивал нас с ней, угашенных коксом, из клуба. И ещё один раз — меня, Зигги и Зои — со вписки, тогда принцесса наблевала ему на пальто. При каждой встрече они цапались. Жёстко, до криков, пока я не оттаскивал их друг от друга насильно. Драко её не то чтобы ненавидит, но всегда скрипит зубами, когда она рядом со мной. А Зои его… сложно сказать, что она к нему чувствует. Полстакана ненависти, полстакана страха. Она (да и Зигги тоже) в курсе, что именно Драко стал пусть и не единственной, но главной причиной нашего разрыва. Вот только мои друзья не знают полной картины, всей картины. Им и в голову не приходит (или приходит, но они не озвучивают), что у него может на меня стоять. Она до сих пор злится, что я по нему отсыхаю, никак простить не может. И всё-таки боится его до судорог, потому что он с ней так разговаривает всегда, будто каждое слово может стать последним. — Нормально у него дела. Они с Гарри даже поладили. — Неужели? — Зои кривится и саркастично плюётся в меня словами. — Так правду говорят: теперь у тебя два грозных папочки, которым носишь тапочки. Ты везунчик, Джим Кэрролл. Ответить на это я не успеваю. — Да уж, везёт ему и правда люто. Мы втроём поворачиваем хмурые лица на Майкла Баркли. Он вместе с Рони Стюартом, Барти Шиллером и Питером Дейли двигает к нам. — Нарисовались, — Зои откидывает сигарету и скрещивает руки на груди. — Чего вам, мамины обсоски, потеряли дорогу до детского сада? — Чего ты опять ошиваешься с этим отребьем, Андерсон? — фыркает Рони. — Мало он об тебя ноги вытер? Да, это хороший вопрос, которым я сам часто задаюсь. Зои принадлежит к другому миру — миру богатых деток из Тринити, которые считают, что всё — и вещи, и людей — можно купить за деньги. Она и меня не раз купить пыталась. Но всё-таки Зои больше наша, пусть они её и пытаются вечно вернуть обратно на путь истинный. — Сама решу, с кем мне ошиваться. Проваливайте отсюда, пока все позвонки целы. Их всех бесит, что мне везёт. Что ко мне ластятся девчонки, что после смерти отца меня взял к себе богатый горячий мужик, что я до сих пор не в приюте и не в колонии. Везёт, как же. Везёт меня жизнь на большом и толстом. А что я могу поделать, если девчонкам нравятся плохие парни? Мне даже для этого пальцем шевелить не надо! Взять хотя бы Зои — я ей нравлюсь уже года два, и это только если считать время, когда я глаза раскрыл — до этого мы общались на спокойных. И да, поступил я с ней, как свинья, но даже после этого она всё ещё рядом. О чём-нибудь говорит? Мама не успела сделать из меня хорошего мальчика — она умерла раньше. Нет, можно, конечно, списать всё на моё лицо — с генами хотя бы во внешности повезло — но что-то подсказывает, если бы я носил такую же уебанскую стрижку, как Барти Шиллер, или такие же лоснящиеся туфли и идеальную рубашку без единой складочки, как Рони Стюарт, на меня бы не прыгнула ни одна девка, потому что неважно, насколько у тебя смазливое лицо: если ты губишь себя идиотской стрижкой с чубчиком и шмотками, которые делают из тебя деда, то единственная женщина, чьей мечтой ты можешь стать — это чья-нибудь бабушка. У них у всех ебальники ничего, если приглядеться. Если бы Рони нормально оделся и расстегнул хотя бы пару пуговиц, а Барти сбрил свои патлы и проколол бровь (ему бы пиздец как это пошло), все девчонки в школе посмотрели бы на них. Ах, ну да, для этого ещё нужно перестать нудеть о гольфе и верховой езде, как будто тебе, сука, шестьдесят, а не шестнадцать. Конечно, у какой горячей девчонки ноги раздвигаются перед дедом? Даже у Сэнди Кроткотт — нет. Задроты, которые надевают юбку своей сестры, красятся её помадой и кружатся перед зеркалом. Или те, что обсуждают за обедом единую нелинейную спинорную теорию поля или, БОЖЕ МОЙ, «Подземелья и драконы». Блять, уважаемые, поймите меня правильно: я тоже люблю настолки, я тоже шарю за физику, но, ебать того в рот, у таких как вы никогда не будет секса. Потому что нет ничего скучнее, чем пацан, который рассказывает, как он вчера заклинанием завалил орка. В игре, блять! У меня отец был мракоборцем, у нас НАСТОЯЩИЕ волшебники в хате коньяк пили, я живу с ебучим Повелителем Смерти, с национальным героем — я с этой хуйни мог бы угарать пожёстче вашего, но какой девчонке это всралось? Они хотят красавчика, который закидывает ноги на парту, курит за школой и временами ширяется, потому что такого можно спасать, потому что он со всеми плохой, а с ней одной — хороший, и потому что только такой умеет трахаться где-то за рамками нелинейной спинорной теории поля, которая, сука, даже не доказана. Ску-ко-ти-ща. Душные уёбки, все до единого. Квохчут, как куры на насесте, про своих родителей. «Мой папа то, моя мама это»… А ты сам-то чего-нибудь добился без папиных бабок, Рони Стюарт? Ни-ху-я, ровным счётом. В общем, за это мы и пиздим. Конечно, я получаю по ебалу за последнее высказывание в тот же момент, как слова срываются с языка. И всё несётся в ебеня. Я бью Рони в солнышко, и тот сгибается пополам. Уворачиваюсь от Барти. Зигги херачит Питера Дейли тем временем, а Зои царапает острыми ногтями ебало Майклу. Как всё-таки приятно их, наконец, отмудохать, а то я до сих пор за слитый в толчок товар не припомнил. Мы пиздимся по-крупному. Рони первым отлетает. Зигги и Питер куда-то деваются — кажется, Дейли надумал валить, но только последний трус сбегает с поля боя, и Зигги помчался за ним, чтобы напомнить правила улиц. Я слишком занят с Барти, чтобы следить за всем — у меня и без того глаза на затылке, чтобы следить за Зои. Принцесса отвлекает Майкла ударом с кулака в нос. Я до кучи ломаю этому утырку руку, а потом отправляю его целовать землю. Когда мистер Стейнс прибегает на крики, я ору Зои валить и беру весь удар на себя. Она не сопротивляется, к счастью — ещё бы, её предки за школьную драку, недостойную юной леди, на цепь посадят. И хоть бы кто оценил мои старания во благо общества, во благо Тринити, в конце концов. Белл вызывает Гарри. За драку. Мда. Я жду его в коридоре, пока эти двое придурков — Рони и Барти — шкерятся от меня по лавкам, а Майкла уже забрали в больничку со сломанной рукой и подозрением на сотрясение мозга. Зигги и Питер так и объявились, но тем лучше — кореш мой в порядке хотя бы. Думаю: ну, всё, разочарование Гарри мной достигнет глобальных масштабов, потому что куда ещё ниже падать. Отец бы меня за такую выходку отхуячил стулом по позвоночнику (было). Но я снова в нём ошибаюсь. — Я буду стоять там, за твоим плечом, и, стоит тебе только махнуть рукой, пущу под Круцио каждого, кто посмел вякнуть вот такое дерьмо в твою сторону. Просто. Один. Звонок. Так он говорит, когда мы едем домой на его тачке. Я не понимаю, почему Гарри со мной, почему отдаёт мне так много себя. Они говорят, мне везёт, и вот тут реально повезло ведь — я поцелован небом, не меньше, вот только не понимаю, ЗА ЧТО меня это небо целует. Оно всю жизнь по мне топталось.

Сколько это стоит?

18.12.12 Вторник, Гарри на работе. Я делаю дурацкое задание по химии, когда в каждая мышца в теле содрогается, как когда только-только засыпаешь и вдруг в полудрёме падаешь или оступаешься, а потом резко вздрагиваешь. Вот такое чувство. Оно значит: Драко здесь. Хмурюсь и прислушиваюсь. На первом этаже довольно тихо, но там должен быть Саша. Скоро я слышу шаги по лестнице. Разворачиваю стул ко входу. Драко закрывает за собой дверь и поднимает вверх два сложенных пальца — средний и указательный. Взмахивает палочкой, накладывая на комнату густое и плотное заклинание, а потом убирает её в карман. Он глушит звуки. — Что ты сделал с Сашей? — Он просто задремал. Я фыркаю и скрещиваю руки на груди, а Драко глубоко вздыхает. Конечно, он не воздействовал на Сашу глазами — слишком опасно. Просто вырубил палочкой, как сделал бы любой другой волшебник. Я слишком долго так и сижу в закрытой позе, пока Драко не закатывает глаза и не разводит руки в стороны. Морщится. — Не заставляй меня просить. — Мог бы для приличия и на колени встать хоть раз. — Я тебе сейчас нос сломаю. Я улыбаюсь, встаю со своего места и всё-таки обнимаю. Он прижимает меня к себе и дышит запахом моих волос. — Джим… — Драко говорит тихо, но даже так его дыхание опаляет. Я сильнее сжимаю его под лопатками, когда пауза слишком уж затягивается. — Зачем ты это сделал? Ты же специально этот чёртов портрет на столе оставил. У меня сердце колотится. Было ясно, что мы будем говорить именно об этом, но всё равно на кончиках пальцев искрит, потому что не знаю, чем этот разговор может закончиться. Отстраняюсь от Драко, смотрю на его внимательно. — Он его видел? Он рассказал тебе про рисунок? — Да, рассказал, и про стихи тоже, — он тоскливо смеётся, даже как-то болезненно. — Ох, блять, с чего бы начать… Он садится на пол, прислоняется спиной к кровати у закуривает. Я устраиваюсь напротив, скрестив ноги, и жду. Сам бы закурил, но кто мне даст, особенно теперь. Драко рассказывает мне о том, что случилось четырнадцатого декабря. От кого ещё я бы все подробности узнал? Гарри-то не поделился, даже не заикнулся. Оказывается, когда Драко меня вырубил, попросил Гарри забрать меня, а Гарри до этого нашёл стихотворение и портрет на моём столе, завалился к нему домой и за малым не закопал под паркетом. Я не ожидал, что он вот так отреагирует — хотел просто проверить, станет ли задавать вопросы, а он без вопросов выбрал действия. Плохо. Неужели я в нём ошибся? И я в ужасе от того, что наше Солнце действительно умеет сжигать до тла. Он чуть не убил Драко. Снова. И это моя вина. Так что спешу извиниться. — Это часть эксперимента. Была. Прости, — сжимаю руками свои щиколотки. — Не думал, что он взбесится настолько. — Зато теперь мы видим, что точно пролетели со своей гипотезой. Может, зря вообще затеяли эту игру. Может, я ошибся, — он растворяет окурок в воздухе и взмахивает рукой перед лицом — лёгкий ветер уносит дым. — Ещё не вечер, это мало что доказывает. Он ведь не убил тебя, так? Что он сказал в итоге? Он принял это? Успокоился? — Он принял. Но я соврал ему. Ну, частично. — Ты ему не всё рассказал? — удивляюсь, а он закатывает глаза. — Конечно, нет! Я не самоубийца. Он собирался меня грохнуть за совращение малолетки. Он несёт за тебя ответственность, а если Гарри берёт на себя такой груз, он готов и умереть, буквально, как нам известно, именно это он когда-то даже осуществил. Что мне стоило говорить? Что я по тебе сохну уже больше года, как гербарий? Что каждый раз, когда я пытался всё между нами порвать из здравого смысла, во мне превалировал отнюдь не здравый, и я срывался, возвращая всё обратно, потому что дышать без твоего лица не могу? Или что теперь мы не можем друг от друга отделаться, потому что я сделал то, что мне запрещено было делать? Что нас с тобой по разным углам разве что смерть разведёт? Пожалуй, именно это и стоило рассказать, да? Отличная перспектива быть развеянным по ветру руками одного из сильнейших магов современности. Я не могу сдержать смех. — Смешно тебе? — он валит меня на ковёр и щекочет, а я заливаюсь только сильнее. — Всё, прекрати! Умоляю его, катаясь по полу, и он отпускает. Пытаюсь отдышаться. Он возвращается в то же положение и позволяет положить голову ему на колени. — Было бы проще, конечно, если бы мы действительно могли это всё рассказать Гарри. Я бы даже хотел. Хоть кому-то, блять, рассказать это. Но, знаешь… — Драко массирует пальцами виски. — Даже после вот этого кусочка, всего лишь крупицы… стало легче. Сильно легче. Я отвожу взгляд. Ему не было бы так плохо, если бы не я. — Хорошо, допустим. Нам нужно хотя бы сойтись в показаниях. Рассказывай, что ты ему наплёл. Драко делится тем, что рассказал и чего не рассказал Гарри, чтобы я был осторожнее в случайных словах и не сболтнул лишнего. Что ж, он был довольно близок к правде — поразительно откровенен даже, хотя рассказал нашему Солнцу, конечно, далеко не всё. Однако эксперимент не закончен. Мы многого не знаем о Гарри, и дело осложняется тем, что Драко не может залезть ему в голову, а теперь ещё и боится, что Гарри залезет в его собственную, потому что хрен знает, на что этот дьявол вообще способен. — Я понял, — киваю, когда Драко заканчивает. — Молчать в тряпочку, лишний раз не рисковать. Если он тебе будет что-то предъявлять, вали всё на меня. — Я не могу валить всё на тебя, солнышко. Это моя вина. — Хватит винить себя в том, что мы оба чувствуем. Мы это не выбираем. — Мы выбирали быть вместе. Долгое время. — Драко, только попробуй, — угрожаю ему рычанием, сжимаю руку, потому что если он опять надумает сделаться правильным, я его сам убью, а потом и себя следом. — Больше мы выбирать не можем. Какая разница? Тема закрыта. Или хочешь ещё раз попытаться разойтись? — Нет, мне трёх попыток хватило, — он морщится от воспоминаний. — Тем более, выбора действительно нет, четвёртой не будет. Но не винить себя тоже не могу, так что уж терпи. И я терплю, потому что переубеждать Драко бесполезно — он твердолобый, слишком держится за остатки праведности своей, потому что прошлое Пожирателя смерти когда-то заставило его заплатить большую цену за ошибки, и для него теперь ошибаться фатально. Одно только больно: он НАС считает ошибкой.

Я не считаю.

                                                На этом и держимся.

Он уходит тихо, обещая придумать что-нибудь, чтобы мы снова виделись и не играли при этом в прятки от Гарри. Скрывать что-то от Гарри в принципе не очень приятно. Я успеваю подумать об этом, едва Драко переступает порог комнаты, и ясно, что он успел поймать мою мысль. 19.12.12 Всё-таки Abyssus — это не имя бога. Я перерыл кучу книг по культуре Филиппин, проштудировал все списки божеств разных народностей, но никакого Abyssus среди них не нашёл.

                        НО!

Спасибо нашей преподше по латыни (миссис Карино, вы чудо) за подсказку: это же псалом! Сорок первый. Беру книгу в библиотеке, и вот оно:                   «Abyssus abyssum invocat in voce cataractarum tuarum; omnes gurgites tui et fluctus tui super me transierunt»                   «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною»

— за это цепляюсь сразу же.

Есть ещё такой вариант перевода:                   «Взывает океан глубокий к океану, и водопадов шум Твоих я слышу, накатывают беды на меня, как будто штормовые волны» Однако в любом случае мне здесь важно вот что:                   «in voce cataractarum tuarum» То есть, в контексте нашего агимата, Бездна — действительно бог, я прав, потому что она взывает голосом водопадов ТВОИХ, и это псалом, в конце концов. Но то не конкретное филиппинское божество. Бездна есть Бог, то бишь единый, всё надо всеми, межкультурный и межконтинентальный, не привязанный к конкретному религиозному течению, а само понятие Бога. Открываю свои прошлые записи об этом. Читаю и думаю: если обычно агиматы нужно кормить молитвами, чтобы они подарили владельцу силу, то, следовательно, в данном случае нужно молиться единому Богу? Допустим.             О чём? Нет, мне ясно, что этот псалом — часть Псалтири, то есть он молитва сам по себе, но совершенно ведь нелогичная в отрыве от полного текста. Может, её нужно повторять?                   Про себя или вслух?                   Сколько раз?                   При каких обстоятельствах?                   Важны ли вообще обстоятельства? Или я по ложному следу иду? В любом случае, это первая серьёзная зацепка, и я уверен, что смотреть на дело нужно в полной цитате. Надо подумать над этим. 20.12.12 У нас с Драко теперь есть два дня в неделю — он всё-таки заставил Гарри передумать. Вроде лучше, чем полное ничего, которым меня наказали, но это и не три, и не пять дней в неделю, как когда-то, когда мы встречались вне сеансов, просто потому что Драко хотел этого. Чёрт, да это вообще давно уже не «сеансы» — мы их так называем по привычке, но, конечно, Гарри об этом не говорим до сих пор, мы не самоубийцы. И даже так Драко умудряется опоздать на встречу. Он никогда не опаздывает, а я ведь чувствую, что он уже на Гриммо, причём довольно давно, и поэтому спускаюсь вниз, чтобы проверить, какого чёрта задерживается. Нахожу их обоих в гостиной. Что-то не так. Между ними что-то меняется, впрочем, я уже знаю, что именно: Гарри его ломает. Гарри оказывает на Драко то же влияние, что и на меня. Когда мы поднимаемся наверх, Драко падает на мою кровать и тяжело вздыхает, как будто Гарри из него все живые соки выпил, как суккуб. У него зрачки расширены. Ясно всё. Спрашиваю прямо: — Сколько вы плавали? — Полчаса. Много. Это хорошо. Я сажусь на кровать рядом с ним. — Круто. Какие новости? — Хуёвые. Есть проблема: он забрал управление. А вот это ошарашивает. Никто на это не способен. Магия Драко сильнее любой магии, о которой я слышал от отца, других волшебников, читал в газетах или книгах. И всё-таки… Это чёртов Гарри Поттер. — Гонишь. — Нет, — Драко морщится и закрывает глаза. Берёт меня за руку, чтобы с моей помощью удержаться в реальности (обычно делает так, когда спускается на третий этаж или ниже, но сегодня особенный случай). — Я же говорил: он опасен. Слишком… сильный. Набросился на меня, как смерч. — До какого уровня вы дошли? — Мы не вышли с первого. Но он пошёл по горизонтали. Далеко. Очень далеко — туда, откуда не возвращаются. Я замираю, и он крепче сжимает мои пальцы. Потом тянет к себе, заставляет лечь рядом и обнимает. А я всё кручу в голове то, что он сказал: Гарри пошёл горизонтально. Сам. Просто, блять, взял и пошёл. Это безумие. Можно провалиться на второй уровень, если быстро найти предмет, который тебя туда кинет, но вот свободно гулять в пространстве — это за гранью. Драко никогда не даёт выйти за пределы одной комнаты, потому что за дверью может быть опасно. Если заблудиться, есть риск никогда не вернуться. Жуть. Но Гарри нельзя винить: он вообще не понимает, куда ворвался. Драко едва не засыпает, обнимая меня, и я бы дал ему отдохнуть, но слишком уж мучают вопросы. — Что думаешь делать? — Хочу написать Владимиру, — он сонно вздыхает, и я чувствую его усталость даже физически, потому что мы слишком крепко энергетически связаны. — Надеюсь, он когда-нибудь встречался с подобным. Драко зарывается носом мне в шею и коротко целует. Я покрываюсь мурашками, и он улыбается. Целует ещё раз, задерживая губы на коже чуть дольше. Знаю я, что это такое: раскаяние. Я кусаю губы, пока думаю над его словами. Да, это не вписывается в наши планы: Драко должен был покопаться в Гарри, а в итоге чуть не потерял его в его же голове. — А если Владимир не в курсе? — Давай решать проблемы по мере их поступления, солнышко? Мы лежим так ещё долго, и он правда временами проваливается в полудрёму, и я его не бужу — смирно покоюсь у него на груди, впитывая сердцебиение. Когда мы вот так близко, кажется, что одно целое, энергия сливается. Нас обоих это всегда успокаивает. Он забирается пальцами мне в волосы, но глаз так и не открывает. — Ты заметил? — его голос как будто заставляет меня вынырнуть из тёплой ванны, в которой всё это время купала его энергия. — Что? — Он на тебя влияет. И на меня. Ты ведь тоже чувствуешь? Гарри забирается нам под кожу. — Да. Дико. Может, это он играет с нами, а не мы с ним? — Вряд ли. Гарри слишком святой для подобного. Жаль, конечно, что мы не проверим, ведь я из его головы вытащить ничего не могу, пока он каким-то немыслимым образом умудряется закапывать меня в моей же магии. Но мне не нравится, как он на тебя влияет. Будь осторожен. Меня вдруг удивляет тон, с которым Драко говорит последние слова. Это что-то новое. Отрываю голову от его груди, и он едва заметно хмурится. — Ты ревнуешь? — догадываюсь. Он не отвечает, но и не спорит, и это потрошит меня куда хлеще.

Драко ревнует.

Что этот дом делает с нами?             Что Гарри делает с нами? Мы больше не поднимаем эту тему. По крайней мере, сегодня, но я знаю, что ещё вернёмся. Уже под конец часа вспоминаю про подарок и отдаю Драко телефон. Он с сомнением выслушивает инструкции и отправляет мне пробное смс, а я чувствую себя счастливым всё-таки от того, что смогу писать ему. Да, у нас есть всего два дня в неделю, но это… Гарри даже не представляет, какой подарок мне сделал.             «Первый человек, о котором ты думаешь утром и последний человек, о котором ты думаешь ночью, — это или причина твоего счастья или причина твоей боли» 21.12.12 Саша помогает мне забрать подарок для Гарри на Рождество — заезжаем за курткой после школы, а потом в моей комнате вместе расписываем и добавляем нашивки. Это наш маленький секрет, и мне нравится, что мы делаем это вместе, потому что Саша успел стать нам близким, и ему нравится Гарри, и ему приятно приложить свою руку к подарку. Я доволен результатом. Надеюсь, ему зайдёт. Впрочем, вечером, уже после ужина, я жалею о своём решении и думаю эту куртку на куски порезать. Потому что сегодня ровно месяц со дня смерти отца. Ровно месяц, как я живу на Гриммо. И ровно месяц, как мы с Гарри периодически хотим друг друга убить. — Поехали! Хоть куда-нибудь! Какого хрена ты упираешься? — орёт он на меня. — О-о-о, да потому что ТЫ МЕНЯ НАХУЙ ЗАПЕР! И раз я здесь узник, то ты тоже, и никуда мы не поедем. Сядем на диване, как два голубя на проводах, и будем сидеть. Курлык, блять. Я кидаю в него подушкой. Он ловит и отшвыривает в стену. — Я. Пытаюсь. Помочь, — рычит на меня, будто сейчас укусит. — Нет, ты пытаешься строить из себя папочку. Можешь, лучше будешь папочкой другого разряда, а? Если я тебе отсосу, перестанешь душнить? Он реально меня едва не пиздит. За малым сдерживается. Хватает за ворот и грубо трясёт. — Ещё раз назовёшь меня папочкой, и я за себя не отвечаю. Или скучаешь по отцу, который тебя херачил? Могу вернуть счастливые воспоминания. Интересно, Орсон сказал бы мне спасибо? Вот и помянули, получается. Когда Гарри такой, я испытываю сразу две эмоции: страх, что он реально может оказаться гондоном редкостным, и похоть с полным слюны ртом, потому что знаю, что он несерьёзно, ведь я дорог ему настолько, что он не терпит даже кривых шуток по этому поводу. Однако никуда мы всё-таки не едем. Я выиграл. Сижу теперь в своей комнате, а он в своей. Дуемся друг на друга. Вот же заебал, а. Ладно. Я отходчивый. Ещё час подожду и предложу ему фильм посмотреть хотя бы. Или полчаса. Или сейчас… 26.12.12 Рождество было крутым. Гарри понравились мои подарки (и куртка, и трава). Мы классно оттянулись. Даже Рон поддержал движуху — было приятно с ним затусить, он классный. Когда мы сидели накуренные у камина, Гарри массировал мне голову, и я растекался по дивану. Я бы хотел переспать с ним под травой, что и озвучил, пусть и завуалированно. Не знаю, понял ли он. Кажется, не понял. И я мог бы чувствовать себя даже благостно, ведь после Рождества всё так хорошо, но у меня начинается ломка. Я не видел Драко неделю.                   НЕДЕЛЮ! Я разлагаюсь. Если так пойдёт дальше, придётся греть на ложке гречку. Вытаскиваю из бара на первом этаже бутылку джина. Гарри наверняка заметит, ну и плевать. Закрываюсь в своей комнате. Пишу Драко. И ответные сообщения ломают мне колени в другую сторону. «Мы должны видеться чаще. Я не могу без тебя» «Всё уже решено: у нас остаётся два сеанса в неделю. Ничего больше» «Гарри передумает!» «Это решение не Гарри. Оно МОË. Это я сказал, ясно? Два сеанса в неделю. Точка» «И если будешь ещё мне писать, заблокирую нахер» Я не верю, что он мне это пишет. Смотрю на буквы, краду их смыслы, но не выкупаю. Драко меня травит. Цикутоксин. Почему он это написал? Он ведь мог ответить, что мы будем встречаться вне «сеансов», потому что он ведь уже приходил, и я думал, что придёт ещё — какая разница, сколько встреч в неделю нам установил наш тюремщик? Я думаю. Думаю. Думаю. Думаю. Перечитываю. Перечитываю. Перечитываю.

Перечитываю.

Твою мать. Я читаю между строк.                               Он боится. Он теперь уже СЛИШКОМ СИЛЬНО боится, что Гарри узнает. Драко не может залезть ему в голову. Драко передёргивает, когда я говорю о Гарри. Драко сам себя сводит с ума неопределённостью и метаниями от белого к чёрному. Он показательно отрезает меня от себя нарочно, чтобы отвести подозрения. Иногда кажется, что у Драко что-то вроде раздвоения личности. Одна его сторона дышит моей кожей, и сердце у него бьётся так сильно, что я чувствую пульсацию грудью, когда он меня обнимает. Другая его сторона бесконечно чертит между нами ГРАНЬ, боится своих чувств, как огня, и готова прибегнуть к любым методам, лишь бы это всё закончить. Я так хочу его. Не просто трахаться — трахаться я могу с кем угодно, это дерьмо собачье. Я хочу его целовать. Хочу быть с первой этой его стороной, которая любит меня, пусть и не говорит об этом, которая смотрит на мои губы, которая гладит меня по плечам, которая оставляет на мне шрамы, которая слизывает с моей кожи капли крови, которая задыхается от моего запаха, которая готова спрятать нас от целого мира. Я понимаю и принимаю обе его эти стороны. Но у меня-то самого только одна: я не несу в себе двусмысленности, не цепляю себе на ноги кандалы, не заковываю себя добровольно в цепи и не убеждаю себя, будто это всё — одна большая ошибка. И мне больно. Мне так, сука, больно… Рву рисунки, рву заметки, чиркаю чёрным по листам, давлюсь слезами, ненавижу себя, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУ ненавижу. Эти наши качели эмоциональные на двоих, эту глупую шекспировскую пьесу без счастливого финала, это разрывающееся сердце глупое, которое я хотел бы раздавить руками, чтобы оно лопнуло, как переспевший персик, брызнуло кровью мне в пальцы и сдохло, сдохло, СДОХЛО, НАКОНЕЦ! Я ЛЮБЛЮ ЕГО, Я НЕ ХОЧУ ЛЮБИТЬ ЕГО, Я УСТАЛ ЛЮБИТЬ ЕГО, ОН МЕНЯ ХОРОНИТ ЗАЖИВО, ОН МЕНЯ ЛОМАЕТ СВОЕЙ ДВОЙСТВЕННОСТЬЮ, СВОЕЙ НЕОДНОЗНАЧНОСТЬЮ! УЖ ХОТЕЛ БЫ УЙТИ — ТАК УШËЛ БЫ, УШËЛ БЫ И ДАЛ МНЕ СДОХНУТЬ БЕЗ НЕГО, ЧЕМ ВОТ ТАК ИЗДЕВАЛСЯ, ПОТОМУ ЧТО ТАК Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ, НЕ МОГУ НАДЕЯТЬСЯ! Я чувствую себя запасным колесом в старой тачке. Драко вспоминает обо мне, когда у него пробивает шину, и в ней, как в его простреленных лёгких, свистит воздух, да хлопает разодранная резина, и он приползает ко мне в руки, просит тепла, согревается и греет в ответ своим тихим «солнышко», а потом, когда добирается до шиномонтажки, меняет колесо, латает дыры, восстанавливается после приступа истерики, снова засовывает меня в багажник и забывает до следующего раза. Я ничтожество. Я не нужен ему. Я никому не нужен. Матери своей не нужен — она так не хотела со мной встречаться, что предпочла умереть. Отцу своему не нужен — он отшвыривал меня от себя годами, а потом ушёл следом за ней. Друзьям своим не нужен — они со мной по приколу или ради наркоты. Учителям, службе опеки этой, толпе вонючих качающих головой добродетелей — никому я не нужен, даже самому себе.             ОН ДЕЛАЕТ ЭТО СО МНОЙ! И это ведь он сделал так, чтобы нас было невозможно оторвать друг от друга. Мы теперь вечно будем вариться в этом котле, пока один из нас не сдохнет. И обоим нам известно, кто будет первым. А я всё равно его люблю… Гарри приходит. Не сейчас. Сейчас я не хочу его видеть, но он здесь, и я вдруг понимаю, что он НУЖЕН мне, потому что он меня понимает, потому что мне, ОКАЗЫВАЕТСЯ, нужен хоть кто-то, кто просто сожмёт в объятиях без лишних вопросов, потому что мне хочется быть нужным в ответ, мне хочется быть маленьким, мне хочется сжаться в его руках, зажмуриться, уснуть и никогда не просыпаться. Он шагает по листам исчёрканных моих рисунков и записей на полу, садится рядом и прижимает к себе. Держит. Успокаивает даже без слов. Как у него это получается? — Спасибо, — говорю ему, когда попускает. — Спасибо, что позволил войти. И тут я понимаю, что в мягкую, однако уже вскопанную, вымершую почву моей души вдруг падает непозволительное, предательское, опасное семечко. Оно заставляет меня схватиться за Гарри, как за мачту на тонущем корабле. Я не просто хочу его. Я не просто поцеловал бы его. Я не просто восхищаюсь, не просто вдохновлён. Боже,             я влюбляюсь в него. 27.12.12 Драко ставит стул перед кроватью в моей комнате и садится напротив, пока я опираюсь спиной на стену, стучу ногой по матрасу и закрываюсь от него скрещенными на груди руками. Снимает очки. Гарри сейчас дома — он внизу, и меня это беспокоит частично, но больше парит, конечно, другое. Его ебучие сообщения. — Поговорим? — предлагает. — О чём? — спрашиваю. — Мне плохо. — О, серьёзно? Кажется, это мои сеансы и ты мой психолог, а не наоборот. Конечно, нет. Мы на этих встречах никогда не играли положенные роли. Драко всегда может мне довериться, высказать, вылить — может со мной что угодно разделить, но вот этого я сегодня разделять не собираюсь, нахуй. — Джим… — Джим, — кривляю, не могу удержаться. — Сначала ебашишь по мне ядерными бомбами, а потом приползаешь побитой псиной. Ты зассал. ОПЯТЬ. — Да. — И чё? — Давай ещё раз попробуем. О-о-о, милостивый Боже, дай мне помолиться об отпущении грехов, потому что сам я уже не вывожу нести этот крест на Голгофу. Я знал, что так будет.

Я ЗНАЛ, ЧТО ТАК БУДЕТ!

Я задыхаюсь. Ему больно, видите ли. А мне не больно?                               МНЕ МЕРЗКО! Я сегодня злой. Мстительный паразит, грязная присосавшаяся ко мне лярва корчится и шипит, и я варюсь в этом эгрегоре пиздеца, и даже знаю, что конченый, потому что собираюсь воткнуть крест в землю и распять Драко на нём прямо в этой комнате. — Что попробуем? — Ты знаешь, — морщится. Да, отлично. Страдай. Я выпью твоё чувство вины. До дна. — Знаю. Озвучивай. Он смотрит на меня. Он пытается. Он не может это озвучить: «Давай ещё раз попробуем разойтись». Это бред собачий. Мы не сможем этого сделать, это убьёт нас обоих — его сила выпотрошит, пережуёт, изничтожит, мы будем кусками мяса в мясорубке, и она выплюнет нас фаршем. Мы не можем разойтись. Больше нет. Он знает это прекрасно, и всё равно хочет попробовать, и меня это так калит, что я готов ему в лицо зубами вгрызаться. — Хули молчишь? — Пожалуйста, солнышко… — Хуёлнышко. Вслух, Дрэй, ВСЛУХ. Давай. Он молчит. В его глазах плескается жидкая ртуть — темнеет, безжизненная, убивающая в нём всё живое и дышащее, надежды в нём не больше унции. Он раздавлен простым словом, которое не может никак сорваться с его языка, потому что знает, чем это чревато для нас обоих. Я пойду долбить — он пойдёт долбиться. О стены, о дуло ружья в нёбо, о собственную боль, и мы либо оба опять пойдём в отказ от этого решения, либо всё-таки сдохнем, потому что есть только один способ завязать. — Джим, если мы не будем осторожны, Гарри узнает. Он уже догадывается, что я чувствую к тебе сильно больше, чем говорю. Он смотрит мне в глаза и пытается дотянуться. Ртуть плещется волной о зрачки, и я срываюсь. Хватаю с кровати подушку и бросаю ему в лицо. — НЕ СМЕЙ ЛЕЗТЬ МНЕ В ГОЛОВУ! — Я пытаюсь объяснить! — СЛОВАМИ! ЧЕРЕЗ РОТ! — НЕ МОГУ! Его трясёт, он весь как старая открытая рана: сочится гноем и кровью, истекает сукровицей. Душит в себе желание меня обнять — я вижу, как сжимаются его пальцы на коленях, я всё про него знаю, я его могу наизусть рассказать. — Почему мы опять поднимаем эту тему? До Рождества всё было нормально. Он вздыхает. Собирает себя по кускам, чтобы найти силы признаться. — Дай лапки. — Обойдёшься. Говори. Закрывает глаза и отворачивается, как будто я его по лицу ударил. Так и есть, в общем-то — ему сейчас нужно моё тепло, но если уж Драко пытается снова прочертить между нами линию, то пусть чувствует, каково будет на другой стороне. — Помнишь, я рассказывал, что мы с Гарри враждовали по школе? Я думал, что так и останется, но теперь всё не так. — Я знаю. — Да, да, — он мотает головой, чтобы подтолкнуть себя к сути. — Я хочу сказать, что он наплавался. Его засосало. Он привязался к тебе, привязался ко мне. Он в шаге от черты, переступать которую опасно. — Так в этом же и была суть, нет? Мы собирались проверить, насколько хорошо он может нас понять. В конце концов, это ты предложил играть. — Да, мы собирались. Да, я предложил. Но теперь, когда мы знаем, на что он способен и как реагирует, не думаю, что это хорошая идея. Да, вот оно. Его страх — креплёное вино в бочке, забродившее и непригодное. Страх быть уличённым, страх потерять связь с Гарри, страх с грохотом проиграть в нашей общей игре. Однако это Драко пытается себя убедить, что дело в этом. Суть иная. Его настоящая тревога, которая заставляет сердце леденеть, заключается в другом. — Давай честно: ты боишься, что если Гарри перешагнёт черту, ты перешагнёшь её вслед за ним. — Да, — отвечает сразу, даже не думая. Пизда. Я пересаживаюсь к краю кровати, подтягиваю к себе рюкзак, достаю оттуда сигареты и прикуриваю. — Джим. — Ебало завали, Дрэй. Он властен надо мной большую часть времени, но не сейчас. В такие моменты он винит себя сильнее всего, и я, как последняя мразь, в чём себе открыто, по крайней мере, признаюсь, пользуюсь этой виной, купаюсь в ней и пью её литрами. Сажусь обратно, откидываюсь затылком на стену и глубоко затягиваюсь. На него не смотрю, потому что опять что-нибудь выкинет. Он молчит. Ждёт. — Ты правда не хочешь? — спрашиваю. — Чего не хочу? — уточняет. — Перешагивать. Мнётся с ответом. Да знаю я всё. Он не перешагнул бы — ПЕРЕПРЫГНУЛ бы нахрен с разбега, если бы не всякого рода ограничительные линии, бесконечные «но» в его голове. Он бы перепрыгнул…             НО я малолетка.             НО я наркоман и до сих пор не слез.             НО он нарушает принципы этики.             НО его за это посадят.             НО он боится реакции Гарри.             НО он боится потерять себя. — Да, я не хочу перешагивать.             Враньё. Давлюсь его ложью. Курю, но глаза щиплет не от дыма.             Кроет. Пиздец как кроет. — Джим, — зовёт, потому что я молчу, потому что видит, как меня трусит, потому что знает, что я чую его пиздёж. — Вслух скажи и можешь быть свободен. Тишина плывёт между нами черепахой, озирается по сторонам в окопах нашей общей травмы, оседает на языке горьким привкусом таблеток и металлом пущенных друг в друга пуль. Я слушаю молчание и холодею от одной мысли, что он мне это скажет. «Мы всё». Или «Мы расходимся». Или «Мы больше не увидимся». Что-то из этого или подобное. Мы на волоске от нового прыжка в яму, в дно которой вколочены острые колья. Я уже и докурил, и окурок в окно выбросил, и стоял долго, прислонившись виском к откосу, а тишина всё стояла в комнате призраком неозвученных желаний и похороненных попыток что-то выправить. Единственная проблема, которую я вижу между собой и Драко —

это сам Драко.

Ловлю себя на мысли, что хочу спуститься к Гарри и упасть головой ему на колени, чтобы он гладил меня по волосам, чтобы успокоил. Поднимаю телефон и смотрю на часы на экране. — У нас три минуты осталось. — Я не могу этого сказать. Прости. — Перед собой извиняйся. — Я должен отпустить тебя, Джим. Прости, что не могу. Я не понимаю, почему он не понимает. Он ведь психолог, мы ведь связаны, он ведь всё знает о моих чувствах — я у него в блокнотах на молекулы разложен, как части химической формулы, там каждая моя мысль, каждый страх, каждый триггер, каждое желание, каждое воспоминание, каждая улыбка — у него есть всё обо мне и всё на меня, полное досье и инструкция к применению, вот только к самому себе он её приложить никак не может. Я словно пытаюсь собирать маргаритки на свалке из пластика, когда показываю ему, что он может брать, что хочет, и не оглядываться при этом на свою напускную святость, потому что никакой он не святой — он Пожиратель смерти, чёрт его раздери, но это я ему в укор лишь единожды ставил, да только хуже сделал, потому что напомнил об ошибке, и он лишь сильнее закрылся в своей белой комнате с единственной дверью. Закрытой. Я не понимаю, почему он не понимает: я не хочу, чтобы он меня отпускал. Да он и не сможет. Я к нему привязан. А он — ко мне.       Я так много хотел бы сказать…       Предпочел бы забыть.       Мне бы лучше тебя не знать.

И не любить.

Время кончилось. Он уходит минута в минуту. Так и не сказал. Значит, всё остаётся по-старому. 28.12.12 Гарри думает, я съебался из вредности, а я съебался из гордости. Гарри думает, я съебался из-за закидонов Драко, а я съебался, потому что нужны бабки, а просить их не буду, и красть их не буду. Я мог бы. У кого угодно. Но не у Гарри. Как и говорить ему, блять, разумеется! Нет, я не боюсь, что он расскажет службе опеки — он этого не сделает. Я просто не хочу, чтобы он смотрел на меня, как на лоха. Я сам со своими проблемами разберусь, всегда разбирался. Пришлось воспользоваться добродушностью и доверием Саши. Мне стыдно. Наверное. Или нет. Не знаю. Прошу его типа поехать со мной в торговый центр с разрешения Гарри. Зашли в книжный, и там я уже на месте план придумал. Чутка струхнул, когда кидал шкаф на эту мелкую девочку, но Саша оправдал мои надежды и бросился спасать её в первую очередь, а у меня появился шанс сбежать. Отличный мужик. Надеюсь, он не будет долго держать на меня зла. Возможно, проблема даже не в бабках — мне просто нужно проветрить голову. Отключиться, заняться каким-то делом, а писать или учиться я не могу, потому что мысли испуганными голубями разлетаются в стороны. Я устал. Хочу отвинтиться, но держусь. Впервые держусь не из-за Драко. Держусь из-за Гарри. Не хочу его разочаровать ещё сильнее. Ладно, кому я вру.

Всё равно разочарую.

Короче, чтобы отработать бабки, которые задолжал Дамьену, еду к Кайлу. Кайл нормальный. По крайней мере, трахаться с ним в его квартире — это самый пиздатый вариант из доступных сейчас. Чисто, тепло, не подцепишь спид или другую хуйню. Вот когда я стоял на Паддингтоне — вот тогда было хуёво, и возвращаться туда у меня ноль целых ноль десятых желания. С Кайлом получаю быстрые и даже не особо неприятные деньги, по крайней мере не грязные, по крайней мере это не какой-то дед-извращенец с вонючим хером и потными яйцами. — Есть гашиш? — спрашиваю, когда падаю на его диван, потому что по трезвому точно не переживу сегодня, даже с ним, хотя он нормальный. — Есть кое-что получше, сладкий. У него есть снег. Ещё лучше. Закрываюсь снегопадом, шлифую вискарём и даю ему себе отсосать. Он кайфует, а для меня это меньшее из зол — даже приятно, если закрыть глаза и представить там губы Гарри, скажем. Драко я никогда не представляю в такие моменты. Это порочит. Это грязно. Это отпечатки пальцев на чистом неогранённом алмазе. Вот только, походу, придется всё-таки возвращаться на Паддингтон, потому чт0 Драко и Гарри заявляются в квартиру к Кайлу. Конечно, Драко меня нашёл, как всегда находит — через пятый уровень наверняка, и я ещё вмажу ему как следует за это путешествие. Хотя… может, просто догадался, куда я могу двинуть. Пизда Кайлу. Сука, жалко. Не Кайла, конечно, на него поебать, я бы на него ещё и нассал бы сверху. Жалко, что придётся возвращаться на улицы — вот что. А ещё жалко, что они это видят. Гарри видит это впервые. И что? Да, я продаю своё тело. Да, я разочарование. Моё второе имя. Отцу стоило бы так меня и назвать, хули. Драко не впервой, конечно, но сейчас мне его лицо так опостылевше гадко, что не могу удержаться от провокации. Он был со мной жестоким — я жесток в ответ. Знаю, что это его ранит, но у нас обоих под сердцем одна бомба, и он доиграется — когда-нибудь ебанёт. — Хочешь, чтобы я был хорошим мальчиком? — плююсь ему в лицо, пока Гарри держит Кайла. — И что мне за это будет? На колени поставишь? Давай, поставь. Мы оба этого хотим. Я говорю так, потому что это правда. Потому что знаю, как его взбесит, что я сказал это при Гарри, и он действительно сверкает на меня алыми фейерверками в глазах — их видно даже через чёрные очки, да и я чувствую телом его реакцию на каждое своё слово. — Единственное, чего я хочу, чтобы ты перестал быть такой невыносимой мразью. — А я хочу тебе отсос… Он хлопает меня ладонью по губам, не дав договорить. Ну да, конечно, здесь же Гарри, и нам нужно быть правильными. Так бесит, что хочется заорать. Да, веду себя, как сука, потому что пошёл он на хуй. В конце концов, они все испортили. Где мне теперь денег взять? Они думают, у меня таких, как Кайл, на каждом углу? Если бы! Даже с моим лицом мальчика из гей-порно с подписью «сладкий твинк умоляет папочку засадить ему поглубже после школы» далеко не каждый потащит домой, далеко не каждый будет нормально обращаться, далеко не каждый ещё покормит или отсыпет чего, и далеко не каждый заплатит столько, сколько должен заплатить, плюс чаевые сверху за красивые стоны. Дохуя не просто извращенцев, а маньяков. Все шлюхи Паддингтона знают, что идти домой к клиенту — последнее дело, только если не уверен, что там точно норм варик, а в Кайле я уверен, но после того, как Гарри ебанул его головой, ломая нос до бесформенного кровавого пятна на лице, с Кайлом мне точно ничего не светит. Ожидаемо, он даже отказывается мне платить после такого, но я забираю своё. Я всегда забираю своё.

Есть только одно исключение.

29.12.12 Они всё ещё думают, что я из-за них свалил. Отчасти, так и есть. Но то не вся правда, а всей правды они от меня не дождутся. Драко закрывает дверь в мою комнату. Жду, что сейчас будет поучать, упрекать и напоминать, какое я говно. А он садится на колени у моей кровати и протягивает раскрытые ладони. — Можно твои лапки? Смотрю на него в полном невминозе. Что, даже в голову мою не будет лезть? Так уверен, что я это ему назло сделал? Какой дурак. Но молчу — не хочу вообще трогать эту тему. Вкладываю свои руки в его, и он с облегчением выдыхает. Смотрит мне в глаза радужками, перебитыми и испещрёнными чёрными линиями, как на потрескавшейся сухой земле. И говорит: — Я всё исправил. Кается предо мною. Не буквально и не вслух, однако это есть покаяние, потому что он видит свой грех в происходящем со мной, хотя я не ставил это никакой себе целью, клянусь — я хотел бабок заработать, только и всего.       «И беззаконник, если обратится от всех грехов своих, какие делал, и будет соблюдать все уставы Мои и поступать законно и праведно, жив будет, не умрёт»

                        — это про него.

Однако:       «Ты, мало-помалу наказывая их, давал место покаянию, зная, однако, что племя их негодное и зло их врождённое, и помышление их не изменится вовеки»

                        — это уже про нас обоих.

— Исправил что? — Убедил Гарри, что нам всем нужно видеться чаще. Он думает, будто это его решение, основанное на словах Реджи, но я немного подтолкнул. Мы все должны верить, будто оно и правда так. Когда-нибудь Драко своими перестановками ведущих сил на поле боя сведёт меня с ума, но тогда я уже не смогу этого доказать. — А как же «я не хочу перешагивать черту»? — Я БОЮСЬ перешагивать черту, — подчёркивает он, сжимая мои пальцы. — Выходит, ты соврал. — Ты знал, что я соврал. — Драко, я не хочу, чтобы ты подписывался на это из чувства вины. Мне не нужна жалость. — Это не чувство вины и не жалость. Я принимаю. Не всё целиком, не полностью, но принимаю. Вчера меня откинуло обратно в тот день, когда я чуть не потерял тебя. Мы искали тебя, а я всё думал, что если на этот раз опоздаю… Хотел уже погружаться на пятый уровень, но, благо, и без этого знал, куда ты можешь пойти. Он падает лицом мне в колени, и я замираю, громом поражённый. Я просто хотел отбить бабки, которые должен Дамьену, а получилось, что выбил дивиденды за все полтора года нашей общей с Драко борьбы с его демонами. Надо пойти купить лотерейный билет. Сразу два. Я отнимаю его голову от своих ног, сползаю с кровати, опускаюсь на пол рядом и переплетаю наши пальцы.             Это так…                   боже…                               больше всего на свете я хочу взять трубочку, вставить ему под сердце и выпить всю боль, которая в нём есть, чтобы она досталась мне, а от него навсегда отвалила. — Солнышко, я не могу тебя потерять. Думал, что справлюсь, но нихрена не справляюсь. Я не готов. Признаю, что поступаю неправильно, аморально, грязно, противозаконно, дурно, но я делаю это всё уже давно и только сильнее закапываю нас обоих. Я заставляю страдать тебя, я сгораю сам, и это действительно пора прекратить, вот только не так, как я пытался сделать это раньше. Это грабли. Мне пора принять, что я нихуя не могу с этим сделать и в своих попытках привести тотальную не-норму в норму лишь делаю хуже и больнее нам обоим. Хотя… нет, плевать на меня. ТЕБЕ. Я делаю больно ТЕБЕ. Считай, это новая ветвь нашей терапии. — Старая ветвь, — я рисую пальцами узоры на его ладонях. Он хмурится, и я поясняю. — Это не новая ветвь, а старая. Когда мы только познакомились, когда ты ещё не начал загонять себя в клетку, помнишь, как было спокойно? Как будто мы два элемента мозаики, что сошлись в большой картинке. Мы возвращаемся к началу. Ab origine. — Это новая ветвь, потому что в начале я не знал, чем меня накроет, — он мотает головой, и я залипаю на его платиновых волосах. — А ещё потому что раньше нас было только двое. Сейчас сюда вмешивается Гарри. — Я думаю, это хорошо. — Почему? — Потому что он даёт нам обоим ощущение безопасности, Драко. Тебе тоже. Пока мы с ним рядом, всё как будто… замирает. Мир вокруг останавливается за его плечами, за пределами этого дома. Он держит всё в стазисе, как розу под стеклянным куполом, и это успокаивает даже тебя. Драко склоняет голову и сжимает мои пальцы. — Он слишком сильно тебе нравится. — Это плохо? — Не знаю. Как тебе с этим? — Мне с этим хорошо. — Прекрасно. Я многому у Драко учусь, в том числе вот этому «не оценивать, не вешать однозначные ярлыки, не фантазировать, не делать поспешных выводов», потому что, как он говорит, точка зрения на человека в девяноста восьми случаях из ста ошибочна (ради этого, в общем-то, он и заложил свои глаза в обмен на жидкое магическое нечто, которое вскрывает правду, как гнойный нарыв). Сейчас его «прекрасно» звучит не тотально искренне, а скорей саркастично, но я не спешу делать выводы — уточняю: — А как тебе с этим? — Не очень, — он морщится, и у меня сжимается сердце, потому что давно уже знаю, в чём причина. — Потому что ты ревнуешь, — это даже не вопрос. — Да, потому что я ревную. Зверски ревную, солнышко. Просто зверски. Причина старая. Дополнение новое. Не знаю, как я к нему отношусь.       Как мне с этим? С тем, что Драко принял своё бессилие перед нашей ситуацией. С тем, что он убедил Гарри в том, будто и в наших сеансах, и во встречах после них нет ничего противоестественного. С тем, что впервые за последний год мы оба сможем выдохнуть, если, конечно, Драко опять не откатит назад в отрицание. И с тем, что его рвёт когтями ревность.       Как мне со всем этим?             Хотя бы с чем-нибудь из этого? Как захлебнуться в фонтане святой воды или умереть от приступа смеха: всё было бы круто, но есть нюанс. После мы спускаемся вниз и садимся за стол переговоров. Втроём. Смотрю на них и отлетаю. Когда они вдвоём в одной комнате, мне хочется расцарапать себе шею, достать пальцами до горла, вырвать трахею и выбросить в окно. Они меня душат.

            Почему их так МНОГО?

Я не выдерживаю лопающихся своих лёгких. Я не выдерживаю сидеть и смотреть на них, светящихся серебром и золотом моих самых разрушительных наваждений. Тону в сокрушительной магии и энергии Гарри, пропадаю в глазах Драко, и мне так хочется в них обоих провалиться полностью, чтобы голова моя стала воздушным шаром и улетела в небо, как детские мечты. И я уже готов пойти на любые их условия, потому что у меня дрожит буквально всё, даже кости, однако, как и сказал Драко, условия — все до единого — в мою пользу. Мы возвращаем три сеанса в неделю (знал бы ты, Гарри, что главное отличие этих сеансов от нашего общения лишь в том, что мы оказываемся вдвоём за закрытой дверью), договариваемся проводить больше времени вместе и окончательно вписываем Гарри в наш мир тем, что разрешаем ему использовать стоп-слово, которое я ненавижу. Грань. О, и ещё! — Выделишь мне комнату? — спрашивает Драко. — Хочешь оставаться на Гриммо? — удивляется Гарри. — Да. Не думаю, что буду делать это часто, но… да. Если позволишь, конечно. — На втором этаже. Попрошу Кикимера привести всё в порядок. У Гарри в глазах теплеет. Я цвету в их заботе, как будто они меня поливают, словно куст пионов в пышном саду. Драко и правда всё исправил. Не только наш последний разговор, а вообще ВСË, что случилось за почти полтора года. И хоть мне до сих пор запрещено произносить слово на букву «л» вслух, я люблю его, чёрт возьми. 30.12.12 Итак, я официально пробил дно. Вбегаю в ванную на втором этаже, потому что оставил там свою футболку, и замираю. Вижу там и Гарри, и его утренний стояк. Я бы сказал «привет», но меня этим членом убивает. Большой — нет, чёрт, здоровый — ровный, крепкий, с паутиной вен, весь в мыльной воде, сука, как хорош. Меня щёлкает в три пятнадцать.

      Зверею.

      Хочу его.

Когда Гарри замечает меня, окатывает струями из душа. Весьма своевременно — потоки воды сейчас к месту, возвращают меня к реальности и заставляют сглотнуть слюну, которой уже едва не захлёбываюсь. Я его тело, конечно, давно видел — рельефный пресс, широкая спина, сильные мышцы, вены на руках — картинка из самого дорогого порно. Но вот член вижу впервые. Спасает меня только Драко, который тянет из ванной, правда, и ему достаётся вдогонку из лейки. Гарри ржёт, Драко матерится, а я обтекаю во всех смыслах, потому что мне пизда. Когда Гарри уезжает на тренировку, я лежу в его комнате и дрочу, потому что здесь его запах. Зарываюсь носом в его простыни, скулю, давлюсь стонами, сжимаю его подушку и засовываю себе в рот пальцы, глубоко, представляя, что это мог бы быть его член. Я в полном очке. Гарри скорей ёбнет меня по голове и запрёт в подвале, чем трахнет, но я нихрена не могу с собой поделать, продолжая дрочить на него на его же постели за закрытой дверью. Молюсь, чтобы Драко не надумал подняться из гостиной. Кончаю в кулак, давясь стонами в подушку. Проверяю, что не оставил после себя следов: пара мокрых капель темнеет на кровати, но они высохнут — просить домовика менять постельное слишком палевно. И ладно бы я просто дрочил на него — это фигня, мало ли на кого я не дрочил, но всё ведь куда хуже. Я уже давно в нём. По уши. Лучше не говорить об этом Драко — у него и без того крыша едет. 31.12.12 Становится хуже. Когда Гарри входит в комнату, у меня отключается мозг. Когда он без футболки — стоит, например, в одних штанах утром на кухне, мокрый после душа, и варит кофе, в меня боинг врезается. Мышцы, как надутые пионы — свежие, хрустящие, только-только распустились. Спина, как Гранд-Каньон: извивается позвонками, создаёт движение тектонических плит лопатками. Даже когда он полностью расслаблен, под кожей на животе видны кубики пресса и линии косых мышц, треугольником уходящие под резинку брюк, и я едва слюной не капаю на пол. Не слишком перекаченный, не слишком замороченный — он живёт в этом теле, как в данности, и вообще не обращает на него внимания. Он тренируется ради процесса, ему нравится спорт и нравится чувствовать приливы дофамина, а там нагоняет сверху ещё тестостерон. Когда с тобой живёт ВОТ ТАКОЙ мужик, ты каждый вечер молишься, чтобы он тебя трахнул, а сам и руку не смеешь протянуть. Единственное, к чему я могу протянуть руку, так это к собственному члену. Я дрочу на него. Иногда рисую с закрытыми глазами картинку, что отсасываю ему, беру его по самые гланды (ему бы наверняка понравился мой горловой), и чтобы компенсировать нехватку Гарри Поттера на языке, засовываю в рот собственные пальцы и дотягиваюсь ими чуть ли не основания языка. Так, что даже надрываю себе уголок губ. Иногда представляю его горячий язык в своей заднице, а за ним и член, и трахаю себя пальцами или круглыми конфетами на палочке, и мне нравится, как малиновый сахар мажет внутри, хотя это не то, но лучше, чем ничего, потому что мне буквально скулить у его ног хочется и умолять, чтобы отымел.             Он охуенный.             А мне пиздец.

январь 2013

01.01.13 Я раньше не любил ни Рождество, ни Новый год — это всегда было крушение заоблачных ожиданий о твёрдую землю суровой реальности. Каждый год отец обещал, что «вот в этот раз мы нормально отметим». И поначалу он делал всё, чтобы я в это поверил: закупал продуктов, приносил ёлку. Мы вместе наряжали пушистое дерево, готовили праздничный ужин, почти мило и почти тепло разговаривали, пока он не выпивал уже хрен-знает-какой стакан, и всё не неслось в очко. Он начинал упрекать меня в том, что мамы нет с нами, называл меня обузой, выродком без магии, кричал, я кричал в ответ, мы дрались, били посуду с праздничного стола, и я уходил из дома в ночь, чтобы до утра шататься по холодным улицам. Такие праздники. Не знаю, почему каждый раз вёлся и верил, как будто не знал, чем всё закончится. Наверное, просто хотелось верить. Но вот это Рождество и этот Новый год даруют мне то, о чём я молился столько лет. И дело совсем не в подарках, которые делают мне все вокруг: и семья Уизли, и Гарри, и Драко. Дело в атмосфере бесконечного спокойствия, в островке безопасности, на который они меня поселили. Сижу там под пальмами, пью кокосовое молоко, наблюдаю за крохотными семенящими по песку крабами и по ночам смотрю на такие яркие звёзды в небе, будто космос на меня падает россыпью искрящихся брызг шампанского. Гарри подарил мне права. Ну, точнее, сертификат на занятия в автошколе, но я отучусь обязательно. Просто охуенно! Я так давно нудил, чтобы он научил меня водить, что, получается, напросился. Но я не просил, правда. Он сам это сделал. Просто знал, что меня порадует. И меня разрывает в клочья не подарок этот даже, а сам факт того, что он знает, что я люблю, и чего мне хочется. Кто-нибудь вообще когда-нибудь вот так парился о моих желаниях? Кто-нибудь когда-нибудь думал о том, чего я хочу? Кто-нибудь когда-нибудь пытался сделать мне приятно просто так? Только эти двое. После полуночи я лежу головой у Драко на коленях, а ноги перекидываю через бёдра Гарри. Они меня касаются, и я плыву куда-то с закрытыми глазами, будто дрейфую на надувном матрасе в открытом море. Это плохо, что я думаю: «Хорошо, что отец умер, иначе я бы не познал этого чувства благоденствия под их руками»? Наверное, плохо. Наверное, если я спрошу об уровне нормальности этих мыслей у Драко, он спросит: «Как тебе с этим?». И я отвечу: «Хорошо. Поразительно хорошо». Наверное, я всю жизнь хотел, чтобы меня просто любили. Я не знаю, любят ли они меня оба, зато знаю, что я им почему-то нужен.             Зачем я им нужен? Не могу ухватиться за мысль — догадка где-то близко, но она ускользает, как сон поутру. Может, во мне слишком много мартини. Одно знаю точно.       Я сирота не без родителей.             Я сирота без них.                   Без каждого из них.                         Без них вместе взятых. 03.01.13 Я себя отпускаю. Не в один момент, не знаю, это просто происходит как-то само, без моего вмешательства. Я держался от Гарри на расстоянии полтора месяца, придерживаясь чётких профессиональных рекомендаций от Драко, но теперь вижу, что он ошибался. В смысле, да, Гарри опасен, его энергия пульсирует во всём доме, и она до сих пор колотит меня волнами благоговейного страха, но он доверяет мне, подпускает меня близко, и я ведусь,

смелею

                        и беру.

Мне нравится лежать у него на груди, слушать биение его сердца и кайфовать, когда он запускает пальцы мне в волосы и массирует кожу, перебирает пряди, иногда почти засыпает так даже, падая в тотальное доверие ко мне. И тогда я смелею сильнее. А он и не против, когда я ложусь на его колени в гостиной, отвлекая от работы, которую он вечно тащит домой. И я вижу, как он переводит взгляд от каких-то там невъебенно важных бумажек на леденец в моих губах, и я кружу языком по круглой конфете, кусаю её зубами, засовываю за щеку и делаю вид, будто не замечаю, как он смотрит и как его дыхание учащается. Окончательно срывает башню, когда мы дурачимся, и я сажусь на него сверху, и мне так нравятся эти бёдра, чёрт возьми, они крепкие, и я бы предпочёл седлать их без одежды. А он и не против, когда я так делаю. Придерживает меня руками под рёбра, чтобы я не свалился, хотя вообще-то крепко упираюсь коленями в диван, и у него пальцы такие горячие, что жжёт даже через футболку. — Ты мешаешь мне работать, эти артефакты нужно описать до десятого числа, — улыбается, потому что на самом деле рад, что я его отвлекаю. — Ещё целая неделя. И какого чёрта ты вообще делаешь это дома? Выдыхай, давай чем-нибудь повеселее займёмся. — Есть предложения? — Ну… — я тяну это слово, как жвачку, и трусь бёдрами о его бёдра. Придвигаюсь ближе к лицу, обвиваю его шею руками. — Может быть. Вот тогда я впервые замечаю это в его глазах. Искру похоти. Он смотрит на меня так, будто готов сожрать. И я ловлю это. Снова двигаюсь, утыкаюсь носом ему в шею и, как будто ищу более удобное положение для простых объятий, ёрзаю на нём, кайфую от того, как близко сейчас находится моя задница к его члену, и пусть нас разделяет плотная джинсовая ткань, я всё равно чувствую, какой он горячий. — Чего ты хочешь? — обнимает меня под лопатки. Как будто, блять, не понимает, чего я хочу. Прикидывается идиотом, чтобы я подольше в таком положении задержался. — Чтобы ты расслабился, — шепчу это ему в шею и вижу, как кожа покрывается мурашками. Колошматит, когда понимаю, что он меня хочет, реально хочет, и я взрываюсь сверхновой, лечу к Кассиопее и думаю, за что мне воздалось. Я знаю, что это мелочь. Он её сейчас даже сам в себе не примет. И всё-таки это дарует надежду. — Дай мне закончить, и посмотрим потом фильм, окей? Или можем по городу покататься, если хочешь. Слезай, — он чуть отодвигает меня от себя, но так я и послушался. Сижу и нахально смотрю ему в глаза. — Мне здесь удобно. Если хочешь, чтобы я с тебя слез, плати дань. — Какую? — Думай, Гарри, думай, — тяну слова, двигаю бёдрами, а у него глаза темнеют. Конечно, он понимает. На секунду кажется, что сейчас сорвёт с меня футболку, клянусь. Но он резко хватает меня подмышки и с такой лёгкостью кидает спиной на диван, что я даже пискнуть не успеваю. Какой он сильный, дьявол. — Дай мне час, ладно? Потом куда-нибудь двинем. Я принимаю поражение. Вытягиваюсь на диване, перекидываю через него ноги и типа не замечаю, как он кладёт ладонь мне на колено и мягко сжимает. — Хочу с тобой накуриться. Как на Рождество. — Чтобы Драко нам обоим открутил головы? — улыбается, принимаясь вновь за свои бумажки. — Это единственное, что тебя останавливает, да? — Пожалуй, — он сильнее сжимает моё колено. Гипотеза подтверждена. Выводы сделаны. 04.01.13 Когда Гарри нет дома, в столовой я падаю на стул напротив Драко с одной простой фразой: — Он меня хочет. — Я знаю, солнышко. А вот этого ответа я никак не жду. Округляю на него глаза и молча прошу пояснений. Драко со вздохом закрывает книгу, которую читал, и кидает её на столешницу. Смотрит на меня так, будто это я что-то рассказывать должен. Драко ненавидит объяснять — ему всё на свете кажется очевидным, конечно, с его-то глазами, вот только он часто забывает, что у простых смертных нет божественного зрения. — Я знаю, — повторяет он, даже не меняясь в лице. — Думаешь, не вижу? Его едва не трясёт, когда ты заходишь в комнату. Ты добился своего. — МЫ добились. Ты тоже был заинтересован, если мне не изменяет память. — Ладно, мы добились, — закатывает глаза. — Хотя моя роль в этом минимальна. — Парадокс, но я тоже ничего для этого не делал. — Ты и со мной ничего не делал, — из него льётся ядовитый сарказм, и я не могу не ответить тем же. — Моя вина, что ты меня хочешь? — смеюсь, потому что это реально тупое заявление. — Такие вы прикольные, пиздец. — А чья вина? Ты крутишь на своём языке чупа-чупсы с таким видом, что только идиот не заметит, как недвусмысленно пытаешься заменить ими оральную фиксацию и мысли о… — он запинается. Я ржу уже в голос. — Об отсосе, Драко, это называется «минет». — Это называется «не борзей», — морщится. — Гарри так говорит. Ты перенимаешь слова из его лексикона, ты в курсе? — Вы на меня оба дурно влияете. — Например? Начинаешь думать о моей оральной фиксации чаще? — Я и без того слишком часто о ней думаю. Ещё бы: он каждый раз при виде моей «оральной фиксации» плавится, это чувствуется через нашу связь: пульсация энергии внизу живота, горячая, как свежая кровь. — Так дай мне искупить вину за твои грязные мысли. Я открываю рот пошире, засовываю в него леденец и кружу языком вокруг шарика вишнёвой карамели. Направляю палочку в разные стороны, черчу линии, а он смотрит. Смотрит. Долго. У меня встаёт от его взгляда. — Перестань, — звучит грубо и резко. Опять злится. В Драко столько подавленной агрессии, которую он может выплёскивать только на меня, что ей можно было бы питать города, как атомной электростанцией. Убираю леденец изо рта, провожу языком по зубам. — Тебе нравится. Он едва дышит. Думаю, что сейчас будет отпираться. — Ты дьявол. Когда-нибудь доиграешься. Удивляет второй раз за сегодня. — Мы с Гарри и правда на тебя дурно влияем, да? Даже не отрицаешь, как обычно. — Заебался отрицать. Уже говорил ведь: я на стадии принятия. — Наконец-то! Можно мы откроем шампанское по такому случаю? — Я бы открыл его тебе в лицо, чтобы стереть это нахальное выражение. — До или после того, как встану на колени? Давай после. Я рот пошире открою. Только в глаза не попади, ага. — Джим. Грань. — Слишком поздно. Я всё ещё ржу, он всё ещё бесится. Этот дом с нами определённо что-то сделал. Но я решаю-таки пожалеть Драко и перевожу тему. — А как давно ты знаешь вообще? Что Гарри меня хочет. — Ну, кое-что из его головы я всё-таки достал, — пожимает плечами. — Да и вижу, как он на тебя смотрит — тут даже слепой бы почувствовал. Гарри попал. Пока не по-крупному, но… — Но мы можем окунуть поглубже. Он улыбается и качает головой. — Джим, это плохая идея. Мы хотели проверить — мы проверили, этого достаточно. Мне нравится то, что сейчас происходит. Не хочется всё испортить. Давай больше не будем с ним играть? Приплыли. Таращусь на него, как на психа, потому что у нас только начало всё получаться, как он решил идти в отказ. Как обычно. Почему я каждый раз удивляюсь? — Что? Почему? Мы зашли уже далеко, но это только вторая стадия! Он отводит глаза и скрещивает руки на груди. Понимаю моментально: что-то скрывает. — Дрэй, в чём дело? — рычу на него угрожающе. Если будет врать, укушу. — Ни в чём. — Ты бесишься, что Гарри открывается. Сначала хотел поиграть, а потом в тебе поселилась ревность, и теперь сопротивляешься. — Дело не в этом. Просто хочу уберечь тебя. — Ты не можешь уберечь меня даже от себя. Он замирает и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а те светлеют, и зрачки становятся сероватыми, тусклыми. Ох, боже. Я попал в горе последними словами. Но меня уже несёт — добиваю. — О, конечно. Ты ведь мог бы уберечь. Если бы не вытащил меня тогда, если бы не сделал это с собой, ты бы спас меня. От себя. И где теперь твоя хвалёная бравада, а? Его отпускает моментально. Глаза вновь становятся тёмными, грозными. Встаёт, перегибается через стол, хватает меня за ворот футболки, тянет к себе и шипит в лицо: — Не смей тыкать мне этим. Это было решение, которое ты принял один за нас двоих, не спросив моего разрешения. — А ты бы его дал? Разрешение. Он отпускает меня и выпрямляется. — Дрянь. — Конечно, не дал бы. Ты бы никогда меня не отпустил, а теперь и не отпустишь точно. Ты уже всё сделал. Он опять закрывается, вспоминает о своей галимой ответственности, о своём, будь он проклят, здравом смысле. Уходит в самозащиту. — Ты ебучий токсин в моих венах. — И кто в этом виноват? Я? Нет. Драко сам взял и вколол, а потом не захотел лечиться. Он вкалывал и вкалывал яд в свои вены, пока кровь полностью на заменилась тем, что теперь его убивает: мной. Мне тоже нравится то, что происходит. Потому что происходит вот что: Драко сдаётся. Он уже на стадии принятия, и мы никогда не были так близко к тому, чтобы он себя перестал держать на цепи. Гарри травит его и показывает, что не он один может сохнуть по малолетке, а, значит, ещё не совсем свихнулся. А я тону в глупой мечте о том, что смелый шаг со стороны Гарри когда-нибудь может надломить чешую моего дракона и позволит пробиться к сердцу. Я ведь немногого у жизни прошу: один поцелуй, в котором Драко себя, наконец, отпустит. А для этого нужно продолжать играть. Не могу спустить на тормоза. — Мы. Не. Закончили. Ясно? — давлю на него, и он тяжело вздыхает. — Ты говорил с Владимиром? — Да. Но он мало что смог рассказать — никогда не сталкивался с подобным. Придётся разбираться самим. Впрочем… — он опускается обратно на стул и массирует пальцами виски, — я нашёл нужную ниточку. — Поделишься? Вздыхает. Собирается с мыслями. Опять объяснять. — Я сам виноват, что Гарри так быстро открылся. Помнишь, говорил, что вы похожи? — Да, но ты так и не сказал, чем именно. — Я через вас обоих при первом же погружении пропустил волны. Вот тут я охуеваю знатно. Драко никогда так с клиентами не делает — только со мной почему-то решился, а теперь и с Гарри. Видимо, мы оба были для него слишком желанными трофеями — не смог удержаться. Я не виню его за эту маленькую слабость. Виню лишь за то, что он не сказал мне раньше. — Ты в голове у него даже ещё покопаться не успел, зато в энергоцентры полез? Красиво. И как оно? Горячо? — Ты меня иногда так бесишь, Джек. — Потому что я единственный человек, который знает о тебе правду и не боится её озвучить? — Потому что ты умудряешься дёргать мои энергоцентры даже без магии. — Вау. Ещё слово, и у меня встанет. — Солнышко, завали ебало. Он сжимает пальцы на своём плече и тащит меня вперёд за ниточки. От неожиданности меня толкает, ударяюсь грудной клеткой о стол. Сучка. Это прощаю — сам нарвался. — Ты перепрошил ему всё тело, а теперь удивляешься, что он из твоих глаз вылезать не хочет. Что теперь делать с этим? — Владимир предположил, что нужно успокоить бессознательное — тогда Гарри перестанет на меня набрасываться, и я смогу нормально работать. Впрочем, всё равно не так, как обычно работаю. Гарри слишком сильный и упёртый, чтобы дать мне полное управление. — И как успокоить бессознательное? — Проще всего — дать ему то, что хочешь. — Тогда плохие новости: придётся дёргать дальше. — А точно это плохие новости? — Драко выгибает бровь. Я смеюсь в ответ на его саркастичный взгляд. Это уже нервное, вероятно. — Вот и пожалуйста: мы всё ещё играем, и ты сам этого хочешь. Что и требовалось доказать. Он закатывает глаза, но больше не пререкается, да и не надо: чувствую в его теле пульсацию. Мои энергоцентры Драко уже давным-давно себе подчинил, все до единого. Если честно, даже ревную немного, потому что волны чертовски похожи на оргазм, да это он и есть: колени дрожат, ноги подкашиваются, каждая мышца вибрирует, в паху всё наливается жаром. У нас нет выбора: Драко придётся сделать это с Гарри, вот только мне почему-то тошно от этого. Да, я тоже хочу играть, сам прошу его об этом, но с зелёной липкой слизью в желудке мало что могу сделать — разве что попытаться проигнорировать. Я прекрасно знаю, как работает магия Драко, поэтому мне придётся принять, что без энергетического контакта на уровне тела Гарри не позволит Драко копаться в своей голове, а нам всем это нужно (даже Гарри, пусть он сам пока даже не в курсе). Решаю, что надо бы освежить память о процессах. Когда Драко уходит, нахожу свои старые заметки. У меня есть подробные записи о том, как действует его магия на всех уровнях: мы как-то на сеансах глубоко исследовали силу, я помогал в этом. Мы разобрали то, что смогли. Где-то эти записи должны быть, я брал их с собой из дома… Нахожу. Вот эти листы. Надо не потерять, вкладываю сюда.

Чё к чему в голове у Драко Малфоя

Принципы работы магии шаманов Байкала

душнила)

Воздействие через энергетические волны

Энергетические волны — способность входить в контакт с энергетическим полем клиента через подключение к энергоцентрам. Энергетические центры — точки в теле человека, в которых сосредоточена магическая, жизненная, сексуальная энергия. Обеспечивают связь между телом, духом и разумом. Боже, слишком сложно. Короче. Драко может видеть и находить потоки энергии в теле человека, а потом управлять этой энергией. Энергетические нити — это когда он берёт в руки отдельные потоки. Они плывут и пульсируют во всём теле, и Драко может выбирать, за какие тянуть. Энергетические волны — это когда он собирает энергию во всех центрах разом. Может поднимать, опускать и гонять потоки по телу. Способен таким образом управлять мышцами, внутренними органами и кровеносной системой. Причинять боль или вызывать чертовски приятные ощущения. Ещё поправочка: может выебать этими своими выкрутасами. Ты слишком всё упрощаешь. Потому что я по-другому не пойму, когда буду перечитывать. Хватит чёркать в моих записях. Так. Контакт происходит преимущественно через руки — они основной проводник энергии. В отдельных случаях Драко может воздействовать на человека всем своим телом. Мяу. Это слишком охуенно в процессе. Только если клиент максимально открыт к воздействию. Для этого требуется несколько сеансов с постепенным углублением контакта. Количество сеансов зависит от уровня доверия и физического влечения между проводником и клиентом: чем выше, тем меньше времени требуется. Химия, короче. Горячо. Итак, между мной и Драко «высокий уровень доверия и физического влечения», потому что он зацепил мои энергоцентры на первом же сеансе. Побочки: Побочные эффекты от слишком активного взаимодействия: * тут я тяжело вздыхаю * ладно. - при слишком активном взаимодействии энергоцентры проводника и клиента переплетаются и сливаются; - появляется возможность чувствовать друг друга на небольшом расстоянии: ощущать настроение, напряжение в теле, возбуждение и прочие приятные и не очень штуки — по ситуации; - у проводника появляется пиздец какая дурная сила (а с ней и привычка) дёргать за энергетические нити и воздействовать на энергоцентры клиента одним движением своих грёбаных пальцев. Привычка НЕ появляется. Хуйня. Привычка появляется. Драко злоупотребляет этой способностью, как только открывает возможность скручивать человека в узлы. Это неподтверждённая информация. Это подтверждённая информация. Я проверил это на себе. А больше мы ни на ком не проверяли, потому что иначе Драко рискует остаться со сломанными руками.

Особенности зрения

У каждого человека есть свой, индивидуальный цвет энергии — Драко может видеть следы этой энергии в помещении, если человек находился в нём достаточно долго. Когда речь идёт о волшебниках или волшебных существах, следы видны сильнее, отличаются внешне. - У животных: блеклые отпечатки лап. - У волшебных существ: более яркие, сверкающие отпечатки лап. У разумных существ — светящиеся нити или «реки». - У маглов: блеклые отпечатки ладоней. - У сквибов: блестящие и более яркие отпечатки ладоней. *Не у всех. - У волшебников: светящиеся нити или «реки». Чем сильнее волшебник, тем ярче и больше следов. Через следы нельзя воздействовать на человека или животное, но их можно убирать из пространства. В зависимости от состояния Драко, он видит мир несколько искажённым: или кристально чистым, как будто кто-то выкрутил яркость на максимум, или мрачным, иногда даже кромешно-чёрным. При желании он может давать человеку возможность «видеть своими глазами». Джим этим злоупотребляет.

Воздействие через зрительный контакт

Драко может погружать человека в свою магию через зрительный контакт (глаза в глаза). Есть два варианта воздействия. Вариант 1 Пока человек видит собственные галлюцинации в бессознательном (типа аналог снов), Драко может путешествовать по воспоминаниям и мыслям, не будучи при этом замеченным. Как легилименция, но сложнее, потому что человек сам не чувствует воздействия и не в курсе, что в его голове кто-то роется. Просто кайфует под трипом. Эффект действительно наркотический: обычно после первого контакта клиенты хотят повторить погружение. Чем чаще, дольше и глубже происходит контакт, тем больше желание. При прекращении контакта наступает синдром отмены. Длительность синдрома отмены варьируется от пяти недель до неопределённого срока. До желания сдохнуть она варьируется — так и пиши. В контакте в первом варианте Драко не знает, что именно видит клиент. Поправка: могу узнать, если захочу, однако редко это делаю, потому что обычно занят исследованием и работой с подсознанием человека. Если не работаю, могу смотреть. Заебись кино, да? В любом случае, я никогда не знаю, смотришь ты его со мной или копаешься в моей голове. Вариант 2 Драко может показывать клиенту конкретные образы и картинки. Они все тоже чем-то похожи на сны при лихорадке, потому что немного наркоманские, но при этом уже осознанно контролируемые самим Драко. При таком варианте воздействия он видит то же, что и клиент. Также есть возможность говорить с клиентом. *Это происходит через мысленное общение. Иногда при зрительном контакте (в обоих вариантах) клиент и проводник могут вступать в конфронтацию. Человек может уйти в лютую тревожку, даже типа словить бледного или паничку. *Это происходит, если продолжать воздействие даже несмотря на сопротивление клиента. А Драко это пиздец как любит.

Уровни воздействия через зрительный контакт

У магии Драко есть несколько уровней (этажей) погружения. *Ну, это мы так придумали и называем. В целом, всё, что здесь написано — чисто наши обоснования, потому что эта магия в целом мало изучена и тем более никем не задокументирована. Каждый новый уровень — своего рода испытание. Чем глубже погружение, тем сильнее воздействие на сознание и подсознание клиента. Также Драко может погружаться в собственное подсознание на те же уровни. Можно ходить вертикально (с уровня на уровень) и горизонтально (в рамках одного уровня). Оба формата опасны вообще-то, но это нас редко останавливает. Вертикальное перемещение опасно глубоким воздействием на мозг — есть риск повредить важные аспекты личности. Горизонтальное перемещение представляет собой риск потери контроля для проводника, то есть Драко может потерять человека в этом сумрачном лесу и не вывести обратно. Для вхождения достаточно зрительного контакта и желания Драко «забрать» клиента в процесс. Нулевой уровень Даёт способность видеть мир глазами Драко: свет, энергетические следы, правду ли говорит человек — вот это всё. Звуки и запахи также могут усиливаться. Типа как в фильме «Области тьмы». Пребывание на нулевом уровне не рекомендуется: очень быстро возникает привыкание, наступает синдром отмены, развивается депрессия без «волшебного зрения». Первый уровень Сознание и поверхностное подсознание. Память, мысли, образы, мыслеобразы, фантазии, мечты, страхи. Всегда отражает внутренний мир человека в конкретный момент, поэтому каждый раз картинки разные. Для перехода на второй уровень на первом нужно найти особый предмет, прикосновение к которому позволит спуститься ниже. Эти предметы выглядят по-разному в каждом новом путешествии (редко когда повторяются). Как-то раз у меня была даже кошка. Второй уровень Ад. Это ты так называешь. Мне не нравится. Зато мне понятно. Хватит чёркать! Ад. Усложнённая вариация первого уровня. Здесь обитают глубинные, неосознанные страхи и фантазии — то, что человек пытается максимально скрыть, спрятать даже от самого себя, убрать подальше и никогда не вспоминать, задушить. Эти страхи и фантазии всегда ведут себя враждебно по отношению к клиенту, иногда даже по отношению к проводнику. Это Тень личности, которая обращается против клиента по причине активного блокирования. Тень часто предстаёт в образе человека, персонажа или даже животного (говорящего), если её встречаешь, однако это не всегда так — может быть обнаружена в виде травмирующего воспоминания. В моей голове иногда образ Тени — это Драко. Короче, страхи, извращённые мечты и грешные мысли, которые ты хочешь засунуть поглубже, нападают на тебя здесь и могут ввести в дикую паничку. Если на втором уровне вскрыты фантазии, которые человек в себе глушит, они моментально находят выходят на физическом уровне: можешь начать ходить, драться, лезть целоваться… Здесь Драко может либо дать человеку принять свою Тень, то есть воплотить свои грязные мысли в реальность. Этим второй уровень похож на лунатизм: человек пребывает в своей голове, но может двигаться в реальности. Если вернуться со второго обратно на первый этаж, эффект останется. Для перехода на третий уровень нужно найти Драко и повторить зрительный контакт. С этим могут быть сложности, если сам Драко не появляется, осознанно не показывается. Сучка он короче та ещё. Третий уровень Смерть. Джим! Ладно. Сила Драко. Самое неизученное нами пространство, потому что пребывание на третьем уровне буквально опасно для жизни как клиента, так и проводника. Адская дрянь. Эта сила оказывает сопротивление для перехода на следующий уровень. Если её не обойти… Мы не знаем наверняка, что будет, если её не обойти. Да что ты? Ладно, мы догадываемся, что если её не обойти, то Драко умрёт. Третий уровень всегда выглядит как бесконечное белое ничто. Там ничего нет. Никаких картинок. Для перехода на четвёртый уровень нужно повторить зрительный контакт. Вот это уже проще, потому что Драко всегда здесь — в этом белом бесконечном ничто сложно его не заметить. Попался. Четвертый уровень Сакральное знание. Первым делом каждый человек видит свою могилу с датой смерти. Выглядеть этот этаж может по-разному, но надгробие или крест есть всегда. Если пойти горизонтально, можно получить другие знания о собственном будущем. Как мы уже писали выше, это опасно, есть риск потеряться. К тому же, знание о собственном будущем ничего хорошего не сулит. Пытаясь изменить, человек лишь приближает его к себе. А знание даты собственной смерти сводит с ума. Да. Смотреть нельзя. Лучше отсюда сразу проваливать — это очередная проверка и ловушка. По сути, каждый уровень есть проверка. Для перехода на пятый этаж нужно коснуться своей могилы или креста. Пятый уровень Астрал. Выход за пределы мозга и тела. Путешествие в эфирном мире, в общем бессознательном пространстве. Здесь обитают всякие мерзкие сущности, а ещё другие люди. *Одно другому не противоречит. Есть возможность встречаться с людьми, с которыми был налажен глубокий контакт. Так Драко может общаться со мной даже на расстоянии, просто находя меня в этой астральной хуйне. Для перехода на шестой уровень нужно вновь вступить с проводником в зрительный контакт. А как ты, кстати, переходишь с этажа на этаж, когда плаваешь сам? Это легче. Я просто закрываю глаза и прохожу дальше, если выдерживаю испытание. Если. Прекрасно. Когда-нибудь я сам убью тебя за эти прогулки. Шестой уровень Смерть. То есть ещё одна встреча с силой Драко, которая с удвоенным рвением пытается укокошить. Проверка происходит на каждом кратном трём уровнях: третий, шестой, девятый. Сложность увеличивается по нарастающей. Седьмой уровень Чистилище. Драко уже устал поправлять, так что оставляем понятия, которые мне нравятся. Проверка на сопротивление грехам. Если проверка пройдена, осуществляется доступ на восьмой. Но мы тут всего один раз были, да и тот я не помню совсем. Я был здесь дважды: один раз с Джимом, один раз сам (в качестве эксперимента, для проведения исследования). Исследование называется «Сдохну я или нет». Охуенно. Ненавижу тебя. Да, это взаимно. Итак, дополнение: для перехода на следующий уровень здесь необходимо пройти через семь смертных грехов, так что действительно похоже на Чистилище. Это долго, но есть короткий обходной путь: покаяться за все грехи разом. Это… больно. Это всё, что ты можешь написать? Больно? Да. Достаточно. Восьмой уровень Рай. Возводит человека к свету, но наглухо и навсегда привязывает к проводнику — звезде, абсолюту. Беатриче ты моя. Я тебя ненавижу. Он врёт — он любит меня. Иначе он бы не водил меня на восьмой этаж. Возведение к свету здесь может подразумеваться самое разное: избавление, прощение, исцеление… Зависит от конкретного клиента. Это работа с глубинными установками, блоками и догмами человека, но иногда… На этом уровне Драко спас меня от смерти. Не дал мне провалиться в кому и буквально показал свет в конце тоннеля. И этим же привязал меня к себе, а себя — ко мне (работает в обе стороны). Больше у нас нет возможности оторваться, это точка невозврата. Абсолютный. Тотальный. Пиздец. На самом деле, этот уровень исследован нами очень мало, потому что он больше остальных накладывает отпечаток на реальность. И мы до сих пор пожинаем плоды того путешествия. Пожинаем… Можно я пожму тебе шею? Девятый уровень Как и третий, и шестой — очередная проверка и пламенный «привет» от силы Драко, которая пытается растерзать его на молекулы. Учитывая, что с каждым разом становится всё хуже, здесь особенно высокие шансы не пережить веселье. Тут всё чёрное. Не белое. Чёрное. Полностью. Мы были здесь однажды, когда Драко провёл меня через восьмой этаж. Получилось случайно: мы вышли к свету и оказались в полной темноте. Вот это я помню почему-то. Для Джима это был слишком травмирующий опыт — вот почему помнит. Дальше мы не ходили. Вернулись обратно. И это было… сложно. Чем дальше заходишь, тем труднее найти выход. Десятый уровень Драко на нём не был никогда, однако предполагает, что там происходит воздействие на волю человека. Полный слом, полное подчинение себе. Если восьмой — это глубокий неразрывный контакт, то десятый — почти убийство. Клиент становится марионеткой в руках кукловода. Навсегда. Даже странно, что ты меня сюда так и не сводил. Жалею об этом до сих пор. Погуляем? Когда-нибудь. ———————————————————————————————————————— Итак, это всё, что нам известно. Чтобы вернуться на предыдущий этаж, нужно провернуть то же самое, что ты сделал, чтобы попасть на этот. Мы не знаем, существуют ли дальнейшие уровни. Возможно, да. Не хотелось бы проверять. Только если в качестве эксперимента. МЫ. НЕ БУДЕМ. ЭТО. ПРОВЕРЯТЬ! Дополнение! Я пишу, что сила Драко хочет убить его на третьем, шестом и девятом уровнях (может, и далее), потому что мы считаем её живой. Она и есть живая. Если мы объединим все уровни путешествий, то получим нечто, что купает, по твоим же словам, в Аду, ведёт через Чистилище, проверяет, истязает, дурманит и сводит с ума. Она живая. Я не знаю, как это объяснить. Правда. Эта тварь обладает собственным мозгом и желаниями, чем бы они ни была. Я даже как-то высказал предположение, что на Байкале Драко не магию подарили, а паразита какого вживили, типа Чужого. Очень смешно. Чем больше Драко использует силу, тем больше он этого хочет. И чем дальше он заходит, тем дальше желает зайти. Так что я не удивлюсь, если он когда-нибудь всё-таки прогуляется до десятого или глубже. Для Драко это наркотик в той же степени, что и для клиентов. Причём с тем человеком, с которым он опускался вниз и в чьей голове провёл много времени, хочет контактировать чаще. Несложно догадаться, на какой дозе он сейчас сидит. Я не могу отказаться от контакта с Джимом в том числе и потому что мы вместе были на восьмом уровне. Нет, ему просто это нравится. Я его чувствую. И он каждый раз стонет и задыхается, когда мы опускаемся даже на первый. Перечитываю сейчас эти записи и так забавно становится от воспоминаний, как мы пререкались в тот день, вырывая друг у друга листы бумаги и переписываясь прямо на них, как будто передавали записки в школе на уроке. Последняя страница смята, потому что на финальных словах Драко начал с особенным рвением вырывать у меня листы. Что ещё раз доказывает: я прав. 05.01.13 Я впервые пробую показать Гарри: он может взять всё, что хочет. Прихожу к нему в спальню ночью, потому что мысли о его теле не дают уснуть. Тёплый. В нос мне бьёт уже привычный запах попкорна, книжных страниц, хвойного леса, глинтвейна, табака и кожи. Гарри пахнет, как секс: чистый, отфильтрованный, залитый в бутылку, да вылитый мне прямо на голову. Вообще-то мы часто спим вместе — это всегда успокаивает, особенно во время приступов. Но в этот раз… я тянусь к нему. Прошу. Без слов, но однозначно и громко: возьми, я хочу. Он тяжело дышит. Блять, он хочет, ХОЧЕТ МЕНЯ, и это взрывается в груди моей китайскими фейерверками — победа, успех, золотая медаль. Кусаю его в основание шеи и чувствую его вкус на языке впервые. Как будто слизываю кленовый сироп. Сладкий, горячий, я бы съел его целиком без остатка, я бы рассосал его, как конфету, я бы скурил его, как самый первосортный план. И всё-таки Гарри сопротивляется собственным желаниям. Отстраняется от меня, тормозит. — Я не нравлюсь тебе в этом смысле. И пусть так и остаётся. — Откуда тебе знать? — Я знаю. Не пытайся мной заместить его. Не получится. Мне хочется брыкаться в его руках, и я обессиленно вою ему в грудь, потому что он делает то же самое, что полтора года делает Драко: пытается быть рассудительным взрослым. Мои дилеры разрушенных надежд. — Это не значит, что ты мне не нравишься. — Это значит, что ты запутался. — А ты? — И я. Все мы, солнышко. Меня бьёт током.

Солнышко.

Какая же тебе пизда, Гарри Поттер. Ты сам хоть понял, что сказал? Ты сам хоть понял, в чём только что мне признался? Ты сам хоть осознаёшь значение и силу этого слова? Он думает, будто я люблю Драко. Нет, он прав, конечно, но мне кажется, что я… чёрт, я и правда запутался. Гарри значит для меня многое. Я влюбляюсь в него медленно, как будто шагаю по лестнице в тёмный подвал без фонарика, и это слово окончательно хоронит между нами всё рациональное.

Солнышко.

Ты попал, Гарри Поттер. И ты попал, Джим Кэрролл. Как теперь будешь выкручиваться? 08.01.13 Загадка агимата не выходит у меня из головы. Кажется, что ответ где-то на поверхности, как будто я постоянно об него спотыкаюсь. Это как искать ключи по всему дому, в то время как они находятся у тебя в руке — вот такое чувство. — Бездна. Бездну. Призывает. Голосом. Водопадов. Твоих. Повторяю слова, ударяясь лбом о стол на каждом, как будто так они лучше до моего мозга дойдут. — Что ты делаешь? — Драко! — поворачиваюсь к нему так резко, что он даже вздрагивает от неожиданности, когда заходит в столовую. — Мне нужна консультация. — Вопрос? — он ставит на стол чашку чая, кидает книгу рядом с кипой моих учебников и садится напротив. — Магического характера. — Неожиданно. Давай попробуем. Он часто помогает знаниям усваиваться в моей голове, и сейчас помощь как нельзя кстати. Жаль, что Драко так и не согласился использовать свою магию, чтобы я лучше запоминал формулы и переводы — мол, это против правил и учиться надо своей головой. Но я благодарен и за то, что он всегда готов просветить меня там, где может. Беру ручку, открываю тетрадь, записываю. — В волшебном мире есть какая-то Бездна? Он хмурится и стучит пальцами по столу. — Это что? Место? Заклинание? — Без понятия. Поэтому и спрашиваю. — Как метафора — да, конечно. Как прямое название — не знаю. Может, и есть, но я не слышал. — Ладно, а если на латыни? Abyssus. Заклинания ведь происходят от латинского. — Из тех, что я знаю, такого нет. Всё мимо. Пробую покрутить с другой стороны. — А в магическом мире есть что-то вроде молитв? — Конечно. Заклинания по своей сути и есть молитвы — они активируют силу, энергию, и маглы могли бы назвать её божественной. Однако у волшебников нет богов. Вот это сбивает меня с толку. — Нет богов? — Нет. Какой в них смысл? До меня доходит, кажется. Каждый волшебник, по сути, и есть разновидность бога, для маглов так точно. Может, боги в разных культурах — это и есть маги, которые случайно или намеренно открыли свою силу простым смертным? Эта мысль серьёзно раскручивается в моей голове, но я решаю вернуться к ней позже, пока Драко готов выделить время и терпение для ответов на вопросы. — Неважно, произносишь ты заклинания с палочкой или без? — Неважно, — кивает Драко. — Ну, для некоторых волшебников. В Британии почти все пользуются палочками, чтобы аккумулировать и направить энергию, как ты знаешь, однако в других странах это необязательно, например, в Африке вообще нет палочек. Гарри отлично владеет невербальной и беспалочковой магией. — Да, в курсе. Заклинания всегда произносятся один раз? — Не всегда. Боевые, бытовые, базовые защитные — вот таким заклинаниям достаточно одного раза. Но есть ритуальные: призывы сущностей и духов, защита больших пространств, исцеление, поиск людей — там необходимо несколько повторений, чтобы поддерживать эффект, как, например, при создании защитного купола или залечивании ран… — Так-так, — я стучу ладонями по столу, и он улыбается, видя мой интерес. — А если речь о взаимодействии с артефактом? Тоже множество повторений? — Это тебе лучше у Гарри спросить — он специалист по заколдованным предметам. — Э-э-э, нет, — я отвожу глаза, — это исследование я для Гарри и провожу вообще-то. Хочу дать ему сразу все ответы. Это правда. Планирую принести Гарри готовый и безукоризненный результат, как подарок, а для этого он не должен знать, что я продолжаю поиск. Драко смотрит на меня с недоверием. — Ты проводишь исследование для Гарри? — Да. Без вопросов, — машу рукой. — Итак, чтобы активировать артефакт, нужно много повторений заклинания? — Иногда. Смотря какой артефакт. Я правда мало об этом знаю, солнышко. Но… Как уже сказал, если нужно поддерживать, то всегда множество повторений, да. Зависит от контекста. Что делает артефакт? — Даёт человеку силу. Новые способности. — Какого рода способности? — Этого пока не знаю. — Могут быть нюансы, но, думаю, одного раза должно быть достаточно. Это не то, что нужно поддерживать: обычно активация происходит «по клику», единожды. Прекрасно. Записываю это и продолжаю допрос. — Обстоятельства важны? Драко вздыхает, потому что я не поясняю ему ровным счётом ничего, но продолжает кормить моё любопытство. — Нет. Но порой есть условия. — Условия? — Да. Ну, знаешь, принести в жертву кошку. Или чтобы волшебник был чист помыслами. Например, для непростительных заклятий нужно действительно желать причинить зло другому человеку. — Вот об этом-то ты хорошо осведомлён, да? Над шуткой Драко не смеётся. — Ладно, прости. Давай дальше. Если заклинание — это молитва, но не к богу, то к кому? Его шокирует этот вопрос. Он долго смотрит на меня своими восхитительно хрустальными и чистыми сейчас глазами, как будто я только что раскрыл ему ответ на загадку о смысле жизни или вроде того. — Ну, если мы говорим про призыв тех же магических существ или сущностей, то это прямое обращение к ним. Но во всех остальных случаях… — он делает паузу, словно достаёт ответ из кармана. — Получается, заклинание — это молитва к самому себе. — «Получается»? Ты не уверен что ли? — Я никогда не думал об этом, — он пожимает плечами. — Магия просто принимается волшебниками, как данность, мы редко рассуждаем о её природе. — Что? Но это же… глупо! То же самое, как если бы люди не задавались вопросами о законах физики, химии и математики. Вы ведь живёте в этом мире! — Да, и правда глупо, — улыбается Драко. — Знаешь, хорошо всё-таки, что ты не учишься в Хогвартсе — довёл бы до ручки всех преподавателей до единого такими вопросами. Из этого разговора я делаю несколько выводов. Первое. «Abyssus abyssum invocat» при активации агимата должно читаться вслух, как молитва. Одного раза достаточно. Второе. Молитва обращена не к Богу, как я думал, а к самому себе. «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих». «Твоих» — то есть буквально ТВОИХ, голосом того, кто активирует агимат. Третье. Скорее всего, амулету необходимо условие. Какое именно — пока неизвестно, но я и до этого докопаюсь. Итак, мы имеем молитву, которая обращена к собственной сути человека, и которая по итогу наделяет силой, заключённой в магическом артефакте. 1. Выполняешь условие. 2. Читаешь вслух. 3. Обращаешься к самому себе. 4. Забираешь куш. Однако условие волнует меня не так сильно, как результат. Что в итоге? Уверен, что свет на это прольёт ответ на главный вопрос.

Что есть Бездна?

09.01.13 Забавный случай сегодня произошёл. Мне иногда кажется, что некоторые события — фигня какая-то неважная, а потом начинаю записывать, рефлексирую и выводы какие-то рисуются и про меня, и про людей, и про жизнь в целом, так что это тоже пусть будет тут. Драко говорит, для того и нужен дневник, и хорошо, что я его веду вообще. Короче. Торчу в своей комнате наверху и хочу воды, а графин на тумбе пустой. Думаю вниз спуститься. Так-то ничего особенного. Я в наушниках, музыка громко долбит. И только ступаю на порог кухни, как меня моментально подкидывает на месте, как от громкого хлопка прямо в уши. Они за столом втроём сидят: Гарри, Рон и Невилл (коллега его по работе). Замечаю на столе несколько бутылок пива — разговор явно не для моих ушей. Я не знал, что они здесь, да и как давно, потому что наверху и из-за музыки не слышал, конечно. Знал бы — не спустился бы. Думаю сразу съебаться, пока не заметили. Поворачиваюсь обратно в коридор, чтобы по-тихой слинять, и вижу боковым зрением, как Гарри поднимает руку, взмахивает ей и вытаскивает наушник у меня из уха невербальным заклинанием. Сидит он при этом ко мне спиной. Глаза у него на затылке, что ли? Впрочем, знаю: Гарри слышит мои шаги и энергию тоже чувствует по-своему, даже если она не магическая, и пусть даже сейчас он далёк от понятия «трезв, как стекло», но всё равно ловит, что я нос свой на кухню сунул. — Стоять, — говорит. Гарри подзывает меня жестом, не оборачиваясь, пока Рон и Невилл что-то друг другу рьяно доказывают. Матерюсь уже про себя, а не вслух. Отстой. Это первый раз, когда они все втроём у нас вот так зависают. За полтора месяца они только однажды были все втроём у Рона и ещё раз вместе зависали в баре. Я при этом, естественно, не присутствовал. Вытаскиваю второй наушник из уха, кидаю в карман толстовки и захожу всё-таки на кухню. — Привет, парни, — с этими словами пожимаю руки Невиллу и Рону. Они мне улыбаются даже. Спрашивают, как дела. Гарри протягивает ко мне руку. Встаю рядом с ним, пока эти двое возвращаются к своему разговору — что-то о работе в Министерстве. Не вникаю особо, потому что пока они заняты болтовнёй Гарри берёт меня за запястье, поднимает голову, смотрит снизу вверх и спрашивает неожиданно ласково: — Что ты хотел, солнышко? Он немного пьяный, но вроде не злится, что я здесь. — Да воды вообще просто налить. Гарри хмурится. Взмахивает свободной рукой и левитирует полный графин и пустой стакан на стол. Гладит меня по руке, берёт мою ладонь в свою. — Не голодный? — Нет. Я пойду? Не хочу им мешать, надо теряться с кухни как можно быстрее. Дело вот в чём. Когда отец вот так сидел со своими корешами, а я спускался вниз, ничего хорошего можно было не ждать. В большинстве случаев я предпочитал съёбываться быстро, но если меня всё-таки замечали, неизбежно следовала гневная тирада, а после того, как дружки его уходили (к тому моменту отец уже пребывал обычно в тотальное говно), доходило до криков и драки. Один раз такое случилось как раз когда Гарри и Рон у нас были. И вот этот вечер окунает меня в воспоминание, когда я, точно так же в наушниках, спустился на кухню, сделал шаг за порог и замер, глядя на Гарри. Он сидел за столом с отцом моим и Роном и курил. Поднял на меня малахитовые свои глаза, а я стоял и смотрел на него, как на северное сияние в чёрном небе, пока Гарри не нахмурился и не спросил, что со мной такое. Отец тогда не стал при них меня отчитывать, и я поспешил сбежать из дома — шатался по улицам до глубокой ночи и ждал, пока они уйдут, он вырубится на диване, а я смогу тихо прошмыгнуть к себе в комнату без риска отхватить по челюсти или в живот. В голове моей за последние годы выстроилась устойчивая параллель: если взрослые мужики на кухне бухают, лучше им на глаза не попадаться. Так что сейчас, когда происходит то же самое на Гриммо, на автомате и по привычке думаю, как избежать неприятной ситуации. — Садись с нами. Гарри тянет меня на стул рядом с собой — приходится подчиниться. Сажусь, наливаю воды, но чувствую себя не в своей тарелке. Инстинкты вопят: «Беги отсюда, беги!». Вот что значит отцовская дрессура. — Гарри, — окликает его Невилл, — так что думаешь? Времени немного осталось. — Да нафига оно мне надо? — Братан, если ты станешь главой невыразимцев, когда Крокер подаст в отставку, это и мне облегчит работу, — Рон хватает с тарелки горсть солёного арахиса и кидает в рот. Следующие его слова тонут за хрустом. — С вашими вечно сложно договориться, а ты наведешь порядок. Соглашайся. Гарри смотрит на парней и как будто даже не замечает, как подхватывает руками мои ноги и укладывает себе на колени. Я откидываюсь на спинку стула, упираюсь правым локтем в стол и сижу боком к ребятам и лицом к нему, пока он гладит мои щиколотки. Как так и надо. Я прислушиваюсь к разговору, пытаюсь уловить нить. — Слушай, Невилл, а почему бы тебе не взять управление Отделом Тайн? — предлагает Гарри. — Шутишь? Меня никто даже слушать не будет. Они все только тебе в рот заглядывают. Да и как ты себе это представляешь? Чтобы я тебе приказы отдавал? Спятил? — Почему нет? Тут я не могу сдержать короткого смешка, да сразу язык прикусываю. Не стоит вообще никаких звуков издавать лучше. — Видишь? Даже Джиму смешно, — показывает на меня рукой Невилл. — То есть ты тоже на их стороне? — поворачивает ко мне голову Гарри, крепче сжимая мои ноги на своих коленях. Я вскидываю вверх раскрытые ладони. — Я тут ничего не решаю. Гарри сильнее хмурится. Не понимаю, чего он так на меня смотрит вообще. — Решаешь, — говорит ровно и немного прохладно. — Давай, делись. Что думаешь? Я смотрю на парней, словно ищу в них спасения, но Рон только закидывает в рот новую порцию солёных орехов, а Невилл подпирает подбородок рукой и тепло улыбается. Они реально ждут ответа. И я вдруг понимаю, что здесь нет никакой угрозы: меня не прогоняют, они даже рады, что я здесь. Сижу с ними за столом, как равный, и это безумие какое-то, потому что отец никогда подобного не позволял. Странное чувство. Будто меня пригласили в какой-то элитный клуб для миллионеров, а я хули там забыл в грязных кроссах. Возвращаю взгляд на Гарри. Он нежно гладит мои ноги через ткань джинсов. Правда успокаивает что ли? Пытаюсь собрать себя по частям в единое целое, да только с каждой секундой всё больше раскалываюсь, потому что он реально видит во мне взрослого, с чьим мнением считается. Да за что же ты мне такой? — Ну… — понимаю, что надо уже хоть что-то сказать, а то молчание затянулось. — Ты любишь свою работу, и все тебя уважают, так почему нет? Да и вообще… ты столько херачишь, что заслужил это, разве нет? Он фыркает и делает глоток пива из бутылки, пока вторая его ладонь всё ещё покоится на моих ногах. Рон смеётся и хлопает ладонью по столу. — Хоть кто-то это сказал! Он жуткий трудоголик, да, Джим? — Невыносимый, — я смотрю на Гарри с улыбкой, и он ловит этот взгляд. — В последнее время не так много времени остаётся на работу. — И слава Мерлину, — вздыхает Невилл. — Мы все хотели, чтобы ты, наконец, вытащил свою голову из коробок с артефактами и вернулся к реальной жизни. Так что Джиму реально надо отдать должное. Спасибо, что вытягиваешь его, — подмигивает мне. Это подтверждает предположение, которое я сделал когда-то давно. Гарри думал, что спасает меня от приюта, но спасал он себя самого. От одиночества. И, кажется, с этой задачей я даже справляюсь. Когда парни уходят, бросив напоследок, чтобы Гарри подумал всерьёз о том, чтобы взять шествие над Отделом Тайн, когда действующее начальство уйдёт в отставку (что ожидается уже к концу весны), мы вдвоём сидим на кухне. Я уже совершенно расслаблен, а он, наоборот, хмуро смотрит куда-то в стол, погружённый куда-то глубоко в мысли. — Я сделал что-то не то? — спрашиваю его прямо, потому что если есть косяк, пусть скажет лучше сразу. Готовлюсь отхватить. По привычке. — Что? — он подкидывается от вопроса, как будто забыл, что я вообще здесь. — Нет, с чего ты взял? — Просто… отец обычно был против, чтобы я сидел с вами за столом, и я подумал… — осекаюсь и замолкаю. Не надо об этом говорить, пожалуй. Он смотрит на меня какое-то время, а потом протягивает руку, и я кладу ладонь в его ладонь. Только потом уже осознаю, что Драко обычно так просит мои лапки, чтобы успокоиться. Только вот Гарри делает это, чтобы успокоить меня. — Солнышко, это твой дом. И если даже ты зайдёшь на эту кухню и скажешь, чтобы все в страхе съебались, так и случится, — он сжимает мои пальцы. — Это ясно? Киваю. Он встаёт со стула и обнимает, прижимая мою голову к своему животу. Мне так тепло с ним. И мои чувства к Гарри становятся всё более глубокими и странно-инородными даже для меня самого. Слишком много всего в сердце. Уважение, благодарность, сочувствие, единение или… нет, это всё не подходит. Не могу подобрать нужное слово. Я никогда всерьёз не молился богу, разве что в суетных мыслях каких-то, но если там и были реальные просьбы к чему-то или кому-то свыше, то я молил вот о нём. Чтобы появился в моей жизни человек, для которого я не буду больным, поломанным, ненормальным, обузой, тяжёлой ношей или пятном крови на белой рубашке, а стану, наоборот, чем-то нужным и важным. Человек, который ценит моё мнение, хочет со мной разговаривать, может и готов защитить. Человек, которому я нужен просто так. Человек, который любит меня ни за что, любым, в любое время и при любых обстоятельствах. Даже Драко не дарил мне никогда такого ощущения спокойствия — с Драко всегда всё на надрыве, переполнено эмоциями, потому что мы друг от друга зависимы, и правда, как от жёсткой темы. А с Гарри… С Гарри всегда вот так. Раствориться в моменте, стать прозрачной субстанцией в его руках и ни о чём не думать, ни о чём не париться, потому что есть человек, который стоит там, за моим плечом, и готов пустить под Круцио каждого, кто посмеет вякнуть что в мою сторону.             Просто.                   Один.                         Человек.       Который меня просто так полюбит.       И которому я буду просто так нужен. 10.01.13 Прошёл уже месяц после того, как я взял у Дамьена товар с обещанием вернуть бабки с процентами, но ни цента так и не отдал, потому что все деньги, которые заработал, спустил на подарки к праздникам, о чём не жалею, конечно — оно того стоило, но с последствиями рано или поздно придётся столкнуться. Поначалу надеялся отработать наркоту, которую проебал, несколькими отсосами, но вышло только с Кайлом — больше хер меня кто куда отпускал. Саша, мой хмурый русский друг, весь декабрь нависал хмурой тучей, не давая шага ни влево, ни вправо ступить после школы, да и вообще жизнь меня засосала в обилие каких-то событий, за которыми некогда было решать, что делать.             Но вот теперь реально ПОРА РЕШАТЬ. Гарри отвозит меня в школу и провожает взглядом, как обычно. Я захожу в главный вход. Ловлю Зигги в коридоре и прошу меня отмазать, если что, типа я заболел. Тут же иду к задней двери. С утра все вечно в суматохе, так что меня никто не замечает, когда выныриваю из школы, обхожу её по кругу и сваливаю. Это рискованно: даже несмотря на то, что Зигги и Зои наверняка меня прикроют (на них можно положиться), Гарри всё равно могут позвонить из Тринити и спросить, где меня носит. Но выхода нет. Сажусь на автобус и еду к Дамьену с повинной — каяться. А что остаётся? Ребята обычно бегают в таких случаях, но я не трус. Да, получу пизды, но хотя бы отношения сохраню, может, потому что в нашей тусовке не так уж много честных, а смелых ещё меньше. Дамьен меня слушает. Потом орёт. Потом прописывает мне по животу, по почкам, по ногам. Ну, хоть по лицу не бьёт — это как раз в благодарность за честность. Тупая фибромиалгия делает всё только хуже. Дамьен про неё не знает, да и почти никто не знает, потому что это слабость, о которой я никогда не говорю, так что терплю изо всех сил, но всё-таки где-то ору. Наконец, он заканчивает меня наказывать и выносит приговор: — Заплатишь делом. Я сглатываю вкус крови на языке и киваю, пока валяюсь у него на полу и обнимаю себя руками, как будто это поможет сделать боль не такой оглушительно громкой. Дамьен даёт мне шанс отработать косяки. Это пиздец какое большое поощрение, на самом деле — мало кому бы так повезло. Конечно, там не такая большая сумма упущена, чтобы меня закопали в лесу (хотя и такой вариант исключать нельзя, потому что показательные казни в нашем деле нередкое явление), но самого факта проёба достаточно, чтобы переломать мне пару костей, навсегда вышвырнуть из списка доверенных лиц, да и вообще запретить появляться на районе. Так что меня, можно сказать, в лоб поцеловали. Всё-таки репутация — вещь. Правду говорят: сначала ты работаешь на зачётку, а потом уже она работает на тебя, и я свои многочисленные «отлично» у Дамьена последние три года собирал, как росинки в маковом поле. Возвращаюсь в школу (успел за пару часов до конца занятий — вообще победителем себя чувствую). Учителя спрашивают, что за хрень такая и где меня носило, но я плету им, что чего-то сожрал несвежее и меня тошнило всё утро, но вот теперь полегчало, так что вернулся за знаниями. Не знаю, поверили или нет, но хотя бы Гарри звонить не стали — уже хорошо. На перемене Зои хватает меня и тащит за школу, чтобы выпытать информацию. По дороге за нами увязывается Зигги. Да я и рад отплатить друзьям хорошей историей о своих похождениях. Чёрт, тело до сих пор всё ноет, а я ведь не могу даже Драко попросить меня подлатать, потому что вопрос «кто тебя так отхуячил» будет совсем не к месту в нашей приятной идиллии на Гриммо. Я скорей яйца себе отрежу, чем позволю чему бы то ни было на этой земле разрушить покой, который дарят мне эти двое в нашем доме. Нашем. Написал тоже. Нашем, блять. Хотя, Гарри так и говорит… Говорит, это мой дом. — Он сказал тебе сделать ЧТО? — таращится на меня Зои, когда рассказываю про дело, которое поручил мне Дамьен. — Знаю, это не по пиву за гаражами ударить. А как ты хотела? В смысле, как я хотел? Большой проёб — большие последствия. — Кэрролл, ты псих, если на это подписался! — накидывается на меня Зигги. — Попросил бы у него просто отсрочку, а потом вернул бабки. Дамьен тебя любит, он бы дал ещё время. — Да месяц уже прошёл! Куда ещё? Да и… Я обещал Драко не стоять. — Ой, ты обещал Драко и не торчать, — Зои машет рукой. Тут я с ней согласен, конечно. Друзья пусть и в курсе многого про нас с Драко, да и меня в целом понимают прекрасно, но вот тут я уже не готов поделиться, почему не могу сейчас пойти сосать мужикам за бабки и даже позволять мужикам отсасывать мне за бабки. Это всегда было легко (неприятно, но легко), но не теперь. Всё изменилось. Драко впервые готов открыться тому, что между нами творится, и я не могу всё похерить. Поэтому придётся делать то, что требует Дамьен. Без вариантов. — У нас типа Вестфальский мир — полное переосмысление укоренившихся концепций, революция. Так что панель откладывается на неопределённый срок. — Блять, — Зигги ржёт с меня. — Ты безнадёжен, Кэрролл. Ещё скажи, что курить бросишь. Я ухмыляюсь и достаю из кармана сигареты. Курить бросить пытаюсь, правда — дома почти не притрагиваюсь, заменяю чупа-чупсами. Зигги не унимается в своём потоке недоумений. — Можешь выебать любую тёлку в Тринити и за её пределами, а сам спишь и видишь, как бы тебя натянул дядя психолог. — Так уж и мечтает, — ворчит Зои, выхватывая у меня сигарету и отправляя в пухлые губы. Приходится прикурить новую. — Хватит эту тему обсасывать. — Хочешь, я тебе денег дам? Сколько надо-то? — спрашивает Андерсон. Это меня окончательно выводит из себя. Ненавижу, когда она тыкает своим положением — раньше просто хотела одарить за то, что я рядом, а теперь специально задеть пытается, потому что знает, как я с этого подрываюсь. Тоже мне, жительница поднебесной. Я никогда у неё бабки не брал, ни разу в этой грёбаной жизни, и не собираюсь начинать. Принципиально. — Не беси меня, Зои. — А что такого? Не хочешь просто так брать — отработай. — Как, например? — Ну, не знаю, можешь мне отлизать. Пойдёт? Тебе не привыкать. — Знаешь, в последнее время мой рот больше на члены натренирован, так что сама себе помогай в этом вопросе. Или можешь раздвинуть ноги перед Баркли — вот кто точно будет рад. — Что ж поделать, если мои ноги только перед тобой раздвигаются? — Твоя проблема — не моя. — Косарь, Джим. Я хорошо плачу, соглашайся. — О, мой язык так дорого стоит? — прикладываю два пальца к губам и лижу между ними. — Завязывайте членами меряться, — обрывает Зигги, толкая меня в плечо. — Заебали уже даже меня. Да, этот парень терпит нас слишком долго. Если бы не Зигги, мы бы подрались, наверное, хотя я на девушку никогда руку не подниму, но иногда Зои так доводит, что аж чешется. Он переводит тему, и я ему благодарен за это. — Хер с тобой, Кэрролл. Когда пойдём-то? — Ты со мной? — едва не роняю сигарету, когда это слышу. — Джим, ты конченый, конечно, но я тебя люблю всё-таки. Куда ты один собрался? Хочешь, чтобы твои папики потом кости по мешкам фасовали? Конечно, я с тобой. Чёрт, я благодарен этому мелкому засранцу. Хорошо всё-таки иметь друзей, которые готовы лезть за тобой в пекло. — Я с вами пойду, — встревает Зои. — Ещё я тебя с собой не таскал. — Почему Зигги можно, а мне — нет? Потому что я девушка? — Потому что это риск, дура. Если Зигги отхватит, нихера страшного, а за твою голову я переживать стану больше, чем за свою. Только отвлекать будешь. — Он прав, принцесса, мы не можем так рисковать твоим красивым личиком. Да и если твои предки узнают, нам всем пизда. Не суйся в это. Кажется, её этот аргумент устраивает. Зои хорошая девчонка, на самом деле, просто её жизнь помотала. Властные контролирующие предки, которые только делают вид, что заботятся и воспитывают — на деле пропадают в вечных командировках, откупаются от дочери подарками и не балуют нежностью. Вечно от неё чего-то требуют: мать шпыняет с детства за каждый лишний килограмм (как будто были когда-нибудь лишние), отец за оценки отчитывает (хотя ей и учиться-то некогда особо за модельной карьерой, но она умница, старается, и средний балл у неё высокий). Зои не девочка с улицы — она тупо бунтует, с неё это слетит лет через пять-семь, если не дать ей скатиться в говно, а я не дам. Так что нечего ей с нами делать. На самом деле, и тусить с нами ей не стоило бы, да и мутить со мной тоже, но лучше уж со мной и с Зигги, чем с какими-нибудь придурками, которые её на гречку посадят, изнасилуют на вписке или ещё чего. Наверное, я люблю её всё ещё. Не так, как Драко, конечно, но… я переживаю. Смотрю на неё и думаю, что скучаю иногда по тем временам, когда мы целовались у неё в комнате. Да и отлизал я бы ей с радостью. Бесплатно. 12.01.13 Как бы последние сутки уместить во что-то упорядоченное… Как будто я веду дневник упорядоченно, да, конечно… Ночью просыпаюсь от громкого продолжительного стука и подскакиваю с кровати рефлекторно, потому что в голове моей тут же мигают пёстрые флэшбеки: к отцу так иногда заявлялись его дружки, а порой и не-дружки — тогда дело могло кончиться мордобоем, и, какой бы неприязнью я ни пылал к отцу, всегда за него переживал, да и за дом наш в целом тоже. А это дом на Гриммо. НАШ дом. И мой Гарри, который сейчас открывает дверь хер знает кому. Натягиваю джинсы и лечу вниз. Гарри почти без слов ведёт меня в подвал, в каморку за кухней. Доверие. Уважение. Не знаю ещё, что он хочет мне показать, но чувствую: ничего хорошего. Однако его решимость делиться со мной любыми тайнами опьяняет. Я никогда не ребёнок для него. Я вряд ли когда-либо был ребёнком и для своего отца, однако это другое, потому что отец меня в целом ни во что не ставил, а Гарри ставит меня выше многих своих знакомых взрослых. Я так благодарен ему за это. Оказывается, в дверь к нам постучался Рон. Он приводит с собой Адама Нотли — мракоборца, который сдал Гарри чернокнижникам, что караулили нас тогда у школы. Я этого мужика не знаю, но парни знают, и они оба в бешенстве. Предатель.

      Крыса.

Но это не худшее.                         Он предал моего отца.                                           Он УБИЛ моего отца. Не своими руками, но именно из-за него в отца полетела Авада на том задании двадцать первого ноября. Напарник, который играл за другую команду. Ничтожество. Брут. На улицах такого никогда бы не простили, и теперь я вижу, что Гарри и Рон не прощают тоже. Слишком много у нас общего. Нотли поначалу отпирается и орёт, что парни всё не так поняли, но у Рона крепкая хватка и твёрдая рука, он пламенно горячий и крититчески злой. Что же касается Гарри… я часто вижу его за работой: он любит изучать артефакты, обожает разгадывать загадки, его сила дозволяет вскрывать печати на самых сложных защитах, и всегда он при этом собранный, тихий, сосредоточенный. Однако я редко вижу его в такой ледяной ярости. Как тогда у школы, когда на нас напали, или как когда он отчитывал директора Белла за меня, как щенка. Тихий смерч, вырывающий с корнем из земли деревья и дома, как спичечные коробки, убийственно одарённый силой Бог, от близости с которым внутренности мои вибрируют, электрический стул, смертельная инъекция, гексоген в моих венах. Он рычит так, что страшно даже воздуху. Он бьёт так, что жалости не остаётся даже в святых. И при этом ни на секунду не сомневается, не медлит, не мешкает, не задумывается даже о том, что делает: просто просыпается и идёт убивать, а потом превращается обратно в Гарри-Солнце, как будто и не было Гарри-Палача. Во мне тоже нет ни капли жалости или сожаления, когда Гарри и Рон разрешают включиться в разговор с предателем. И меня волнуют всё те же вещи, ответы на которые я пытаюсь найти уже больше месяца. — Что есть Бездна? — спрашиваю у крысы. И крыса отвечает. — Гре-е-ех, детка. Бездна есть грех. «Бездна бездну призывает голосом водопадов Твоих; все воды Твои и волны Твои прошли надо мною». Или, если тебе так больше угодно: «Взывает океан глубокий к океану, и водопадов шум Твоих я слышу, накатывают беды на меня, как будто штормовые волны». Он цитирует слово в слово то же самое, что я нашёл. Однако я не думал о Бездне в таком ключе. — Сорок первый. Грех порождает грех, — наконец, осознание меня догоняет. Это же псалом, твою мать! Это же молитва — я ведь от этого и отталкивался!             «Накатывают беды на меня, как будто штормовые волны».                   Грехи.                   Грехи меня проверяют на чистоту помыслов.                         И если я в море окунаюсь,                         если в штормовые волны падаю,                         то там и тону, потому что                         грех порождает грех,                         и из волн этих уже не вырваться. Это одновременно                   и условие                   и результат.       Соверши грех.             Чтобы породить грех. И в каком, мать вашу, масштабе должно развернуться порождение греха в результате, чтобы чернокнижники убивали друг друга за кусок латуни, который позволяет творить подобные вещи тому, кто его разгадает? Содом и Гоморра? По всей Земле? Боже. Меня подрывает на пороховой бочке ужас. Я катализирован осознанием и на время отключаюсь от происходящего, потому что единственное, о чём могу думать, так это о том, что у нас в доме прямо сейчас находится предмет библейского масштаба и размаха Судного дня. А ведь Гарри по-разному пробовал его активировать, и что если бы у него получилось, и что если у него всё-таки получится? Нашествие демонов, падение ангелов, Ад на Земле — вот чем грозит нам Бездна, взывающая к Бездне, грех, порождающий грех. Рон даёт мне нож, и я выныриваю из своих гипотез. Всё потом. Сейчас передо мной сидит убийца отца. Отрезаю крысе кончик носа, но этого мало, как мало мне и того, что делают с ублюдком Гарри и Рон. Кровь за кровь — таков закон улиц, на которых вырос, он заменил мне молоко матери. Парни дают мне возможность отыграться за отца. Я выбираю для мести подарок Драко — самое тяжёлое зелье в арсенале моих обезболивающих и стабилизирующих препаратов — «Маленькую смерть». Шесть капель на язык. И пока эта мразь захлёбывается горько-кислой пеной, я вырезаю ему клеймо на груди. Иуда. Имя, которое он теперь будет носить, не снимая. Гарри отрезает ему ухо. Мы заканчиваем с этим, и Рон уносит ублюдка туда, где ему самое место. Гарри просит не говорит об этом Драко — я и не собираюсь. Ещё одна общая наша тайна. Это было ночью. Я почти не сплю после, потому что в голове куча мыслей: и о Бездне, и об агимате, и о смерти отца, и о предательстве, и много там и личного, и философского, но ни капли сострадательного. Однако суббота — день сеансов. И когда Драко приходит, я смотрю на него с синяками под глазами — индикаторами бессонной моей ночи. Он подозревает меня в сокрытии важной информации. — Сам расскажешь или подтолкнуть? — У меня приступ был, спал плохо. Не бери в голову. Попытка солгать проваливается. А на что я надеялся? Драко видит, когда люди лгут, а когда этих людей он знает, когда бывал уже в их головах, распознать брехню становится проще простого. Я так вообще отдельный случай. Однако в большинстве случаев мне легко удаётся скрыть от Драко правду, потому что я по поводу этой правды не парюсь. Наша адская гончая не кусается, если не чует страха.

                   Но сегодня Драко чует.

И кусается.

Не могу винить его за то, что он подходит ко мне, берёт за подбородок и бросает себе в глаза, как в тюремную камеру. Лязг цепей, звон решёток, холодный бетонный пол, и из меня вышибает дух сопротивления. Он пытает меня ледяной водой и раскалённым металлом, но я держусь долго: толкаюсь, отбиваюсь, безмолвно кричу, бегу к прутьям решётки, пытаюсь вырваться. Безуспешно. Оказываюсь настолько глубоко и плотно погружённым в яркие картинки, что даже не замечаю, какую именно информацию эта тварь вытаскивает из головы. Просто знаю, что он охотится за воспоминаниями о прошедшей ночи — её и исследует. И пока я заперт в персональной своей пыточной, Драко вытаскивает всё, что нужно. Отпускает меня, возвращая в осязаемый мир, и я вижу перед собой чёрные соты поверх серебристых радужек. Гнилая ярость, сложная форма его агрессии — редкая картина, потому что в таком случае он готов к физической расправе. Ну, пиздец, поехали. Я уже готов защищаться, потому что все наши ссоры заканчиваются одинаково, однако на этот раз злость его направлена не на меня. Плохо. Лучше бы мне врезал. Он несётся вниз, и я бегу следом, чтобы предотвратить катастрофу. Кричу Гарри, чтобы он валил подальше, и что я не виноват в том, что Драко узнал о нашей тайне, но это не помогает. Оказывается, Драко вытащил из моего сознания ещё и воспоминание о том дне, когда нас караулили чернокнижники возле Тринити. Конечно, я не заметил. Они ругаются.             Нет, они РУГАЮТСЯ! Из-за меня, блять. Вот так вот, в пух и прах — впервые, и я рассыпаюсь в своей беспомощности, пытаясь остановить это, потому что это невозможно, они не должны друг с другом так разговаривать! Я не могу пережить крики, которыми они бросаются друг в друга, не могу пережить эту ненависть между ними, не могу отмахнуться от ужасной мысли — хищной осы, что жалит меня сотню раз в затылок — о том, что этот «милый разговор» может привести к разрушению идиллии в нашем доме, а я ведь только начал к ней привыкать, я ведь только успел обрадоваться и согреться в её объятиях, но они собираются всё разрушить. Гарри ещё и масла в огонь подливает, добивая и без того свирепого Драко колючими упрёками о смерти Дамблдора, и даже я знаю, что НЕЛЬЗЯ, БЛЯТЬ, говорить с ним об этом, вообще нельзя трогать его прошло Пожирателя! И Гарри ещё просто не в курсе, на что Драко способен в ярости, но я-то, блять, в курсе, а потому понимаю, куда мы катимся, и чем нам это всё аукнется. Они не должны так друг с другом разговаривать, они не должны… Драко ебашит кулаком Гарри по носу — кровь течёт по прекрасному и такому драгоценному лицу. А потом всё катится в полные ебеня. Они валятся на ковёр, и в какой-то момент я теряюсь, вообще не понимая, что происходит, потому что происходит слишком уж быстро, а я слишком крепко объят страхом, чтобы успевать обрабатывать. Драко садится на Гарри верхом и душит. Я хватаю его и пытаюсь оттащить, но против его роста и силы мало что могу сделать. Сбываются мои самые худшие опасения. У Драко раньше веки были не такие чёрные. Я бы процитировал старые записи или стихи, которые делал по первым своим впечатлениям, когда он снял очки, но они дома (в смысле, в том доме, где жили мы с отцом, я не брал их на Гриммо), а наизусть не помню. Помню только, что то описание Драко очень понравилось, и что-то он даже себе забрал, но сейчас уже не воспроизведу, да и похер. В общем, да, его веки были не настолько чёрными раньше: лишь линия, как тонкая растушёванная подводка, темнела вокруг ресниц. Однако потом тьма расползлась и забрала себе больше кожи.

Это моя вина.

Пока Драко прижимает Гарри к полу и убивает, у меня перед глазами летит день, когда я перерезал себе вены. Помню, как из темноты меня доставили его глаза — буквально рвали наружу, как клеща из-под кожи голыми руками, ногтями выцарапывали. Его магия невероятна. Он может копаться в людских мозгах, доставать воспоминания, подкидывать картинки, и это для него сродни приятной прогулке по берегу озера, но ему нельзя ничего менять, нельзя с силой тянуть за нити воспоминаний, нельзя ломать волю, нельзя подчинять себе. Впрочем, я уже писал про это не раз. Он способен на это всё. Но ему нельзя. И это то, что ему пришлось сделать, чтобы вытащить меня. Потому что, как он сказал мне после, моё тело получалось восстановить, но мозг проваливался в кому. Ему пришлось пойти со мной на восьмой уровень. А потом и на девятый. Вот там мы и полегли оба. Когда я резал себе вены в ванной, даже не думал, что вернусь с того света. Не планировал. Но я очнулся. И когда впервые увидел Драко, он смотрел на меня уже другими глазами. Веки стали темнее — дымка разрослась, как зараза. Неделю после этого он не вёл практику, не выходил на улицу, не открывал штор и даже в тёмной комнате не снимал очки, потому что его зрачки почти полностью исчезли визуально, а глаза остро реагировали на свет. В его голове бесконечно проигрывалась сцена, в которой я лежу в ванной, а он рыдает и тащит меня наверх. Я знаю, потому что он сам мне показывал. И меня лично при просмотре этих картинок напугал не мой вид, не тёмно-красная вода, а ЕГО БОЛЬ. Физическая. Не от того, что он делал, чтобы вытащить меня, нет. От ситуации. В нём билось вот это:             Я его теряю.                                     я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю я его теряю Я ЕГО ТЕРЯЮ БЛЯТЬ Я ЕГО ТЕРЯЮ Я НЕ МОГУ ПОТЕРЯТЬ ЕГО СУКА Я НЕ МОГУ Я НЕ ПЕРЕЖИВУ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ ВЕРНИСЬ КО МНЕ ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА ПОЖАЛУЙСТА Я ВСË СДЕЛАЮ ВСË СДЕЛАЮ ВСË СДЕЛАЮ СОЛНЫШКО Истерическое. Навзрыд. До крика. До остановки сердца. Он рвал меня из лап комы, забирал у смерти, нарушал законы мироздания, плевал на данные клятвы, готов был обменять меня на себя, умирал там вместе со мной.       Страшно. Это было так, блять, страшно… Когда он меня выпустил из тех воспоминаний, я валялся у него в ногах, рыдал и извинялся, умолял простить меня. Не за то, что я перерезал вены.       А за то, что я не умер до его прихода.       За то, что он оказался там раньше, чем должен был оказаться.       За то, что у него остался шанс меня вытащить.       И за то, что ему пришлось сделать ради этого. Да, он восстановился тогда, но это не прошло бесследно. Для нас обоих, но для него в частности, потому что чернота на веках — лишь внешнее отражение того, что магия сделала с ним изнутри. Она накинулась на него, как голодная псина, и вырвала с корнем какую-то важную часть, которую мы до сих пор даже вдвоём не можем найти. С тех пор он уже никогда не мог допустить мысли о том, что я исчезну из его жизни. С тех пор Драко стал чаще меня касаться, будто бы проверяя, что я жив, что я не галлюцинация, что он не спит. Он стал злее на всех, кто меня окружал: рычал на учителей, материл моего отца, огрызался со службой опеки и словно пытался сожрать весь мир вокруг меня, чтобы вообще ничерта не осталось. Ему понадобилось время, чтобы осознать это, и когда осознал, он запутался ещё сильнее, отрицание боролось в нём с желанием никогда и никуда от меня не отходить, и он пытался самого себя посадить в клетку. Тогда он поставил запрет на любые наши встречи вне обязательных сеансов, надеясь справиться с собой таким образом. А потом отец умер, и в нашей жизни появился Гарри. И именно Гарри освободил Драко из клетки, в которую он сам себя посадил. Всё это молниями полыхает в моей голове, пока я смотрю, как Драко лезет Гарри в голову с намерением растоптать. Потому что Гарри оказывает на меня влияние. Потому что Гарри стал причиной тайн между нами. Потому что Гарри разрешил мне то, от чего Драко пытался спрятать. Потому что…                   «зверски ревную, солнышко» Каждый раз, когда он использует свою магию так, как не должен использовать, я боюсь, что его это убьёт. Я боюсь прямо сейчас. Нет, я В ЕБУЧЕМ УЖАСЕ, потому что ему нельзя, НЕЛЬЗЯ использовать так свою силу! И я вижу, что Гарри борется с ним, перетягивает одеяло, забирает управление, и это ещё хуже, потому что Драко не отпустит — в нём слишком много агрессии и ярости, он использует ещё больше силы, он пробьёт, и это дорого, блять, это слишком дорого… Я кричу ему остановиться, но это не работает. Тогда я обхожу его с другой стороны, вклиниваюсь между ними, хотя знаю, что так нельзя делать, потому что силой разрывать контакт не менее опасно, но из двух зол выбирают меньшее, смотрю ему в глаза, и он отшатывается в панике. Драко требуется доля секунды, чтобы понять: его сила и агрессия перекидываются на меня. И этой доли секунды хватает, чтобы меня всего скрутило и передёрнуло в кромешной черноте. Однако работает: Драко словно обливает ледяной водой, и он закрывает глаза, чтобы не тронуть меня, а я пользуюсь этим и валю его на пол, хватаю за руки, прижимаю к ковру. Он шипит, ругается, вырывается, а я всё пытаюсь до него достучаться. — НА МЕНЯ СМОТРИ! Соберись, блин, уже, ну, ты же умный, чего ты творишь? Хочешь, чтобы на клочки разорвало? Слава богу, работает — его попускает. Он всё ещё скалится и читает Гарри нотации, но хотя бы больше не пытается испепелить. — Ты просто взял и дал ему спустить своих демонов, которых я так тщательно привязывал, с поводка! Его нельзя опускать в такие состояния, потому что ты даже не представляешь, что за ними обычно следует, а я представляю, потому что я это ВИДЕЛ! Да, кто бы говорил про демонов, которых надо привязывать. У Драко есть почва для истерики, конечно, но здесь уже всё в кучу смешалось — и случившееся ночью, и его собственнические приступы, и та херня, что слетела у Гарри с языка — поэтому я предпочитаю заткнуться и закурить, пока они обсуждают особенности моей психики. Да и хер с ним. Не пытаются больше друг друга убить — и на том спасибо. У Гарри всё ещё кровь по губам мажет, и я уже хочу толкнуть Драко плечом, но он сам замечает (или просто чувствует, что я нервничаю). Предлагает залечить. Гарри отнекивается, но я продавливаю, потому что Драко сам в курсе, что с него должок за распущенные руки, так что он соглашается в итоге. Лечит его, как и должен, энергией. Цепляет потоки, сращивает ткани и обливает своей силой. И чёрт возьми… Меня мурашит, когда Гарри выгибается на диване и хватает ртом воздух от ощущения, которое я сам прекрасно знаю. Блять, я по этому пиздец соскучился — после смерти отца мы ни разу не играли в эту игру. И эта мысль кусает так, что кусок плоти отрывает: падаю подбородком Драко на плечо и иду пальцами по его руке. — Мы и правда давно этого не делали! Можно мне капельку твоей телесной терапии? — Нет. Обойдёшься, — толкает меня, как будто сам не хочет. Я же вижу: он тоже соскучился. Не отпускаю. — ДА! Давай, Драко! Будет весело. Гарри всё равно уже в курсе. Я тянусь к нему потоком, что нас связывает, и Драко сдаётся. Достаёт из кармана галлеон. Я его обожаю. Он подкидывает монету в воздух. И мне везёт. Орёл. — Ненавижу тебя, — шипит. — Неправда. Я знаю, что тебе это нравится. Потому что когда ты чего-то хочешь, у тебя в глазах шторм. И сейчас там девятый вал. Прохлада напускная — Драко уже горит изнутри, его жарят черти, и пальцы у него искрят от предвкушения. Даже не знаю, кто из нас двоих обычно кайфует этого больше. Он соскучился. Ему этого не хватало. Драко снимает с себя пиджак и нетерпеливо закатывает рукава. Я едва давлю в себе смех, потому что чувствую, как его кроет, как он хочет обогнать время, запрыгнуть ему на спину и отхлестать, чтобы шло быстрее, и мы, наконец, начали. Однако нас обоих волнует, что это увидит Гарри. Оба мы слишком им дорожим, но в то же время хотим, чтобы он поучаствовал. Наш эксперимент уже доказал, что Гарри можно погружать глубже, так что остаётся надеяться: он примет и прыгнет с нами. Мы не тянем. Нас обоих трясёт. И мы впервые играем с Гарри по-настоящему — больше не обходим острые углы, а показываем всё, как есть. Мне. Нож. Десять. Линия вдоль плеча. И пальцы Драко на моей коже. Дикий мой обжигающий плющ, что вьётся по рукам к горлу, душит и кусается, но дарит кайф, который по его же словам дарить аморально. Маленькая моя смерть с французским послевкусием, летящая стоном с языка. Токсин в венах моих, размазывающий краску по груди. Мой весь, мне дарованный, Сатаной заколдованный. Когда меня расслабляет и немного отпускает, мы с Драко смотрим на Гарри и видим, что он в полный невминоз сейчас осядет и от кайфа, и от шока. Он нас не разочаровывает. Я заметил два забавных факта. Первый: Гарри никогда не делает ничего первым. Его нужно подталкивать. Когда это делаю я, он сопротивляется, потому что чувствует вину. Когда это делает Драко, он ведётся, как будто ему самому шестнадцать. Драко для него не просто какой-то там парень, с которым они враждовали в школе — это колдопсихолог, терапевт и просто дьявольски сексуальная тварь, за которой хочется ползти на карачках. Я его понимаю. Драко для нас обоих авторитет, мессия, непокорённая вершина. Я знаю, что Гарри его хочет. И я выкупил, кто должен сделать первый шаг, чтобы Гарри Поттер превратился в итоге в неуправляемую машину, которая погонит на двести двадцать. Второй: когда Гарри разгоняется, Драко уже не может его остановить. Вся его властность становится иллюзией, пыльцой фей в глазах детей, и он всегда подчиняется. Я вывел свою идеальную формулу.             Дать Драко сделать первый шаг.             Дать Гарри сделать всё остальные. Так что когда Драко делает первый шаг, открывая Гарри наш секрет, Гарри уже готов прыгать куда угодно. И он прыгает. Ему. Нож. Тридцать. Линия от ключиц до пресса.                         Блять, какой сочный. Мы кидаем Гарри штрафные пять секунд за звук, потому что он шипит от боли, когда я режу вдоль груди, а потом ещё и дополнительные пять за то, что Драко влезает с попытками облегчить его страдания магией. Думал, я не замечу. Нетерпеливый какой. После сорока трёх секунд магия Драко стреляет ярче ракетницы, так что Гарри даже валится на спину от кайфа. Знаю. Знаю, как ему сейчас охуенно. Оно того стоит. И для Драко оно ВСЕГДА того стоит даже больше, чем для меня или для Гарри, потому что его, на самом деле, колошматит куда сильней, ведь этот суккуб забирает себе обратно энерговолны, что бьются в наших телах, и пьёт, пьёт, пьёт их, смакуя, как дорогое вино. Я слизываю с ножа кровь Гарри, и во рту лопаются кристаллы вымоченного в крепком спирте сахара.                         Блять, какой сладкий. Мы с Драко наблюдаем и довольно, как сытые сметаной коты, отмечаем: Гарри в норме. Как я и сказал выше, стоит Драко сделать первый шаг, как Гарри уже разгоняется и тащит нас за собой. Так тащит, что Драко выбирает зажигалку, потому что его уже понесло, он хочет ещё, он голодный и пьяный и он уже не боится того, в чём признавался мне недавно — не боится гнева нашего Солнца. Когда Гарри требует меня подпалить себе язык зажигалкой, я думаю, что он спятил, а потом понимаю. Он делает мне очередной подарок. Специально. Нарочно. Он знает. Он, хитрая тварь, всё знает. И по глазам Драко я вижу, как он от этого знания в голове Гарри бесится, и как пытается всё ещё держать своих демонов, потому что язык в мой рот не запускал давно, а хочет, объебаться как хочет. Но, упс, он ведь больше ничего не может сделать, потому что уже вручил Гарри руль. Я в истерике, просто в ебучей эйфории из-за этого! Они спорят. Драко в последних попытках отрицания, но Гарри его ломает — требует кидать монетку, а с ней не спорят. И окончательно убивает, когда удача оказывается на его стороне. Или на моей — хуй знает.             Ебать.                               Е-БАТЬ! Меня тресёт от нетерпения. Знаю, что с зажигалкой было бы больно даже без фибромиалгии, а с ней будет и подавно, но если ради поцелуя с Драко надо поджечь себе язык, готов его хоть дотла спалить. Мне. Зажигалка. Язык. Двадцать. Это сложно. Честно, так больно, что я думаю бросить в какой-то момент, но даже звука не издаю. Оно того стоит. И когда время заканчивается…

Драко меня целует.

По-настоящему. В губы. С языком. Как раньше. Исцеляет, пускает ток по позвоночнику, глушит боль и меня глушит тоже, всего целиком, до самых кончиков пальцев. Он целует меня. Целует. Целует! Долго. Глубоко. Отчаянно. Жадно. До слёз почти, господи. Его трясёт, когда он заплетается языком в моём языке, когда он дышит мне в губы, и когда наша связь друг с другом добавляет сюда ещё миллионы световых лет одуряющего кайфа, которого я не чувствовал ни под каким наркотиком.       Мы так долго себя держали.             Мы так болезненно этого хотели. Гарри вообще не в курсе, что с нами в этот момент делает. Или в курсе? Блять, если в курсе и идёт это осознанно, я готов реально ему алтарь уже в своей комнате поставить: портрет, свечи, молитвы, преклонение. Он теперь с нами. Окончательно. Поплыл, заигрался, вляпался.

Мы его забрали.

И нам как будто это было так нужно… Вот ОН был нужен. Потому что именно Гарри снял с шеи Драко удавку и именно Гарри покрошил мне на макушку сусальное золото. Благословил. И стал благословлённым. Duc, o parens celsique dominator poli, quocumque placuit: nulla parendi mora est; adsum inpiger. Fac nolle, comitabor gemens malusque patiar facere quod licuit bono. Ducunt volentem fata, nolentem trahunt. Я переехал в дом на Гриммо в конце ноября, но по местам все свои вещи расставил здесь только сейчас. 13.01.13 Гарри пускает меня за руль гелика. Катаемся на взлётной полосе с ним несколько часов, и я так счастлив, что даже не хочу описывать всё в подробностях — просто нарисую, как мы курили рядом с тачкой. Он классный учитель. Терпеливый, спокойный, даже не орёт на меня ни разу, когда я туплю. Святой. Он обещает, что мы ещё покатаемся, да я и сам скоро нормально научусь — занятия в автошколе начинаются на следующей неделе. Буду его пьяного после посиделок с Роном забирать. Забавно так это представлять. Кстати, мы спрятали агимат. Естественно я не напишу, где. Но надёжно. Гарри обещал его больше не изучать. Гриммо — очень защищённое место, на этом доме столько заклинаний, что целая рота чернокнижников вряд ли прорвётся внутрь. Однако всё равно тревожно находиться с этой штукой под одной крышей. Надеюсь, Гарри всё-таки перепрячет его позже в Гринготтс или отнесёт в Отдел Тайн. 14.01.13 Драко стал так часто тусить на Гриммо, что я уже привык и не представляю этот дом без него. Здесь появились его следы и его запах. Он оставил на вешалке в коридоре свой шарф. Плотно обжился, словом. Он отпускает Сашу, как только тот привозит меня из школы. Мы вместе обедаем, и мне так тепло от этого — будни стали совсем другими. Мне всё больше хочется быть чистым для этих двоих. Драко ценит мои старания. Мы лежим на кровати в комнате Гарри. Я перевожу текст с латыни (школьное задание), а Драко делает какие-то заметки в блокноте с записями сеансов с Эдом Гриффином — я читал его как-то, давно ещё. Когда он заканчивает с работой, убирает блокнот на тумбу, сгребает меня в охапку и кладёт мою голову себе на грудь. — Вообще-то, я ещё не закончил, — ворчу, но у него так приятно бьётся сердце, и весь он такой непривычно спокойной и тёплый сегодня, что сдаюсь. — Я соскучился. Давай поговорим. Как ты себя чувствуешь после того, как мы добавили Гарри в игру? — Счастливым. Ты? — Тоже. Как будто всё, наконец, встаёт на свои места. — А ты хотел остановиться. Стоило ведь того? — Определённо. Я пожалею об этом позже. О, в этом нет сомнений. Но в груди моей теплится надежда, что Гарри и дальше будет вертеть Драко, как детским волчком, а, значит, с чувством вины и сожаления пока повременим. — Что дальше? — спрашивает. — Пусть идёт, как идёт, — отвечаю. — Перестань контролировать, Гарри теперь наш. У него, конечно, тоже играет чувство вины, но хотя бы не такое сильное, как у тебя. — Глупо сравнивать. Ладно, тут согласен. Гарри поучаствовал в одной игре, а Драко за полтора года меня изрешетил из автомата уже столько раз, что мы давно перестали считать. Он ёрзает подо мной. Чувствую, как от его рёбер к моим натягиваются и звенят ниточки. Вздыхаю. — Да делай уже, раз так хочешь. Он ждал моего разрешения. Опускает руки мне на лопатки и пускает мягкие волны. Лижет меня магией, заставляет плавиться под ладонями. Не могу сдержать густой стон. Слишком хорошо. Давно он этого не делал — вот так нежно, глубоко, сильно. Он часто касается меня магией, но чтобы так рьяно… после смерти отца — ни разу, исключая разве что нашу игру с Гарри. Извиваюсь в его руках, едва не мурчу. Он опускает руки ниже, добавляет ещё, и меня трясёт. Задыхаюсь. Хватаюсь за его плечи дрожащими пальцами. — Драко… Сильно… — Грань? Пытаюсь выровнять дыхание. Он немного тормозит, ожидая моего ответа. Это помогает выдохнуть и расслабиться, хотя всё тело уже горит, и в груди крутятся раскалённые спирали, и внизу живота лижет желание. — Нет. Делай. Даю ему волю, и он себя отпускает. Жадный. Боже, какой жадный. Ещё бы: он держал себя почти два месяца, да даже до смерти отца, после того, как спас меня, не позволял себе забирать меня вот таким образом, вот настолько глубоко. Только Гарри разрешил ему. Кажется, мы возвращаемся к тому, что было между нами раньше. Льёт в меня волны, дёргает за ниточки, крутит в потоках. Валит спиной на кровать, нависает сверху, целует в шею и льёт, льёт, льёт в моё тело наслаждение, хотя сам берёт куда больше. В радужках плещется бурное море: пенные волны находят на зрачки, катают меня на качелях. И когда я понимаю, что уже слишком сильно его хочу, он опускает руку мне на грудь и успокаивает. Глушит во мне похоть, оставляя только удовольствие и умиротворение. Падает рядом, обнимает, утыкается носом мне в шею. — Спасибо, — шепчет на выдохе. — Ты чего такой жадный сегодня? — Прости, мне крышу рвёт. Мы с Гарри его сломали. Всего два дня прошло с того вечера в гостиной, а Драко уже изголодался. Чем больше он делает, тем больше хочет. Грех порождает грех, точно. — Не говори Гарри об этом, — просит. — С чего бы мне говорить с ним об этом? — хмурюсь и сжимаю его плечо. — Ты ему многое доверяешь. Просто напоминаю, что это всё ещё наш с тобой общий секрет. — Когда-нибудь придётся ему рассказать. — Когда-нибудь. 15.01.13 Я так себе сплю в эту ночь, потому что в голове крутятся мысли о деле. Тянуть уже некуда: если не потороплюсь, Дамьен мне яйца отрежет. Гарри довозит меня до школы, и я, как приличный и послушный мальчик, иду внутрь, но только лишь чтобы нахватить с собой Зигги и прошмыгнуть через задний выход. Мы просим Зои прикрыть нас, сматываемся из Тринити и на автобусе едем на точку. Дамьен дал адрес и предельно ясные инструкции. Он меня этим заданием вдвойне хочет проучить, устроить показательную порку, потому что тип, к которому мы едем, задолжал круглую сумму, спиздил товар и ушёл с бабками — с такими разговор короткий. Короче, сделал почти то же, что и я. Разве что я не съебался. Обычно Дамьен такие дела решает сам или посылает своих громил, но я накосячил, без базара, так что принимаю свою участь и надеюсь, что не зассу, когда запахнет жареным. По дороге перекладываю нож-бабочку из рюкзака в карман куртки. Зигги нервничает, но он не из соплежуев, иначе я бы его с собой не взял, да и не дружил бы вообще. Он захватил с собой перо, так что мне немного спокойнее. Вываливаемся из автобуса на остановке и топаем пешком до нужного дома. Ну и райончик: одни косые хибары с дырявыми заборами. Погода хотя бы не дерьмо: солнце даже что-то пытается из-за густых облаков, хотя ветер мерзковатый. Останавливаемся перед нужной хатой, переглядываемся. И тут же оба вздрагиваем: на нас с громким лаем накидывается слюнявая псина. Какой-то двортерьер лохматый, но здоровый, глаза злющие. Благо, на цепи: та натягивается от будки и громко лязгает. Зигги тормозит, но я толкаю его плечом и открываю скрипучую калитку. Иду к дому, с опаской поглядывая на псину, но та хоть и рвётся на задних лапах, на цепи всё-таки держится. Поднимаемся на крыльцо. Звонок не работает, так что я стучу в хлипкую деревянную дверь. Нам долго не открывают — только спустя пару минут и повторный настойчивый стук слышим ругань в духе «да открой ты уже ебучую дверь», а потом ещё детский плач. Стараюсь не кривиться, натягиваю на лицо самое приятное выражение, а сам крепко сжимаю в кармане бабочку. Наконец, дверь открывается. На пороге стоит женщина (хотя, скорей, девушка, но жизнь её потрепала) с годовалым младенцем на руках. Мальчишка вопит, заливается соплями, и она его качает так рьяно и быстро, что лично меня бы скорей стошнило от таких попыток успокоить. Девка худющая, прямо костлявая, с мышиными волнистыми волосами. Явно куда-то собралась: на ней джинсы, кеды и жёлтая куртка, а на младенце — дутый комбинезон и шапка. — Здравствуйте! — широко улыбаюсь девице. — А Тайлер дома? — Где же ему ещё быть, — фыркает она, сдувая с лица прядь волос. — ЧАКИ, ЗАТКНИСЬ, СИЛ МОИХ НЕТ! — орёт на псину, но та всё равно не затыкается. — Вы кто? — Мы ему денег должны, вот решили… — без запинки вру я. В наших кругах лучше не бросаться словами вроде «мы друзья» — от такого уши вянут, сразу вагон недоверия въезжает прямо в двери, зато когда речь о бабках, люди охотно идут на контакт. — Ой, да? — тут же воодушевляется девка. — Сколько? Я только успеваю рот открыть, как в коридоре за её спиной тут же появляется короткостриженная голова парня лет двадцати пяти. Тоже худой, высоченный — едва макушкой дверной проём не цепляет. На нём потёртые джинсы и грязная майка-алкоголичка, которая открывает вид на тощие руки со старыми отметинами на сгибах локтей. Я сразу догадываюсь, что это Тайлер. — Бэтс, это ко мне! — кричит он девке, и та закатывает глаза. Младенец на её руках, видимо, заебался реветь, и теперь тупо всхлипывает, таращась на меня красными опухшими глазами. — Вы гулять собирались? Вот и идите. Тайлер силой выталкивает свою благоверную за порог — та сопротивляется и ворчит. — Сколько денег-то? Нет бы мне дать! Я продуктов куплю. — Знаю я, каких продуктов ты купишь: опять на шмотки всё спустишь! Иди уже. ЗАТКНИСЬ, ЧАКИ! Новая попытка усмирить псину проваливается: она так и рвётся с цепи, да так и лает во всю глотку. Тайлер нас видит впервые в жизни, но слова о бабках легко решают эту проблему: джанки обычно думают, что были под кайфом, когда им задолжали, хотя дело-то как раз чаще наоборот — это они задолжали кому-то. Бэтси шипит и ругается, но всё-таки спускается с крыльца. Сажает младенца в коляску у калитки и выкатывает на дорогу. Тайлер тащит нас в дом и закрывает дверь. Вот так просто. Что ж, может, удача сегодня меня поцелует. Мы проходим на кухню. Пахнет подгоревшей яичницей, молоком, детскими памперсами и чем-то кислым. Понимаю, чем именно, когда бросаю взгляд на полную пепельницу на подоконнике. Окно закрыто, так что свежему воздуху тут взяться неоткуда. — Будете чего, парни? — Пиво есть? — спрашивает Зигги. — Ага. Тайлер достаёт из холодильника три банки и протягивает две нам. Мы берём. Он прислоняется к кухонному острову спиной и вскрывает свою. Ведёт себя с нами, как с корешами, потому что такие правила: если кто тебе должен бабок, значит, он твой друг и товарищ. Особенно если ты не помнишь ни лица его, ни имени. Мы с Зигги поддерживаем эту легенду. — Как дела ваши? Как в школе? Это он по форме нашей понял, конечно. Я пожимаю плечами и улыбаюсь. — Всё супер. Прости, что затянули с бабками. Ты нас очень выручил. — Да ладно, дядя Тайлер всегда рад помочь, — он машет рукой, типа ничего страшного. Вот же хуила. — Но вы же с процентами, надеюсь, возвращаете? Всё-таки прилично времени прошло. — Да, конечно, — кивает Зигги. — Вот и славно! — он отставляет банку с пивом на столешницу за спиной. — Ну… Загну. Я сжимаю банку в руке и с силой жахаю Тайлеру жестянкой по носу — та лопается, пиво с шипением льётся из дыры. Пока он ещё не успел прийти в себя, Зигги бьёт его кулаком под дых, откидывая свою банку на пол, и пиво льётся уже на плитку. Мы хватаем Тайлера за руки, прижимаем их к столешнице и встаём по бокам, чтобы ублюдок не надумал отбиваться от нас ногами или головой. Он уже собирается на нас наорать, но пока я стряхиваю капли пенного с руки, Зигги достёт перо и приставляет ему к горлу. Тайлер замирает. Дышит через рот, из носа кровища хлещет, бледно-голубые глаза злющие, хотя там больше паники. — Мелкие утырки, — пытается вырваться, но Зигги надавливает лезвием ему под подбородок, и я вижу красную каплю крови на коже. — Не рыпайся ты, — шиплю ему на ухо. — Не хотелось бы руки марать, у тебя ребёнок всё-таки, нахера безотцовщиной оставлять? Поговорим нормально, и мы свалим без шумихи. Мои слова до него доходят, но не особо успокаивают. Зато нож Зигги лучше работает — Тайлер косится на моего кореша с опаской, в глазах пляшет истерика. — Кто вас подослал, членососы? — Эй, повежливее, — рычит Зигги. Он сегодня у нас плохой полицейский, очевидно, так что я решаю играть в хорошего. — Спокойно, он не будет дурить. Не будешь же, Тайлер? — замолкаю, чтобы дождаться ответа, и он всё-таки послушно кивает. — Вот и славно. Видишь, он хороший парень. — Так от кого вы? — уже тише спрашивает Тайлер. — Мы от Дамьена. Он передаёт привет и просит напомнить, что ты торчишь ему два косаря. — Я отдам. Двадцатого зарплата — с неё хотел отдать. — Кажется, ты уже говорил ему то же самое в прошлом месяце, — качаю головой и, пока прижимаю его ладонь своей ладонью к столешнице, да держу его ноги коленом, свободной рукой достаю из кармана бабочку. — Тайлер, дружище, мы не хотим тебе зла, честное слово. Давай бабки, и распрощаемся на хороших. — Да где я тебе их возьму? Э, э, убери это! Нож щёлкает и раскрывается в моих пальцах. Подношу лезвие к лицу ублюдка и провожу по скуле, рисуя тонкую красную линию. — Тайлер, будь душкой, отдай бабки. Нам ещё домашку сегодня делать. — Да вы вообще два мелких обсоска! С каких пор Дамьен работает с сосунками? — вопит мудень, стараясь увернуться от лезвия. — А ты сам подумай, какие мы весёлые, должно быть, сосунки, раз нам даже Дамьен доверяет. Тайлера окончательно накрывает паничка. Он дышит чаще, глаза бегают, а меня это начинает конкретно заёбывать. — По-хорошему не будем? — Нихера вы мне не сделаете! — нагло харкает мне в лицо на этих словах. Зигги морщится. Я вздыхаю. Складываю бабочку, отправляю обратно в карман, вытираю лицо рукавом пиджака и резко подбиваю Тайлера ногой по икрам, а потом сверху прикладываю локтем по позвоночнику. Тайлер падает на колени. Зигги выворачивает ему руку. Тайлер орёт. Я отпускаю его и шарю глазами по кухне. Натыкаюсь на подставку для ножей. Киваю Зигги ещё подержать придурка на коленях, а сам обхожу кухонный остров. Стягиваю рюкзак и кидаю на пол, потому что мешается. Включаю газ на плите. Достаю из подставки большой тесак для мяса. Кручу в руках, взвешиваю. Нормас, пойдёт. — Ты что там делаешь? — орёт Тайлер. — Да завали ты ебало, — пинает его коленом в солнышко Зигги. Я держу лезвие над огнём. Оглядываю столешницу. Свободной рукой тащу к себе пакет с сыром. Сыр оттуда вытряхиваю, а пустой пакет засовываю в карман. Держу металл над горелкой ещё немного. И возвращаюсь обратно. — Поставь-ка его на ноги, заебал стонать. Зигги встаёт с другой стороны, тянет нашего нового друга вверх, прижимает спиной к кухонному острову и снова приставляет перо к горлу. — Ты что удумал? — паникует Тайлер. Я перехватываю его левую руку за запястье и со шлепком укладываю на столешницу. Держу крепко. Тайлер, конечно, высоченный и старше нас, но он тощий и утомлённый наркотой и алкоголем, пусть даже сейчас не под кайфом, но, как минимум (судя по мешкам под глазами), невыспавшийся. А нас двое, мы с ножами и на адреналине, так что преимущество явно не в его пользу. — Где бабки, Тайлер? — Нет у меня бабок! Двадцатого будут! — Тогда отдавай всё, что есть сейчас. Остальное вернёшь после двадцатого лично Дамьену с процентами, так уж и быть, я сегодня добрый. — Обойдёшься, обмудок! — Неправильный ответ. Я давлю ему на ладонь, чтобы расставил пальцы пошире. Замахиваюсь ещё горячим тесаком. И с грохотом опускаю его на столешницу. Вообще думал отрубить ему сразу четыре пальца, но, так уж вышло, что чутка промахнулся и откусил только три. Впрочем, нестрашно. Кухня на несколько секунд погружается в гробовую тишину. А потом Тайлер начинает истошно орать. Да, я бы тоже расстроился. — Чё с лицом? Уже не такой дерзкий, да, Тай? Киваю Зигги. Тот пялится на меня круглыми глазищами, и мне приходится кивнуть ещё раз, чтобы он пришёл в себя, пока я и его не ёбнул за компанию. Он собирается с духом, слава богу, и тащит Тайлера по кухне. Усаживает на стул рядом с обеденным столом. Я бросаю тесак на столешницу рядом с тремя отрубленными пальцами, подхожу к пацанам, достаю из кармана бабочку и пакет. Пакет отдаю Зигги. Сам склоняюсь над Тайлером, прижимая его плечом к стулу, пока он поднимает руку, таращится на то, как кровь хлещет из отрубленных фаланг, и всё орёт. Ударяю его по лицу ребром ладони, в которой держу нож. — Заткнись, мать твою, пока на лоскуты тебя не порезал! Это работает. Тайлер глотает ртом воздух и переводит взгляд на меня. Лицо у него всё ещё паремалёванное. — Что ты сделал… что ты сделал… — лепечет себе под нос, и я тяжело вздыхаю. — Ник, — я специально называю Зигги левым именем, — закинь его пальцы в пакет — мы отнесём их Дамьену в уплату долга. И дай какое-нибудь полотенце. — Чего сделать? — Пальцы. В пакет. Полотенце. Мне, — повторяю, как для слабоумного. Мда, всё-таки кореш мой не такой уж крепкий, как я думал. Зигги, наконец, делает, как я сказал. Шелестит за моей спиной и матерится, пока я держу едва ли не рыдающего Тайлера прижатым к стулу. Наконец, мне в руку тычется махровая ткань, и я пихаю её Тайлеру. — На, обмотай. Он пробует это сделать, но руки у него дрожат, да и весь он дрожит, так что я бешусь и забираю у него полотенце. Сам перематываю ему кисть. Жёлтая ткань тут же становится красной. — Эй, Тайлер, — хлопаю его по щеке, — ты как, в норме? Держи повыше руку, а то много крови потеряешь. Да, вот так, над уровнем сердца главное. — ТЫ ПСИХ! КОНЧЕНЫЙ ПСИХ! Вот же заебал! Никак не ускоряет процесс. Меня накрывает, и хороший полицейский из меня, как из хера чайник, так что беру Тайлера за волосы и ебашу лицом о столешницу. — Я поэт, окультуренный человек высокой духовной организации, гондон ты ёбаный! Будешь и дальше так со мной разговаривать, вообще безо всех пальцев останешься, даже на ногах, — ещё раз прикладываю для верности и поворачиваю на себя. — Где бабки, Тайлер? Он пялится на меня во все глаза, слегка качаясь. Мы играем в гляделки с минуту, пока я не выгибаю бровь и не щёлкаю бабочкой у его лица. Приставляю лезвие к кончику брови. — Я вот людям носы и уши отрезал. Теперь и пальцы. Брови — ни разу ещё. Как думаешь, выйдет? — спрашиваю прямо, и он заходится в новой истерике. Наконец-то начинает мне верить, слава яйцам. — В гостиной! В комоде! За книжкой! «Три мушкетёра»! — Вот умница, — улыбаюсь ему и киваю Зигги через плечо. — Ник, забери. Мы пока тут поворкуем. Зигги в полном ахере — чувствую по его тяжёлому дыханию. А что мне надо было делать? Если вернусь к Дамьену без результата, без пальцев сам окажусь. Зигги бросает пакет с пальцами Тайлера на обеденный стол и идёт в гостиную. — Эй! Убери это отсюда! — бросаю ему вслед. Он поворачивается на полпути и за малым не орёт на меня. — Чё, блять? — Говорю: убери со стола отрубленные пальцы, здесь люди едят! В конце концов, ребёнок дома, ну. Вон стульчик детский напротив стоит. Тайлер и Зигги уже оба смотрят на меня, как на отмороженного. Ну и ебанина. Однако Зигги всё-таки забирает со стола пакет и перекладывает туда, где валяется тесак. Так-то лучше. Он уходит в гостиную. Через пару минут возвращается (я всё это время держу Тайлера, хотя в этом уже даже большой нужды нет, потому что он, кажется, вырубается). — Тут только пятьсот евро. — Тайлер, дело дрянь, — хлопаю его по щеке, чтобы привести в чувства. — Ещё полтора куска торчишь, малыш, давай пораскинем мозгами. — У меня нет больше! — А чё есть? — ухмыляюсь ему в морду. Он таращится на меня ещё несколько секунд, а потом заходится воем. — В куртке в коридоре колёса есть! Забирайте, блять, всё забирайте, ублюдки, членососы, говнари, мамкина подзалупная жижа… В таком духе он и дальше материт нас, пока Зигги шарит по коридору. — Да, есть, — кричит мне он. — Супер. А теперь слушай сюда, герой недоделанный, — приставляю бабочку Тайлеру к подбородку, заставляя запрокинуть голову. — Таблетки мы берём в качестве извинений. После двадцатого числа ты сам придёшь к Дамьену и принесёшь ему ещё два косаря. — Что? — он округляет глаза. — Я вам отдал пятьсот! — Проценты, дружище, проценты, — цокаю языком. — И вот что я тебе скажу: если не принесёшь бабки, я найду и тебя, и твою Бэтси, и вашего сыночка. Запру вас в комнате, отрежу тебя член и выебу им сначала её, а потом и этого малого, ясно? Конечно, я бы этого не сделал! Я не настолько конченый, чтобы трогать ребёнка. Однако Тайлеру об этом знать не обязательно, и вижу по глазам: он мне верит. — ЯСНО ТЕБЕ БЛЯТЬ ИЛИ НЕТ? — ору, надавливая лезвием на кожу. — ЯСНО! ЯСНО! — кричит мудень, зажмуриваясь. — Хороший ты парень, Тайлер, — хлопаю его по щеке и отступаю на шаг назад. — Будь другом, сделай так, чтобы, мы с тобой больше не встретились. Забираю с собой пакет с его пальцами и свой рюкзак, иду на выход. Зигги всю дорогу до автобусной остановки молчит. Мне кровь на куртку и на пиджак попала — вот что дерьмово. Будь у меня магия, свёл бы за секунду, как Драко всегда делает, но приходится придумывать, что скажу Гарри, если заметит. Надеюсь, Кикимер как-нибудь выведет пятна. Мы едем к Дамьену. Отдаём ему и бабки, и таблетки, и пальцы Тайлера, и мужик явно ко мне теплеет. Даже предлагает ещё пару подобных ситуаций решить, но я в рот ебал такие приключения. Надеюсь, Тайлер вернёт ему остаток суммы, хотя, даже если нет, отрезанные пальцы греют Дамьену душу. Только когда мы едем обратно в школу на автобусе (я то и дело поглядываю на часы на экране телефона и надеюсь, что успеем вовремя, потому что Саша любитель приезжать к Тринити заранее), Зигги впервые говорит со мной. — Я знал, что ты ёбнутый, Кэрролл, но чтобы настолько… Нахрена ты это сделал? — Не было времени сиськи с ним мять, Зигги. Быстро. Действенно. Доказательно. Если бы мы пришли к Дамьену только с пятихаткой — он бы нам в открытые рты нассал. Ну, мне так точно. — Но пальцы, Джим, блин… типа… хоть бы зубы там, не знаю… — Что первое в голову пришло, — пожимаю плечами. — Что, теперь не будешь дружить со мной? — Ой, завали… Зигги отмахивается, и я с улыбкой обнимаю его за плечи. Так и едем до самой Тринити. Всё-таки удача меня поцеловала. 16.01.13 Это зашло слишком далеко. В очередной раз замечаю у Гарри расширенные зрачки. Но я-то знаю, что торчит он не на веществах, а на Драко. На его глазах, если точнее. Конечно, Драко сам говорил, что они плавают, но здесь уже ни в какие ворота, потому что слишком уж часто вижу Гарри на отходняках. Дело ясное: Драко его хочет, давно понятно уже, да и я не виню — сам там же. Гарри невозможно не хотеть — он воняет сексом так, что впору открыть окно и проветрить. Я бы продал все свои стихи и рисунки за одну только возможность почувствовать силу этих испещрённых венами рук на своей шее. Но Драко явно перебарщивает. Его заносит. Они слишком часто плавают. Это опасно для них обоих — я переживаю, в конце концов.             И ревную. Надо поговорить об этом с Драко. 17.01.13 Гарри уезжает. А день был такой охуенный! Я думал, что напишу в дневник, как круто мы провели время с Драко, как плавали до второго уровня, как он помогал мне потом писать сочинение, как мы валялись у Гарри в комнате, когда он пришёл с работы, и как забавно его покорёжило, когда я сказал «папа дома», и как мы сделали классную фотку, которую я поставил на заставку, и Драко поставил, и Гарри поставил — все мы поставили, короче. Но теперь всё это — хуйня полная. Потому что Гарри уезжает. Да, всего лишь командировка. Да, вроде как ненадолго. Неделя-две. Да, я не маленький. Да, я буду с Драко, и Драко будет со мной. Да, у нас есть телефоны. Да, всё будет хорошо. Да, мне надо перестать орать. Да, раздуваю из мухи слона. ЗНАЮ! Гарри так говорит мне всё это, будто я сам не знаю! Знаю, что глупо! Знаю, что веду себя, как годовалый ребёнок, мама которого уходит в магазин на полчаса, оставляя с бабушкой: ору, реву, пинаюсь. Полный бред, но ничего не могу с собой поделать. Говорят, каждый раз, когда хозяин уходит из дома, собака думает, что он не вернётся.             Я чувствую себя собакой. Во мне уже давно что-то работает неправильно. Я как-то прожил без Гарри шестнадцать с лишним лет, а теперь впадаю в истерику, когда он хочет оставить меня на пару недель. Мне это… чёрт, не знаю, почему так тяжело даётся. Не знаю. Не знаю. Не знаю. Почему я без него не могу? Что он со мной сделал? Нужно найти поломанный элемент. Какая-то пружина или шестерёнка в часовом механизме заржавела и больше не держится. 18.01.13 — Джим, открой чёртову дверь. — Оставь меня в покое. Я закрылся в комнате сразу же, как вернулся из школы. Драко долго терпел моё отшельничество, но уже давно стемнело, и теперь он коршуном навис над входом и пытается меня выкурить. — Тебе не станет лучше, если будешь просто сидеть там и беситься. И депрессия самозапускается, и чем больше ты себя отпускаешь в состояние свободного падения в бездну, тем сильнее затаскивает в черноту — знаю. Он меня всему этому научил. И всё-таки лежу на кровати, обнимая подушку, и не собираюсь выходить. — Хочешь, приготовим лазанью? — предлагает в надежде хоть как-то меня встряхнуть. — Ты не умеешь готовить ебучую лазанью. Гарри умеет. Драко тихо матерится за дверью и продолжает уже громче: — Не заставляй меня отпирать замок заклинанием. — Почему бы тебе не побыть ебучим психологом и не позволить подростку страдать в одиночестве? — Потому что я вовлекаюсь. — Да что ты? Как давно? — смех выходит злобным. Он молчит. Я уже успеваю понадеяться, что уйдёт, но за дверью снова раздаётся голос. — Мне тоже тяжело без него. Я тоже расстроен тем, что он уехал. В этом доме всё… странно без него. Это не тебе нужна моя помощь, Джим, а мне нужна твоя. Я замираю на кровати с подушкой в обнимку. Лежу так какое-то время. Ох, сука, ну вот работает всё-таки его вонючая психология — знает, на какие точки надавить. Встаю, открываю дверь. Он стоит передо мной, скрестив руки на груди и опираясь плечом о стену. Выгибает бровь. Глаза спокойные, море в них совсем тихо плещется. — Что ты за человек такой, Драко? Порадовался бы, что я к тебе не липну — подарок же делаю. — Может, я и не хочу такого подарка? — он пожимает плечами. Я вздыхаю и опускаю руки по швам, показывая, что сдаюсь. Он меня обнимает, тепло дышит в макушку. Обхватываю его руками и понимаю, что мне и правда было это нужно. Нам обоим, выходит. Зарываюсь носом в его рубашку. — Всего неделя, да? — спрашиваю с надеждой, что переживём. — Может, две. Мы справимся? Пожимаю плечами. — Посмотрим фильм? — предлагает. Я не против. Киваю. Он подходит к столу, чтобы взять ноутбук, и хмурится. Думаю, что он там увидел. Потом вспоминаю. — Полозкова? — Драко с усмешкой поворачивается ко мне, держа в руках вырванный из тетради лист. — Где ты её взял? — У неё недавно стихи на музыку вышли. Мне понравилось. Там и правда достойный альбом. Приятный звук, красивый хрипловатый голос Веры и рифмы, от которых хочется задохнуться. Я чувствую с этой женщиной духовную связь: когда ты не встречал человека вживую, но, тем не менее, всё знаешь про него через творчество. Вы познакомились, встретились глазами, и ваши души поцеловались. Это не на уровне мозга, не на уровне тела — это на уровне подобного детства, в котором вы играли в одни и те же игрушки, общались с похожими людьми, потом росли словно бы вместе, увлекались одними и теми же вещами. И так удивительно, словно катаклизм, сбой в матрице, ведь вы живёте на разных континентах, но вы так похожи, жизнь лепила из глины ваших сознаний две статуи, которые должны стать частью одной музейной экспозиции, отлила два колокола, которые должны петь в одной церковной башне. И говорите вы на одном языке, живёте одними мотивами, питаетесь одним источником общего вдохновения, который делите надвое. И это и страшно, и вдохновляюще, но — хуже всего — тоскливо, потому что когда вы встречаетесь в итоге в реальности, сердце сжимается так, будто узнаёшь, что тебя в роддоме разделили с близнецом, и всю жизнь ты провёл без важной какой-то своей части. Жаль, конечно, что с Верой я вряд ли когда-нибудь встречусь. Я наткнулся на неё на днях, совершенно случайно, и она меня развалила на кирпичи.                   разваливает. На листке, который держит Драко, покоится моя попытка перевести и понять слова, от надрывной искренности которых запульсировало всё внутри даже без понимания настоящего смысла, и чем глубже я погружаюсь в этот текст, тем больше понимаю, что не ошибся. А ещё я надеваю его на себя. — Ты её читал? — спрашиваю у Драко. — Да, и слушал. — Почему мне не показывал? — Вы слишком похожи, — он смотрит на лист и хмурится. — Это тревожно. — Тревожно цитировать Полозкову? — Хуже только Земфира. Ты неправильно перевёл, кстати. Он разворачивается, разглаживает лист на столе, берёт ручку и корректирует мои заметки. Я заглядываю ему через плечо. — Что такое «домовой»? — Вроде как домовик. Хранители домов, у нас не обитают. — А «нагая»? — он пишет перевод к этому слову в тот же момент, когда я спрашиваю. — Как «голая». Но… выше, сложнее. Я киваю. У русских много таких странных слов, которые Драко с трудом переводит, не находя подходящих аналогов, а я с трудом понимаю, но как будто чувствую — сложно объяснить. Драко критическим взглядом оглядывает лист, пробегается по нему глазами. А потом вычёркивает все немногочисленные местоимения «ей» и «она», убирая женскую фигуру из стихотворения. Я бы и сам так сделал. У Драко бриллиантовое понимание моей сути, он пьёт моё видение мира и безошибочно предполагает, что общего с собой я могу найти в искусстве другого человека. Однако страшно становится от того, какой твёрдой рукой он это делает. Как будто знает обо мне что-то, чего я сам ещё не знаю. — Вот так, — он поворачивается и протягивает мне лист. У него в глазах тоска — зеленоватые, болотные пятна текут по радужкам, как бензин в грязной луже. Я смотрю и не понимаю, откуда тоска эта там взялась, а потому спрашиваю прямо: — Что не так? — Это для тебя про меня или про Гарри? Ох… Вот оно. Я смотрю на стихотворение. Вчитываюсь заново в каждую строчку, долго перевариваю, но так и не могу ответить на такой, казалось бы, простой вопрос. — Я не знаю. Он отводит взгляд. Задело. Молча берёт ноутбук и выходит из комнаты. Я потом переписываю это стихотворение на чистую, учитывая все пометки Драко, да и своим собственные. Понимаю уже все слова и смыслы, и они летят в меня стрелами, а я стою в чистом поле и ловлю острый наконечник каждой. И он говорит: «С чего мне начать, ответь, — я куплю нам хлеба, сниму нам клеть, не бросай меня одного взрослеть,

это хуже Ада.

Я играю блюз и ношу серьгу, я не знаю, что для тебя смогу, но мне гнусно быть у тебя в долгу,

да и ты не рад».

Говорит: «Я никого не звал, у меня есть сцена и есть вокзал, но теперь я видел и осязал

самый свет, похоже.

У меня в гитарном чехле пятак, я не сплю без приступов и атак, а ты поглядишь на меня вот так,

и вскипает кожа.

Я был мальчик, я беззаботно жил; я не тот, кто пашет до синих жил; я тебя, наверно, не заслужил,

только кто арбитры.

Ночевал у разных и был игрок, (и посмел ступить тебе на порог), и курю, как дьявол, да всё не впрок,

только вкус селитры.

Через семь лет смрада и кабака я умру в лысеющего быка, в эти ляжки, пошлости и бока,

поучать и охать.

Но пока я жутко живой и твой, пахну дымом, солью, сырой листвой, Питер Пэн, Иванушка, домовой, не отдай меня вдоль по той кривой,

где тоска и похоть».

И он отвечает ему: «И в лесу, у цыгана с узким кольцом в носу, я тебя от времени не спасу,

мы его там встретим.

Я умею верить и обнимать, только я не буду тебя, как мать, опекать, оправдывать, поднимать,

я здесь не за этим.

Как все дети, росшие без отцов, мы хотим игрушек и леденцов, одеваться празднично, чтоб рубцов

и не замечали.

Только нет на свете того пути, где нам вечно нет ещё двадцати, всего спросу — радовать и цвести,

как всегда вначале.

Когда меркнет свет и приходит край, тебе нужен муж, а не мальчик Кай, отвыкай, хороший мой, отвыкай

отступать, робея.

Есть вокзал и сцена, а есть жильё, и судьба обычно берет своё и у тех, кто бегает от неё —

только чуть грубее».

И стоят в молчанье, оглушены, этим новым качеством тишины, где все кучевые и то слышны, —

ждут, не убегая.

Как живые камни, стоят вдвоём, а за ними гаснет дверной проём, и земля в июле стоит своём,

синяя, нагая.

не бросай меня одного взрослеть Мы спускаемся вниз. От еды я всё ещё отказываюсь. Устраиваемся на диване, по привычке включаем какой-то фильм, потому что, будь Гарри здесь, втроём бы так и сделали. Моя голова лежит у Драко на плече. — Ты тоже скучаешь по нему? — спрашиваю. — Да. Это странно? — Нет. Я знаю, что он тебе нравится. Он наш клей. — Наверное… Драко тяжело вздыхает. Он не готов пока до конца признаться себе в том, что Гарри стал для нас общим Солнцем. Мы — две планеты в его системе, нас вращает вокруг него, вокруг его тёплого сияния, вокруг его необъятной силы, и мы греемся в его лучах, и лишь под ними на наших поверхностях зарождается жизнь. Взять даже то, как сильно мы сблизились, как всё между нами изменилось и заискрило вновь лишь после того, как появился Гарри. Мы оба слишком сильно к нему привязались. — Я переживаю, — Драко берёт мою руку в свою и перебирает пальцы. — По поводу? — Ты более спокойно можешь пережить недельную разлуку со мной. А тут такая истерика из-за него. — И что говорит твоя хвалёная психология? — Я переживаю не из-за твоего типа привязанности, солнышко. Я сначала не понимаю. Потом понимаю. Ого. Поднимаю голову с его плеча и заглядываю в глаза. — Драко, это другое. — Разве? — он кисло улыбается. Я вижу, как ему плохо. И мне становится ещё хуже от этого, потому что все его эмоции ложатся на меня родными. Сжимаю его пальцы своими. — Мне нельзя говорить слово на букву «л», но сейчас оно рвётся с языка. Ты знаешь, что я к тебе чувствую. Ты чувствуешь, что я к тебе чувствую. — Это не мешает тебе чувствовать то же самое к нему. — Это другое. Другое! — Разве? Мы снова вернулись к началу. Дурак. Боже, такой умный, а такой дурак. Я элементарно не могу чувствовать к Гарри то же самое, потому что мы, блять, с Драко перевязаны, как два цветка в одном букете, да так и иссохнем когда-нибудь, заложенные между страниц старой книги. — Тебе нужны доказательства? — спрашиваю. — А ты можешь мне их предоставить? — Запросто. Вот только ты не дашь этого сделать. Он смотрит на меня.             Молча. Долго. — Драко? — Что? — Ты хочешь дать мне это сделать? Он отводит взгляд. Твою мать. Что ты сделал с Драко Малфоем, Гарри Поттер? Ты чёртов Сатана. — Драко, — я кладу руку ему на щёку и заставляю снова посмотреть на себя. — Да или нет? Он снова долго молчит. Я жду, не давлю, потому что боюсь спугнуть то, что увидел в его глазах, то, что почувствовал на кончиках его пальцев в своей руке. Вижу, как его ломает изнутри, как страшное нечто перемалывает ему кости. — Да. Так отчаянно, будто тонет и просит меня протянуть ему руку. А я даже не испытываю прилива счастья от этого слова — вот настолько нам обоим больно. Всё изменилось. Всё стало так чертовски сложно… Гарри истощил его некогда бетонно-твёрдую уверенность держаться от меня подальше до состояния полупрозрачной органзы. Так сильно раздавил, что Драко потребовались доказательства: я всё ещё люблю его. Дурак. Тянусь к нему. Целую. Медленно. Сначала осторожно касаюсь губами, как будто боюсь, что сейчас сорвётся, передумает, укусит, обматерит, но он только расслабленно выдыхает и скользит языком мне в рот. Он впервые целует меня без единой мысли разочарования в голове. Долго. Нежно. Это так… ослепительно, как когда выходишь из тёмного помещения в снежную залитую солнцем улицу, и глаза режет, но ты знаешь, что зрачки скоро привыкнут, и ты увидишь, какое всё вокруг прекрасное, девственно-белое, искрящееся, чистое, волшебное, как из сказки. Он целует меня, прижимает к себе, дышит мной, и я дышу им, и мы плывём куда-то в полумраке гостиной под музыку из «Облачного атласа», который всё ещё проигрывается на ноутбуке. И я счастлив, но с оговоркой «почти», потому что мне больно от того, что нужно это доказывать, как будто Драко и без этого поцелуя не знает: я люблю его сильнее всего на этой проклятой земле, он моя Беатриче, за светом которой пройду через девять кругов Ада и через Чистилище. Он просить доказательств, и я доказываю, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могу сказать, и всё-таки я счастлив, что он позволяет мне это сделать, позволяет протянуть ему руку и вытащить из ледяной бурной воды. Мы целуемся, кажется, целую вечность, пока он не отпускает первым мои губы. Проводит подушечками пальцев по моему лицу, откидывает волосы с моего лба, смотрит в глаза, и его собственные такие хрустально-прозрачные — удивительно, ведь я ждал увидеть в них новую порцию самобичевания, а её там нет. — Спасибо, — дарит мне шёпотом. Вот таким нежным и открытым к тому, что между нами происходит, я не видел его с самого начала наших «отношений», и это одновременно и радует, и пугает. — Ты в порядке? — Ты спрашиваешь меня, в порядке ли я? — он смётся, пока гладит меня по щеке. — Это я должен у тебя спрашивать. — Я в порядке. — Я тоже. Если честно, я давно не был вот настолько «в порядке». Или я уже настолько НЕ в порядке, что даже не понимаю, насколько всё плохо. — Ты просто наконец-то отпустил. — Ничего хорошего в этом нет. — Заткнись. — Заткни. Нихуя себе. Удача меня уже не то чтобы поцеловала — она встала на колени и заглотила по самые гланды. Я делаю, как он просит: затыкаю его. Накрываю губы губами и растворяюсь в его вкусе на языке. Свежие цитрусы, морская соль, мятная паста. Как встретить рассвет на берегу моря (хотя я никогда на море не был, но уверен, так и ощущается). После этих двух поцелуев я не могу с уверенностью сказать, что происходит у Драко в голове, но одно знаю точно: сожаления там нет.             Ни одной. Грёбаной. Капли. 19.01.13 Меня разрывает. От всего и сразу. Мне в кайф жить с Драко под одной крышей и спать в одной постели, как раньше. В кайф, что утром он целует меня в скулу, и на коже остаётся горячий след, и я как будто расцветаю весь, распускаюсь бутоном персикового тюльпана, но в то же время гнию изнутри, потому что ровно настолько, насколько рад переменам в отношениях с Драко, тотально убит отсутствием Гарри. Это токсичная какая-то привязанность? Я закрываюсь в комнате Гарри и падаю в его кровать, чтобы вдохнуть его запах, которым всё здесь пропитано насквозь, но это не помогает, а добивает. Надеюсь, что этот запах исцелит, а он травит. В голову лезут картинки, и я не могу их выкинуть из головы. Отдаюсь им, обесточенный, как грубо вырванный из розетки провод, и дрочу на фантазии, пока скулю в его подушку и молюсь, чтобы он скорее вернулся. Кончаю на его постели с собственными пальцами в заднице и думаю, что хуже уже не будет. 20.01.13 Будет, сука. Я никогда раньше не дрочил на Драко, но сегодня он появляется в моей голове сам. Я представляю себе Гарри: его сильные грудные, сочные косые, руки крепкие, блять, в которых я бы удавился сам. Как он гладит меня, потом сминает, как делает больно ровно настолько, чтобы было хорошо, чтобы меня чиркнуло, как спичку, и распалило, и как он дает мне взять в рот его член, и я сосу, и мне хочется брать глубже. Он не разрешает мне трогать себя самого (уверен, ему бы понравилась такая хуйня), и я терплю, пока, наконец, за глубокий горловой не получаю награду, и он не поднимает меня, чтобы прижать к себе, поцеловать в шею… вот тогда рядом с ним появляется Драко. Целует меня с другой стороны. Они оба скользят по мне руками, опускаются ниже и синхронно проводят по моему члену языками. Одна эта картинка в воображении заставляет кончить так быстро, что едва успеваю ей насладиться. А потом лежу и думаю: какого, блять, хуя? Я никогда, никогда, НИКОГДА раньше не дрочил на Драко. Драко был запретной территорией. Мечтал ли я с ним трахнуться? Конечно. Но не дрочил на него. Кто-то открыл мне туда дверь. Ввёл код доступа. И я даже знаю, кто именно. Они оба, в общем-то. Это хуёво. Я не позволял себе никогда мечтать о Драко в этом смысле, потому что это фатально — всё равно не светит и лучше даже не начинать, но после трёх поцелуев в губы и отсутствия контролирующей ветви власти в доме на Гриммо в лице Гарри Поттера мне окончательно оторвало башню. Не знаю пока, что с этим делать, да и не хочу задумываться, потому что чревато глупыми надеждами, которые никогда не сбудутся, потому что даже если Гарри меня хочет, даже если Драко меня хочет, вряд ли они себе это когда-нибудь позволят. Они будут орать на меня матом, чтобы задушить в самих себе чувства, и меня это будет только сильнее бесить. Лучше об этом не думать.                   Чёрт, я НЕ МОГУ об этом не думать! Я пишу Гарри стихи. Я скучаю. Мне его не хватает так чертовски сильно, так до отвращения оглушительно, что хочется чем-нибудь закинуться, лишь бы забыться. И самое ужасное: дело не только в похоти. Да, я хочу его, но это другое. Я хочу, чтобы он был рядом. Просто БЫЛ. Драко смотрит на меня, и я знаю, что у него в голове, но не хочу, блять, раскручивать и заводить об этом разговор. Ясно, что он скажет. Но это не так! ЭТО.       НЕ.             ТАК.                               ЭТО.                                           ДРУГОЕ. Если бы я пытался заменить отца на Гарри, я бы, блять, не хотел Гарри трахнуть! Пошёл Драко в жопу со своей терапией — мы давно уже не на том уровне! Мы с Драко нашли песню, которая идеально подходит Гарри. Вообще мне её Саша показал, а я потом дал послушать Драко, и мы сошлись на том, это про Гарри. Би-2, «Полковнику никто не пишет». Национальный герой магической Британии, победитель большой войны, живая легенда. Такой заметный, такой обожаемый целым народом — ярчайшая звезда на небосводе. И в то же время такой одинокий. Драко говорит, Гарри взял меня под опеку, потому что его доконали пустые стены этого дома. Он так легко и быстро ухватился за эту возможность и без лишних вопросов подписал бумаги не потому что так уж сильно обожал моего отца или не хотел отдавать его сына в приют, а потому что бессознательно увидел возможность убить своё одиночество. Он был готов даже на такой отчаянный, совершенно нелогичный, абсолютно ненужный шаг лишь потому что… устал. Устал возвращаться в тишину, устал быть один среди толпы, устал от войны, которая так и не отпустила даже спустя пятнадцать лет. Полковник, которому никто не пишет. Полковник, которого никто не ждёт. Великий герой, который чувствует себя абсолютно никому ненужным. «Узник» Лермонтова. Не жалко.                   Горестно. Я и сам думал об этом почти с самого начала, а теперь глубже понимаю причину, почему Гарри так нужно было спасение. Мы связали образ из песни с тем, кем Гарри был до того, как мы появились в доме на Гриммо. Мы оба: и я, и Драко, потому что Драко точно так же спас его от одиночества. И теперь мы оба хотим, чтобы Гарри больше никогда не был один. Сейчас мы должны идти домой к Рону и Гермионе. Я давно их не видел, даже соскучился. Малые опять будут липнуть, но ничего, всё равно вечер обещает быть приятным. 21.01.13 Вчера был ужин у Уизли.                   Ужин, блять. Драко, Рон и Гермиона в какой-то момент уходят в магазин за вином, а я остаюсь с малыми. Однако недолго мы кайфуем втроём. В дом заявляются чернокнижники. Двое. Гондоны как специально дождались, пока Гарри уедет, а я буду не на Гриммо, не в школе и не под присмотром Драко или Саши. Ясно, чего им надо: шантажировать Гарри, обменять меня на агимат. И я бы простил их за это, но Рози и Хьюго к делу никакого отношения не имеют — они не виноваты, что оказались со мной в одном помещении. Не то чтобы я люблю детей, но на улице научили защищать младших, да и отец как будто тоже научил тем, что за ребёнка меня не считал, а мне это было, сука, нужно! У меня буквально секунды на принятие решения. Им нужен агимат — это очевидно. Они пришли за мной, потому что я — самый лёгкий рычаг давления на Гарри, это тоже очевидно. Во время драки у Тринити не заметить страх в глазах бессмертного Гарри Поттера, который не боится никого и ничего на этой грёбаной земле, было невозможно. Он испугался тогда за меня. И именно поэтому сейчас они приходят за мной, чтобы после шантажировать Гарри и обменять меня на вонючий кусок латуни. Я не могу позволить этим ублюдкам тронуть малых, тронуть себя и — тем более — шантажировать Гарри, потому что Гарри отдаст им что угодно в обмен на меня. Он дурак, как и Драко. Они всё сделают, чтобы меня спасти. А я уже знаю, что это за дьявольский амулет и чем он опасен, так что ублюдки и вместо меня, и вместо агимата получат только один приз — вечный покой. На улицах такой закон: кто покусился на мой дом, будет похоронен в нём. Дом Уизли, конечно, технически не мой, но это наши близкие. Рон, Гермиона, Рози, Хьюго — это всё теперь близкие. На улицах никто бы не стал церемониться, там всё просто: один человек — одна пуля. А если человек этот пришёл не только грабить, а причинять вред, похищать, покушаться на детей, то там лови столько свинца, сука, сколько поместится в желудок. У меня нет пистолета, но я в каком-то смысле мастер выживания с подручными средствами. Люди зачастую даже не задумываются о том, сколько в их доме прямо сейчас есть способов для убийства, а я люблю таким прикалываться. Мы с парнями иногда устраивали интерактив: сидели у кого-нибудь дома угашенные и перечисляли, чем и как в этой комнате можно превратить незваного гостя в мясо. Канцелярский нож в пенале, ножницы, циркуль, окно (если выше третьего этажа), чугунная сковорода, тяжёлый стул, кухонные ножи… А того, что может нанести существенные увечья, ещё больше: кочерга, ремень, кипящий чайник, блендер, мясорубка (кухня вообще чертовски опасное место). И это если мы говорим о человеке без навыков, а с навыками и опытом можно убить даже карандашом, лишь бы тот был хорошо заточен (один точный удар в сонную артерию и до свидания). Так что как только я вижу в окне тёмный силуэт, рука к самому большому тесаку на кухне тянется автоматически. Мне приходится убить этих мразей. Впрочем, это не первое моё убийство. Первое было в четырнадцать, когда я стоял на улицах с весом — ко мне подвалили какие-то придурки и начали права качать, мол, какого хера на их территории вообще ошиваюсь. Но это была территория Дамьена, а я толкал как раз от его имени. Они наезжали, руки распустили, хотели товар забрать. У меня тогда крыша была всегда — Рик из-за угла сразу вылетел, когда понял, что дело пахнет жареным. У него пушка была, но он не успел ей воспользоваться: эти гондоны втроём его на землю повалили и давай пиздить ногами, да так сильно, что голову уже отбивали нахуй. Пистолет валялся на асфальте. Я его схватил. Понял, что на решение у меня считанные секунды, потому что Рик уже весь был в мясо. Ну, я и шмальнул. Попал. Одному в грудь. Он там и откинулся сразу, а те двое его бросили тупо — свалили, потому что на звук выстрела должны были копы слететься. Я Рика себе на спину кинул и дворами его тащил до Дамьена, потому что такси было не вариант ловить, конечно. Копы такие дела между джанками и дилерами обычно особо не расследуют, да и Дамьен тогда подсуетился, благодарный мне за спасение его кореша, так что всё замялось само собой. Второе было в мае, когда я из дома свалил надолго. Тусовался в Бромптоне. У меня тогда на кармане бабок было нормально, да и гречки тоже, и какой-то особенно храбрый нарик решил, что я лёгкая добыча. Я был в лютом невминозе, но сложно с чем-то перепутать, когда тебя пытаются ограбить. Драка завязалась, и тот придурок принялся меня душить. Отбиваться в таком случае мало толку, особенно когда ты под дозой, так что я вытащил из кармана куртки бабочку (благо, есть привычка всегда с собой таскать, когда из дома ухожу не в школу, потому что там могут и всучить за такие дела) и пырнул ублюдка под рёбра. Пару раз. Скинул его с себя, а он так кровью и истёк. Я тогда сразу к Драко пошёл — он меня к батарее наручниками пристегнул и дрочил, пока не переломает и всё дерьмо из меня не выйдет. Сюда же можно добавить то, что Драко называет «излишней и необоснованной жестокостью, окрепшей на фоне детских травм». Сломать какому-нибудь придурку руку, толкнуть под поезд, отгрызть ухо, порезать кожу пером — это всё просто, когда есть повод. А вчера повод у меня был. Так что теперь на моих руках четыре трупа, получается. Единственное, что волновало, так это чтобы Рози и Хьюго не увидели трупы. Рано им ещё. Хотя я впервые увидел мертвеца в возрасте Рози — мне было шесть. Случайно вышло: гулял в парке неподалёку от дома, на детской площадке (один, разумеется, уже типа взрослый) и на моих глазах какой-то нарик хотел ограбить старушку, а та сопротивлялась, и он всадил ей перо куда-то в область живота. Видно, задел жизненноважный орган какой, так что она истекла кровью ещё до приезда скорой. Народу тогда вокруг столпилась куча, ну и я глазел (других детей родители сразу увели, а я-то что, я один). Вот так узнал, как выглядит смерть. Отцу тогда даже не сказал. Поэтому и не хочу, чтобы Рози и Хьюго видели. Не надо им. Я разобрался и всё. Дело закрыто. Вот только Драко, конечно, так не считает. Как только мы аппарируем на Гриммо (ненавижу), он набрасывается на меня с криками. — Дело не том, что ты сделал, Джим. Дело в том, КАК ты это сделал! — Они хотели шантажировать Гарри! Они заслужили! — Хватит прикрываться Гарри! Ты сделал это, потому что ты переломанный весь, ты жестокий по своей природе, ты склонен к насилию, и мы это уже столько раз обсуждали… Мы же прорабатываем, мать твою! — Мать моя мертва! Не устраивает тебя, что я жестокий? — Мало ли, что меня не устраивает, дело не в этом. — Да, да, в твою вонючую норму не укладывается! — Не в мою. В общую. Сука. НОРМУ! Я злой пиздец. Пересекаю комнату и целую его. Грубо. Жёстко. Холодно. Отстраняюсь, и он пялится на меня, каменеет как под взглядом Горгоны, и я ржу ему в лицо. — А это? Это в норму укладывается? Где твоя норма, Драко? Сколько она стоит? Ты ебучий лицемер! — Не вздумай, — шипит сквозь зубы. — Не вздумай, блять, выворачивать меня наизнанку. — Ты сам с этим прекрасно справляешься. Хлопаю дверью в комнату Гарри, падаю на его постель и кричу в подушку. Господи, да где его носит? Он так мне нужен. Он меня поймёт.                               Всегда понимает.

Мне нужен Гарри.

— Открой ебучую дверь. — ОТВАЛИ ОТ МЕНЯ! Драко взламывает замок магией, и я подрываюсь с кровати, чтобы набить ему морду, но он одним взглядом заставляет меня остановиться посреди комнаты и упасть на колени. Сука. — Тебе нельзя так использовать магию, — рычу, пока он погружает меня в непроглядную темноту своими глазами. — Так не вынуждай. Льёт в меня жидкие нейролептики. Зелье холодит горло, и я пытаюсь его выблевать, но Драко заламывает мне руки и валит на пол, прижимая к ковру всем телом, пока я рвусь и рыдаю. Тяжёлая артиллерия. Мы это уже проходили, да: после приступов агрессии и жестокости (его слова — не мои) он глушил это во мне отварами и таблетками, потому что не мог уже справиться стандартными методами своей терапии. Мерзко. Я чувствую себя под этим дерьмом вялым, залежавшимся и начинающем гнить овощем. Он это знает. Знает и всё равно делает. — Ты будешь на нейролептиках, пока Гарри не вернётся и как опекун не решит, что с тобой делать. — Ты не позволишь ему! Не смей! Я не поеду в сраный приют и не сяду в ебучую колонию! — Я скорей повешусь, чем позволю посадить тебя за решётку, не неси чушь. Меня глушит зельем, как рыбу палкой по голове, и я затихаю в его руках. Он качает меня, прижимает к себе, покрывает поцелуями моё лицо, а я реву белугой, потому что он лишает меня возможности оправдаться перед Гарри. Я могу многое простить Драко. Но вот этим он меня ломает. 22.01.13 Долго думал, пытался сравнивать с чем-то другим, ждал ответов из ниоткуда. Что за странное чувство, от которого как будто чешется сердце и хочется, подобно Данко, вырвать его холодными пальцами? А ответы все были внутри — стоило лишь им открыться, к себе прислушаться, простить себя за вольности и грешные фантазии, как прилетели птицами с севера и свили гнёзда в буйной моей голове, вот только ни капли не успокоили. Ты — моё горькое в декабре. Я в тебя, как Алиса в нору кроличью, падаю, нахожу страну Чудес и хочу по ней гулять сутками. Тобой дышать — моя истерия. Тебя на вкус пробовать — моя атака паническая. Тебя слушать — моё наваждение. С тобой засыпать — моё несбыточное. В твои объятия кутаться — моя тихая гавань. С тобой ловлю ощущение оконного стекла в машине, залитого дождём, пока за ним медленно проплывают хилые волосы чёрных осин. Ты не забрал меня домой. Ты стал мне Домом. И я пойду за тобой, куда хочешь, и что хочешь за тебя отдам. Жизнь по мне катком катается и сердце разрывает атомной бомбой, когда тебя рядом нет, когда не знаю, что с тобой, и где тебя мотает. Я про тебя не могу не писать, ты в моей голове круглосуточно. Душа моя с глазами неровного цвета. Если ты меня оставишь, я непрощённым неоторванным от земли духом пойду бродить по открытым окнам, гулять по ним сквозняками и пустыми глазами. Нет места на небе, нет места в жерлах вулкановых, нет места не пыльных дорогах, покуда нет места в направлении глаз твоих. Я ждал тебя так много лет и ещё подожду. Там, где проверится временем вся моя нетерпеливая суть, побелею, посинею, замёрзну, но буду сидеть под дверью твоей скулящим созданием, которое ты сам же и вылепил. Я ступаю по стёклам. Позвоночник — змея. Боюсь каждого вдоха. Отвернёшься ли ты от меня? Закрываюсь щитом руками, отвожу стыдливо глаза, Только видит же каждое дерево: кровью хлещет гнилая душа. Подари мне небесную пыль, насыпь жгучих искр в глаза, Бей звёздами по голове, забери в свои небеса. И вот они — летят прямо во вспотевший мой лоб. Твоего осуждения всполохи. Боли и ссадин поток. И пока я лежу в твоей комнате, обезвоженный полным отсутствием тебя, небо горит, как поля конопли, унося за своим дымом глупые эти стихи и заменяя на смог — густой, непроглядный, землю выбивающий из-под ног. Дни — тонкая леска, тянутся медленно, рвут тело резко. Как будто сижу на скале над морем: вокруг ни души, золотой закат занимается, пух облаков по небу катится, чайки кричат, крабы пятятся. А я лишний, весь чёрный, босой и в крови. Ты меня отсюда, пожалуйста, не гони. Я бессловесная рыба, что тоскует по воде, хлопая жабрами на песке. Накрой меня волной, ласковой своей рукой, забери и дай дышать на глубине, подари покой, да хоть хорони на дне — я счастливым умру под тобой. Мир круглый, но ты не вращаешься вместе с ним, а двигаешься против него, отталкиваясь ногами от земного шара и прокручивая под себя. Гигант, Атлант, держишь на плечах своих мир, который мне подарил, да решаешь: бросить или разбить, освободить себя от оков или ещё минуту выстоять. И я молюсь тебе: пожалуйста, подожди. Не убивай меня, не уходи. Знаешь, мне так не хватает наших рассветов. Где лижет нам щёки ленивое солнце, Дымятся твои сигареты. Лежу и жду на полу, раздетый, Когда ты придёшь, усмехнёшься И выстрелишь в лоб мне с мушкета. Я готов принять все пули. Я буду лить себе в рот свинец, что ты простил меня. Я сниму с себя кожу, чтобы ты мне поверил. Я отдамся весь в руки твои и всё отдам тебе, всё последнее. Я пойду по доске корабельной, если скажет так мой капитан. Я прыгну в воду и дам кракену утащить себя на дно. Одна просьба. Пусть последняя. Держи меня за руку до конца. Я показываю это Драко. Он ничего не говорит.

Лучше бы наорал.

23.01.13 Мы оба молимся, чтобы Гарри вернулся сегодня. Драко с воскресенья на взводе, и я уже хочу застрелиться от того, как сильно жду, когда Гарри придёт и заставит его успокоиться. — Не вздумай с ним разговаривать, пока я всё не покажу, — холодно цедит дракон, который все последние дни не выпускает меня из глубокой пещеры. — Ты лишаешь меня права самозащиты. — Знаю я твою самозащиту. На зельях не могу на него толком даже наорать, хотя хочется. Несправедливо. Я не знаю, чего ждать. Хочу верить, что Гарри меня поймёт, но за последние два дня так загнался, что уже и в этом сомневаюсь.       Что если он тоже посчитает это ужасным?       Что если он решит, что пригрел ядовитую змею на груди?       Что если я стану ему омерзителен и противен? Зато в одном уверен наверняка.       Я не переживу, если Гарри от меня откажется. Больше всего на свете я боюсь, что он меня бросит. Драко не бросит — вот это хотя бы знаю. В конце концов, он всё ещё здесь, он гладит мои волосы, когда я засыпаю в кровати Гарри, он умоляет меня поесть, он всё ещё называет меня «солнышко», да так часто, что у меня глаза режет от этого слова каждый раз, потому что в нём пенится и боль, и сожаление, и вина, а я не хочу, чтобы Драко винил себя в том, что я сделал, потому что это сделал Я, а он всё думает, что недостаточно со мной поработал, не смог меня починить, исправить, уложить в это глупое понятие «нормы», будь она проклята! Драко меня не бросит. Слишком крепко мы перевязаны. Но что если Гарри…                   Пожалуйста.                   Только не это.

…

Гарри вернулся. Когда он входит в комнату, я будто проваливаюсь обратно в день смерти отца, когда впервые увидел его в кабинете мракоборца, имени которого так и не помню. Он светится, моё персональное Солнце, гладит меня взглядом, греет своим теплом. Глоток чистой безопасности, моя крепость, самое надёжное место во вселенной. Никак не могу себя приструнить, хотя мысленно вспарываю спину хлыстом: бросаюсь ему в объятия, вдыхаю его запах, который начал пропадать из этой комнаты за неделю отсутствия, хватаюсь за него руками и, боже, чувствую такое пьянящее счастье. Он дома. Он дома. Он дома.

Мой Дом дома.

Меня накрывает такой истерикой, будто боюсь, что он мне снится, что вот-вот исчезнет, будто у нас с ним остались считанные секунды вместе, будто кто-то отберёт его у меня, да ведь так оно и может быть, потому что Драко ему ещё не сказал, Гарри ещё ничего не знает. Он обнимает меня, и я чувствую, как тревожно бьётся его сердце, и я хочу впитать это биение в себя, потому что мне так его не хватало, я так соскучился, он такой тёплый, такой родной, такой… Падаю перед ним на колени. Из меня выкачали все силы, но я нахожу их в себе, собираю с пола и слизываю с пальцев, чтобы хвататься за его ноги. Я готов в них ползать ничтожным слизнем, готов умолять, готов сделать что угодно: причинить себе любую боль, вынести любое наказание, привести себя к любому истязанию и отмаливать свои грехи перед ним вот так, на коленях, на горохе, на битых стёклах, на горящих углях. Только не бросай меня. Пожалуйста, Гарри, только не бросай меня,        не бросай,        не бросай… Драко не даёт мне ничего объяснить, не даёт просить, не даёт и слезы проронить, и мне так хуёво, господи, так хуёво, будто он берёт и отрезает мне руку наживую тупым ножом! Поднимает меня на ноги, и Гарри рычит на него за такое со мной обращение, и они ругаются, и я хочу разрыдаться, лишь бы они друг на друга не лаяли. Они спускаются вниз. Я ложусь на кровать Гарри, сжимаю в руках его мантию и дышу, дышу, дышу, будто она кислородная маска, а я сижу в самолёте, что стремительно падает и вот-вот разобьётся о землю. Будто это поможет. Ожидание убивает. Почему так долго? Мне страшно.             Мне так страшно. Мне не было страшно смотреть на труп отца в гробу. Мне не было страшно, когда два чернокнижника караулили нас у Тринити. Мне не было страшно, когда ещё двое завалились в дом Уизли. Мне не было страшно убивать. Но мне так страшно от одной, сука, мысли,

что Гарри от меня откажется.

Наконец, он возвращается. И так на меня смотрит… Если у страха есть предел, я его ловлю. Я в таком ебучем ужасе, что сердце, кажется разорвётся. В этот момент всерьёз думаю, что могу умереть, можно ли и правда откинуться от испуга? Гарри берёт моё лицо в ладони. И он такой… пустой. Сука. Сука!             СУКА, ЖИЗНЬ, КАКАЯ ЖЕ ТЫ СУКА! Я хочу руки ему целовать. Я хочу умолять. Я не могу и слова из себя, идиота, выдавить, потому что язык опухший, ледяной, заполнил собой весь рот и не двигается. Он уходит. Даже со второго этажа слышу, как хлопает входная дверь. Сижу на его кровати и решаю, как себя убить. Думаю о пузырьке «Маленькой смерти» в ящике наверху. Встаю и на негнущихся ногах выхожу в коридор. Поднимаюсь к себе. Но Драко хватает меня за руку на пороге. — Отпусти меня, — шепчу так тихо, что сам себя едва слышу. — Всё будет хорошо, — успокаивает Драко. — Это он сказал? — Нет. Он ничего не сказал. — Он меня бросит. — Я не брошу. — ОН меня бросит! — взрываюсь и отталкиваю Драко от себя. А он ловит меня и прижимает к себе. Не помню, как мы оказываемся на полу. Помню только, как дрожу, но не плачу, потому что не могу уже даже плакать — просто плохо. Иногда кажется, что фибромиалгия распространяется не только на физику: мышцы там, внутренние органы — не только здесь усиливается боль. Но и внутри. В душе моей грязной, под сердцем убитым — вот там. Потому что разве человеку может быть ВОТ ТАК больно? — Я с тобой, солнышко. Я всегда с тобой. Я рядом. Мы справимся. Не делай глупостей. Дай ему время. Дыши, хорошо? Он говорит, кажется, сотню таких слов. Качает меня, целует в лоб, гладит по волосам, и я держусь за него — мою последнюю причину не вливать в себя «Маленькую смерть», чтобы избавиться от боли, которая жрёт меня, стерва, жрёт изнутри. Драко заставляет меня выпить ещё успокоительных, чтобы вырубить, а я даже не против, потому что так хочется, чтобы кто-то выключил ЭТО. Возвращает меня в спальню Гарри, укладывает на кровать, укрывает одеялом и ложится рядом. Обнимает со спины, что-то ещё шепчет, пока я не проваливаюсь в небытие. Последняя мысль — молитва, чтобы дом наш не был заброшен. 24.01.13 Когда я просыпаюсь, Драко приносит стакан воды и говорит, что Гарри уже ушёл в Министерство, говорить с Роном. Теперь мы можем только ждать. Драко ходит из угла в угол весь день, как загнанный в клетку зверь — житель зоопарка, пленник прутьев два на два квадратных метра. Он боится не меньше, чем я, и страх этот пульсирует во мне, и это невыносимо, потому что одно дело — подыхать от собственных эмоций, и совсем другое — навешивать на себя ещё столько же от другого человека, брать до каждой капли. Драко не хочет, чтобы Гарри от меня отказывался. Что бы там ни говорил, как бы ни убеждал и себя, и меня, что примет любое его решение, но не готов губить сад, который успел уже пышно расцвести в доме на Гриммо. — Дрэй, прекрати, ради бога! Выпей, блять, что-нибудь. — Я уже выпил. Не помогает. — Тогда возьми что-нибудь посерьёзней. И без твоих метаний хуёво. Он вздыхает и закидывается тем же зельем, которым глушит меня последние дни. Небольшая доза, но спустя минут десять его и правда попускает, хотя сидеть на месте всё равно не может — взвинченный, нервный. Стало хотя бы проще находиться с ним в одной комнате. Готовим ужин, чтобы как-то убить время. Или просто по привычке — мы так часто делали раньше, когда ждали Гарри с работы. А сегодня ждём с приговором. Пустит ли Ной нас на свой ковчег, даст ли пережить Всемирный потоп под своей защитой? Мы понимаем, что Гарри приходит, не столько по щелчку замка, сколько по пульсации его магии в стенах дома. Он садится напротив нас в столовой. И говорит. И с каждым его словом с меня молотком сбивают куски мрамора, позволяя выбраться наружу живому, цельному, дышащему существу. Он меня не бросит. Он сделал всё, чтобы спасти меня. Он взял нас на свой корабль. Я жду наказание, и я готов нести любое, пусть хоть навсегда запрёт меня в этом доме, пусть хоть лишит еды и воды, но даже этого не следует. А следует вот что: — Пообещай, что если вдруг ещё когда-нибудь в жизни случится так, что у тебя останется всего десять процентов и считанные минуты на спасение, ты сделаешь то же самое. НО. Если вдруг ты поймёшь, что процентов на успех чуть больше, скажем, до пятидесяти, но шансы всё ещё хреновые, ты позвонишь мне. Просто нажмёшь на ебучую кнопку вызова и попробуешь выиграть время — даже говорить ничего не надо, я всё пойму. — Всего один звонок. Я помню. — Я не слышу главного. — Обещаю. Он обнимает меня. Я хочу написать маслом его икону и целовать её. 27.01.13 Сижу на ступенях лестницы, спрятавшись за стенкой, обнимаю колени, кусаю губы. Тошно. Ненавижу, когда они так разговаривают друг с другом. — Почему ты так себя ведёшь с ним? Ты чёртов психолог, ему нужна помощь! — Хватит меня тыкать носом в профессию! Джим давно уже мне не клиент. Во многом благодаря тебе вся моя терапия в жопу пошла! Чушь собачья. Терапия пошла в жопу в первый же месяц, когда началась, а Гарри тогда даже на горизонте не было. Драко врёт, как дышит, врёт с самого начала, и хоть я понимаю, что так было нужно, но как будто пора уже сказать правду. Не ту часть, которой он поделился с Гарри в декабре, а всю, настоящую. Я бы сказал сам, но не могу — этот секрет не только мой, Драко взбесится, едва заикнусь. — Это не повод его игнорировать. Ты как айсберг. — Потому что хоть кто-то в этом доме должен быть оплотом адекватности, Гарри. Не учи меня, как говорить с Джимом — не имеешь на это никакого права. — С чего бы не имею? Я его опекун как минимум. — Да что ты говоришь? Может, ещё и воспитывать возьмёшься? Отлично получается, как видно. — Я по крайней мере не веду себя, как мудак! Он тебя любит, а ты… — ТЫ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, ЧТО ИМЕННО В ЭТОМ И ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ГРËБАНАЯ ПРИЧИНА! О, нет, причина не в этом. Причина в том, что в Драко вкручивает гайки ревность — он бесится, что мы с Гарри сильно сблизились, что понимаем друг друга, что я с ним стал говорить больше и чаще, чем с самим Драко, что я посвятил ему те слова… А ещё его бесит, что Гарри меня хочет, а я хочу Гарри. Драко боится, что между нами морской узел завяжется, хотя это тупо, потому что Гарри, конечно, такой же конченый, как мы сами, но всё-таки достаточно святой, чтобы держать дистанцию. — ПРИЧИНА, БЛЯТЬ, В ТЕБЕ! ДЖИМ В НОРМЕ! — орёт Гарри, и я содрогаюсь, потому что его следы на стенах горят и пульсируют, гремят громом вместе с каждым словом. — ЭТО, ПО-ТВОЕМУ, НОРМА? ПРОТРИ ОЧКИ, ТЫ НИХЕРА НЕ ВИДИШЬ! ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ПРОИСХОДИТ! — ТАК ОБЪЯСНИ МНЕ! ВЫ ЖЕ НИХЕРА НЕ ГОВОРИТЕ, ТЫ ВСË ДЕРЖИШЬ В СЕБЕ! — ДУМАЕШЬ, РАЗ МЫ С ТОБОЙ БЛИЗКИ, Я ТЕБЕ ДУШУ НАРАСПАШКУ ВЫВЕРНУ? — А РАЗВЕ ТЫ ЭТОГО УЖЕ НЕ СДЕЛАЛ? Драко в ответ на это только смеётся. Да, я бы тоже посмеялся, но борюсь с желанием зажать уши руками. — ЧТО СДЕЛАЛ? Я ТЕБЕ ТОЛЬКО ВЕРХУШКУ ПРОБЛЕМЫ ПОКАЗАЛ, НО ЕË ДОЛЖНО БЫ ХВАТИТЬ, ЧТОБЫ ТЫ ПОНЯЛ: ВСË КУДА ГЛУБЖЕ, ЧЕМ… — ТЫ ПУТАЕШЬСЯ В СОБСТВЕННЫХ ПОКАЗАНИЯХ, ДРАКО! — НЕ ЛЕЗЬ В ЭТО ВООБЩЕ! ОТЪЕБИСЬ ОТ МЕНЯ, Я БУДУ ВЕСТИ СЕБЯ С НИМ ТАК, КАК СЧИТАЮ НУЖНЫМ! Не могу больше этого выносить. Тихо встаю и на цыпочках поднимаюсь к себе в комнату. Прикрываю дверь, сажусь на пол, затыкаю уши наушниками и включаю музыку, чтобы не слышать их криков. И кто из них прав мне всё равно, ведь они оба мне нужны. Я засыпать привык давно под ругань из-за стены. Обрывки серьёзных взрослых слов уже не мешают мне видеть сны. Я засыпать привык давно под ругань из-за стены. Почему ругаются они, а больно мне? 28.01.13 На смену режиму побоища в наш дом пришёл режим тишины, и пока он продолжается (то есть Драко наказывает нас с Гарри молчанием, Гарри покрывается плёнкой самобичевания, а я хочу повторить попытку вскрыть себе вены), напишу что ли о хорошем. Я теперь хожу в автошколу же, а здесь про это даже словом не обмолвился. Мне там нравится. Все такие взрослые, осознанные. Ну, почти все. Есть пара придурков, как всегда, которые ходят чисто для галочки, но я реально пытаюсь чему-то научиться. Мне всегда нравились тачки. Когда я зависал с Дамьеном, мы часто сидели у него в гараже с пацанами — они копались под капотами, с умным видом обсуждали какие-то там тормозные колодки, антифризы, гранты, и мне было дико интересно. Сейчас интересно вдвойне. Может, это Гарри так повлиял. Он на своём гелике такой охуенный, что хочется быть хоть немного похожим. Впрочем, тут я себя чувствую пока человеком, который покупает палёные брендовые шмотки: вроде пытаешься таким образом стать круче, а в итоге только делаешь хуже, потому что теперь ты не только нищеброд, а ещё и пиздабол. Вообще все ребята на тачках крутые. Девчонки тоже это любят, хотя мне плевать на них сейчас тотально, я тут сам как девчонка: ведусь на мужика за рулём, любуюсь, как он курит, пока везёт меня до школы, и теку, представляя, что он вот сейчас притормозит и трахнет меня прямо тут, на заднем сидении. В такие моменты всегда глубоко вдыхаю, отворачиваюсь и бьюсь лбом о стекло, а Гарри спрашивает, что со мной. Пиздец со мной — вот что. Короче, занятия в автошколе — реально подарок. Особенно мне там нравится одна бабуля — живая такая, забавная, всегда улыбается. Худощавая, носит ярко-розовую куртку и забавную шапку с огромным помпоном почти с её голову размером. Мы с ней даже подружились. Она угощает меня шоколадным печеньем, которое сама печёт, а как-то раз даже домой с собой дала. Я поделился с Гарри и Драко — они были в восторге, что у меня завелась такая подружка. До сих пор стебутся. Ну, не вот эти дни, конечно, а ещё до ситуации с Нотли в подвале дело было. Думаю, какую тачку я бы хотел. Точно не гелик, как у Гарри — слишком массивно. Ему подходит, но не мне. Хочется что-то быстрое, резкое, но не слишком понтовое. Бэха какая-нибудь. Да, точно. В общем, автошкола меня сейчас хоть как-то отвлекает от того, что происходит дома. Пока я там, получается забыть о том, как Гарри и Драко орут друг на друга, хлопают дверьми или — хуже всего — тотально игнорируют. Меня в том числе. 29.01.13 Драко стучит в мою комнату, хотя дверь приоткрыта. Гарри ещё на работе, так что я, не отрываясь от математической задачи, бросаю через плечо: — Что, холодная война окончена? — Да, я с белым флагом. Наконец-то. Я специально терпел и не трогал его все эти дни — ждал, пока перебесится. Поэтому сейчас с облегчением выдыхаю, поворачиваю стул от стола к двери и разрешаю войти. Он проходит по комнате, останавливается передо мной, присаживается на корточки и рисует линию большим пальцем на моей щеке. Тихие глаза полны раскаяния. Какой всё-таки красивый сукин сын. И как можно держать на него обиду? — Не надо, — останавливаю, когда он открывает рот для извинений. — Знаю, что ты переживаешь. Я держу себя в руках, окей? — Я хотел поблагодарить тебя вообще-то. За то, что ты чистый. — Неправда. Мы в пятницу с Зигги наебашились плана. Я всегда с ним честен. Он хмурится, но лучше так, чем обманывать. Руку с моей щеки не убирает — хороший знак, не злится. — Почему раньше не сказал? — Так ты со мной не разговаривал. Но больше я ничего не принимал, кроме необходимого минимума лекарств, если вдруг интересно. Он отводит взгляд и медленно кивает. Потом усмехается каким-то своим мыслям. — Почему меня это больше не останавливает? Даже не бесит. Я ставил тебе условие, чтобы ты не торчал, а ты всё равно принимаешь, и я себя убеждаю, как дурак, что это хотя бы не тяжёлое. — Просто ты меня любишь. — Или я просто устал бороться. — Со мной? Или с собой? Драко опускает взгляд на мои губы. Его ведёт по тропинке из жёлтого кирпича — за ответами на вопросы, за отринутыми желаниями, да и за мной в целом. Он просит у меня разрешения вот таким взглядом, и как могу отказать уже и самому себе? Наклоняюсь, тянусь к нему, останавливаюсь прямо перед лицом, едва не касаясь носом носа, и шепчу в губы: — Ты ведь за этим пришёл? — Ты знаешь меня лучше, чем я сам, солнышко. Да, за этим, — шепчет в ответ, задыхается. — Можно? — Нужно. Он накрывает мои губы своими и запускает язык мне в рот. Как кубик льда катает. Тянется ко мне руками, перебирает в пальцах мои волосы, а я такой от него пьяный. Я хотел этого больше всего на свете, мне больше ничего нахрен не надо было, и сейчас он дарит мне себя, как самую желанную мечту. Моя комета Хякутакэ, моя нерешаемая теория Янга — Миллса, мой агиографический герой, моя дофаминовая яма. «Космос не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий». Он целует меня. Боже, он теперь                         так часто целует меня… 30.01.13 В школе сегодня собрание. Гарри и Драко заявляются туда вдвоём, рука об руку. Заходят в кабинет литературы, и я пялюсь на них во все глаза: оба в чёрных костюмах на идеальных телах, оба в чёрных очках, оба крышесносные, непостижимые уму, покрывающие меня плёнкой мурашек и благоговейным возбуждением. Я хочу их. Обоих. Во всех смыслах. Прямо в этом кабинете. Чтобы мы заперлись здесь одни, чтобы они разложили меня на партах и наказали, благо, есть за что. И я всё думаю вот о чём:             или же это Господь с небес послал мне подарок за все испытания, всю физическую и душевную боль и муки мои,             или же это Дьявол из-под земли решил насмехаться и изводить меня сладким запахом греха под носом? В любом случае, я не вывожу. Разговор с представителем лондонского на собрании проходит не так гладко, как хотелось бы. Конечно, он тычет меня носом в личное дело с кучей грязных пятен, да я и сам знаю, что там всё в дерьме, но Гарри за меня стоит и правильно говорит: лучше бы на мозги посмотрели, на результаты, на высокий средний балл. Но куда там. И я правда хочу быть хорошим (хотя бы в их глазах), но сегодня жизнь решает испытать меня на прочность. Приходится набить морду Дэвиду. Не то чтобы мне жаль, да и он первый начал, но это никого не ебёт, в особенности директора Белла, и я уже предчувствую, как по мне опять проедутся, но Гарри не даёт никому и рта открыть в мою сторону. Отправляет меня и Драко в машину, а сам идёт в кабинет директора — отстаивать мою честь. Блять, я уже даже удивляться устал! Как устал и повторять, что благодарен ему, но не заслужил, и слишком сильно он меня защищает, и это мой косяк, и отдуваться за него надо мне, и меня бы за это отпиздить, и что я отброс, ничтожество, ебучее разочарование, НО ËБАНЫЙ В РОТ, неужели я не могу хотя бы раз в жизни выдохнуть, когда действительно появился человек, который ворвался в мою жизнь, посадил меня в тачку и сказал:

«Похуй, что у тебя там случилось. Сиди здесь, я всё решу».

ЗНАЮ, ЧТО НЕ ЗАСЛУЖИЛ! Но если уж оно так сложилось, то можно хотя бы немного порадуюсь? Хотя бы минуту? Как же. Драко мне моментально напоминает, какое я неблагодарное разочаровывающее говно, пока сидим в гелике и ждём Гарри. — Неужели нельзя хотя бы один день побыть нормальным? Хотя бы его не подставлять? — Я не планировал этого! — Да уж, блять, если бы ты планировал драку перед толпой учителей и всяких моржей из универов, я бы тебе нос уже сломал, Джек! Можно же решить словами было! Гарри за тебя жопу рвёт, а ты хоть раз «спасибо» сказал? — Сказал! — И ещё скажешь! В ногах у него будешь валяться за то, как он тебя выгораживает. Понял меня? — Как будто сам не знаю, что обязан ему! Он святой. Чёртов святой… Я его не заслуживаю. — Мы оба его не заслуживаем. — Это не твоя вина, Драко, блин! — Ты весь — моя вина. То, что с тобой происходит — моя вина. — Прекрати себя травить. Не твоя вина, что я ошивался на улицах годами до знакомства с тобой и по-другому жить теперь не умею. Он меня даже не слышит. Когда Драко злой, а злой он почти перманентно, до него невозможно достучаться. — И всё, что происходит с Гарри — моя вина. — НАША! Нет, — мотаю головой, понимая, что зря ляпнул. — МОЯ! — Нет, ты прав. Наша. Но я хотя бы стараюсь не усугублять. — Ой, блять, да ладно? Не усугубляешь, когда купаешь его? Когда дёргаешь за ниточки? — Я не… — он вдруг запинается, теряется, и я понимаю, что выигрываю, забираю у него руль и могу теперь вертеть в любую сторону. Эйфория — обыграть Люцифера на его же шахматном поле. — Драко, у него зрачки, как лунные кратеры! Ты что с ним делаешь? Нельзя столько плавать, ты ему все мозги в кашу перетрёшь! — Он первый это начинает. — Оправдываешься? — ДЖИМ! Не меняй тему! Не останавливаюсь, дожимаю и, клянусь, если Драко продолжит меня выводить, мы впервые подерёмся при Гарри, потому что он наверняка уже скоро вернётся, и первым, что увидит, будет чьё-то разбитое ебало: или моё, или Дрэя. А, может, и сразу оба. — Что, колется? Нахрена ты его так часто купаешь? Чего хочешь добиться? Он смотрит на тебя уже, как голодная собака на мясную вырезку. Ты его вяжешь! — Не переводи стрелки! Мы говорили о твоём поведении! — На себя посмотри! Гарри открывает дверь тачки, и мы резко затыкаемся. Ну, зато без крови. К чёрту. Да, я специально кидаюсь обвинениями Драко в лицо, и даже не потому что пытаюсь убрать с себя фокус, а потому что он совсем уже берега попутал, его занесло, и я этому не удивляюсь, потому что ещё когда мы не были толком знакомы с Гарри, ещё когда я только рассказывал про него, Драко всегда говорил, что Гарри для него особенный, а сейчас, когда мы все стали близки, он не просто особенный, а абсолютный, и мы оба так остервенело пытались заполучить себе хоть один луч этого Солнца, что в итоге оттяпали уже добрую половину — всё заходит слишком далеко. Мы заигрались, кажется. Драко слишком сильно грузит Гарри, потрошит его магией, и мне от этого паршиво, потому что я ревную и потому что мы оба знаем, КАК работает его магия — это ебучая игла, на которую подсаживаешься похлеще, чем на героин (уж я-то могу сравнить, и сравнивать реально есть что, и я до сих пор не определился, от чего больше ебашит). Драко из нас обоих сделал наркоманов до своих глаз, но меня хотя бы купает изредка, осторожно, а вот за Гарри взялся основательно. И я весь на взводе, а Гарри ещё хуже, и мы грызёмся, пока едем куда-то. Он говорит мне те же самые слова, которыми бросается Драко, и эти двое слишком похожи, они в моей голове как единое целое, и от этого мерзко, потому что я чувствую себя под их влиянием, как под прессом. В какой-то момент Гарри окончательно срывает чеку. Он тормозит тачку и выходит из неё, а мы с Драко сидим с таким видом, будто в нас обоих одновременно молния шарахнула. Он поворачивается ко мне. — Какого хрена ты творишь? «Забрать меня к себе — плохая идея»? Ты спятил такими словами кидаться? Забыл уже, как молился, чтобы он тебя не бросал? Больно. Но справедливо. Скрещиваю руки на груди, стекаю по сидению и утопаю в куртке по самый подбородок. — Знаю. Зря ляпнул. — Ты ни за языком, ни за руками своими уследить не можешь. — Ты к началу хочешь вернуться? За глазами своими последил бы. — Хочешь, чтобы я перестал его окунать? А как же «мы продолжаем играть»? Кто из нас лицемер, Джим? — Оба. МЫ ОБА! МЫ УБЬËМ ЕГО РАНО ИЛИ ПОЗДНО ВОТ ЭТИМ! Он отворачивается. Не отвечает. Дьявольски бесит. Почему я вообще так выхлёстываюсь с этого? Давно ведь знаю, что они плавают, и сам этому потворствовал. Чего так завожусь? Да потому что чем больше он пытается ставить меня на место и поучать, тем больше я буду тыкать ему в нос его же проёбами. И это я ещё про себя ни слова не сказал! Надо бы начать припоминать, как мы вообще здесь оказались — вот в этой тачке и в доме этом ебучем, да и в целом в радиусе метра друг от друга. А то забыл что-то. И ещё… как будто… не знаю, как будто Драко покусился на что-то моё, как будто забирает у меня нечто важное. Я запутался. Сука, как же я запутался… Жизнь меняет моё отношение к ней, к ним, ко всему вместе так часто, что я уже совершенно заблудился, не могу найти выход, как будто хожу горизонтально по восьмому уровню. Мы оба с Драко путаемся в показаниях. Мы хотели просто поиграть, просто изучить, просто поприкалываться, а теперь нам обоим страшно, и мы уже слишком глубоко, по самое горло в вонючем болоте. Когда Гарри возвращается (с упаковкой пива, на удивление) мы всё ещё молчим, да так и едем остаток пути, пока он не приводит нас на крышу какой-то многоэтажки, где торчим несколько часов. Здесь красиво. И здесь всё снова налаживается. Мы пьём пиво, курим. Я рассказываю им, из-за чего случилось это дерьмо в школе, и они смеются, а я так рад, что они смеются вместе, что больше никто ни на кого не кричит, что мы делим минуты на троих. И мы с Драко молча миримся, и Гарри доволен, и все мы такие лёгкие и весёлые, будто кислорода надышались до головокружения. Когда возвращаемся домой, я вырубаюсь. Потом просыпаюсь ночью, пишу это в дневник, и воспоминания о склоке с Драко возвращаются, наваливаются на меня всем весом. Меня не парит, что он прилип к Гарри. Меня парит, что это меняет что-то между всеми нами. Что-то важное. Что-то, что не следовало бы трогать. 31.01.13 Просыпаюсь рано утром. Смотрю на себя в зеркало. А во мне демоны вопиют. Борюсь с ними, пока чищу зубы, пока стою под душем, пока нарезаю круги по комнате. А потом думаю:

какого хера вообще борюсь?

Драко вон не борется: делает, что хочет, и меня даже в подробности не посвящает. Так какого дьявола я должен себя в руках держать? Раз уж мы так далеко зашли уже, надо идти до конца, до самого финиша босиком — плевать на последствия. Ныряю в болото. На цыпочках спускаюсь в комнату Гарри. Он спит на животе, такой умиротворённый, и я расплываюсь в улыбке, пожалуй, даже хищной, пока облизываю взглядом его тело. Тёмные волосы разбросаны по белой наволочке, крепкие руки, широкие плечи, рельефная спина… Слишком хорош. Слишком давно его хочу. Подхожу ближе, опускаюсь на край кровати, наклоняюсь к его коже и вдыхаю запах. Кружит голову, пьянит сильнее целой бутылки виски, отрезает всё хладнокровное, создаёт пылающий пульсирующий шар внизу живота. Покрываю поцелуями его поясницу, ловлю языком его вкус и задыхаюсь. Он просыпается. Валит меня на спину, садится на бёдра, скользит руками по рёбрам, а я задыхаюсь от этих прикосновений, от его веса на себе. Матерь божья. На секунду позволяю себе поверить, что сейчас меня поцелует. Но он открывает глаза, отшатывается и таращится на меня не столько даже в удивлении, сколько в ужасе. — Джим, какого хрена? О, ясно: принял меня за Драко. Забавно. Не могу сдержать улыбки, хотя и тревожно внутри, потому что вижу теперь своими глазами, насколько хорошо дракон поработал: Гарри так наглотался яда в его глазах, что рефлекторно готов был наброситься даже сквозь сон. Желание в нём последний месяц плотно сидит — видно невооружённым глазом, и это ещё одно доказательство: Драко реально палку гнёт жёстко. Гарри даже признаётся открыто, что хочет Драко, когда я напрямую спрашиваю. Ну, судить тут не о чем. Разве что в моей череде подтверждающихся гипотез есть теперь новая галочка: Гарри уже способен открыто признаться в том, чего хочет. Поразительная скорость: прыжок из глубокой ямы «я убью тебя за поцелуй с мамлолеткой» до горы «я бы тебя трахнул» всего за полтора месяца. Сказать, что мы успешно обработали Гарри — это ничего не сказать. Вот только я снова её чувствую.

Ревность.

Разошлась ты, подруга. Правда, есть нюанс: не могу разобраться, кого к кому ревную. Раньше я ревновал только Драко, причём ко всем и ко всему: к клиентам, к работе, к знакомым. Но вот сейчас…             Я ревную Драко к Гарри.             И я, чёрт возьми, ревную Гарри к Драко. Хочу, чтобы оба были только моими. Знаю, не суждено — они себя ко мне никогда не подпустят ближе, даром что оба хотят, даром что Драко не стесняется больше меня целовать. Всё это мелочи, которыми пытаюсь насытиться, да все мы пытаемся. Безуспешно. И, как чувствует, в спальню к Гарри заходит Драко. В одном белом полотенце на бёдрах. Ловлю глазами капли воды на его плечах — блестящие кристаллы талого льда, которые хочется катать на языке. Такой красивый. И такой злой. В посеревших радужках пыльная буря кружится. — Ты опять тут прописался? — шипит на меня. — Что-то имеешь против? — У тебя есть своя комната. Всё гуще становится болотная толща его собственной ревности. Вот только я снова теряюсь: он хочет меня отодвинуть от Гарри или Гарри отодвинуть от меня. Мы зеркальны друг другу, и иногда я путаюсь, мои это чувства или его чувства, вот и сейчас мы оба ревнуем, и то ли ревность у каждого своя, то ли одна она у нас, общая. Мы все запутались. Мы так сильно нужны друг другу. Почему я один это понимаю? Почему я один вижу единственный выход из ситуации, а они оба от него упорно отворачиваются? Пока мы все втроём не сядем и не признаемся вслух, чего хотим, так и будем друг друга жрать. Мы с Драко никогда не были так близки, как сейчас, но он никогда и не вёл себя вот так: колючий, дерзкий, ревнивый, чёрт возьми! Почему мы катимся сюда? Здесь неприятно, скользко и холодно, здесь неправильно и ошибочно, здесь темно, и до рассвета ещё три зимы — не меньше. Пытаюсь перевести тему, но получается ненадолго — мы возвращаемся обратно к тонкому выяснению отношений между нами. И я совсем не ожидаю, что вот сейчас, прямо перед Гарри, пока я ещё сижу на его постели, плечом к плечу с ним, Драко, стоя напротив, посмотрит на меня в упор и заберёт к себе в глаза. И расставит всё по местам. Он бросает моё тело на парящее в голубом-голубом, тёплом от солнечных лучей небе, одеяло. Нависает сверху, целует в губы и опускается ниже, к шее. Пропускает по телу тонкие наэлектризованные провода и зовёт к себе Гарри. Толкает его, роняет на одеяло рядом со мной и кивает мне, давая разрешение на воплощение любой необъятной фантазии. Мы плывём по бесконечному голубому куполу на пушистом облаке, я чувствую себя куском масла на горячем лезвии ножа. Драко берёт мою руку и направляет к груди Гарри. Даёт коснуться с ясно читаемым подтекстом, и мы встречаемся глазами, и я так хочу взять всё, что он мне предлагает. Мы опускаемся к Гарри, и он целует нас по очереди, а потом мы все втроём сплетаемся языками, руками, ногами, и я успеваю в последний момент задохнуться немым стоном, когда Драко меня выпускает и возвращает обратно в реальность. Гарри переводит взгляд с меня на Драко и обратно — вижу боковым зрением, а сам в упор, не моргая, сверлю своего дракона желанием отмщения. Он несерьёзно. Драко никогда бы не предложил

                  вот такого

                              всерьёз.

Потому что он слишком боится последствий, а от Гарри и вовсе в ужасе всецело. Зачем Драко мне это показал? Опять поиздеваться? Проучить за то, что я в этой комнате торчу? — Ты так со мной не шути, — рычу на него, потому что это жестоко, это ранит. Он всегда был злым по отношению ко мне, но это перебор даже для нас. Чем я это заслужил? — Я не шучу, — качает головой. — Да или нет? Вот тут я теряюсь окончательно. Он не шутит. И правда не шутит. Эти картинки — не издёвка. Это предложение. Он видит тот же выход, который вижу я: углы бермудского треугольника должны сойтись связующими линиями. Драко подписывается кровью, даёт своё согласие. Моё — такое же — уже есть на этом пергаменте. Осталось получить ещё одно — от Гарри. И всё-таки я не могу в это поверить. Или просто не могу пока переварить столь разительную перемену, которая происходит, нет, УЖЕ ПРОИЗОШЛА с Драко. — Что с тобой и куда ты дел моего колдопсихолога? — Это простой вопрос, Джим. Да или нет? — Ебать, ты спрашиваешь? Это очевидно! Конечно, хочу сказать «да». Конечно, эта безумная фантазия заводит, парализует, дразнит, щекочет, но она не может быть реальной, это невозможно, никто не сделает мне такого подарка. — Тогда почему ты не отвечаешь? — Драко наклоняет голову. Да, я, как рыба, молчу, не в силах выдавить из себя и слова. Он вручает мне в руки руль и требует решить проблему. Драко не собирается делать этого сам — слишком гордый, слишком сильно застрявший в своей тюрьме, однако он умоляет меня, чтобы я хоть что-нибудь сделал, чтобы я заставил Гарри подписать кровью уговор. Не просит. Требует. И если откажусь, так и будет дальше пытать. — Вы не хотите пояснить, о чём речь? Бесите, — злится Гарри. Конечно, он замечает наши переглядки и знает, что Драко меня искупал, но я не собираюсь сейчас делиться тем, что увидел. Я думаю. Думаю, что делать. — Мы хотим пояснить, Джим? — спрашивает Драко. — Нет! Нет, мы не хотим ничего пояснять, потому что пояснять тут нечего! Драко надо мной сейчас просто прикалывается. — Я не прикалываюсь. — Хватит морочить мне голову! Выйди на хуй из этой комнаты! Драко пожимает плечами и уходит. Я специально его прогоняю, потому что мне нужно время на создание плана, раз уж он сам не хочет в этом участвовать. Драко спятил. Он никогда не был нормальным, никто из нас троих не был, но теперь это край, это за гранью, которую он так старательно чертил между нами, и это убийственно для нас всех, но я буду полным идиотом, если откажусь от этого подарка. Думай, Джим, думай. Что делать? Как заставить Гарри взять в руки оголённый провод и подключиться к нам? Мозг пускается в бесконтрольное путешествие в открытом космосе, и я не могу его остановить — лишь пришпориваю и разгоняю.             Секунды текут по рукам.             Секунды капают на пол.                         Думай. ДУМАЙ, БЛЯТЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ! Мысленно бью себя по голове, и где-то внутри щёлкает выключатель. Драко, если ты ошибся, потом сам это разгребай. Хочешь «да»? Хорошо. Забирай. Сделаю, как ты хочешь, но последствия — твоя проблема теперь, твоя зона ответственности. Честно? Меня совесть кусает за это решение — она никак не готова простить того, что я собираюсь сделать с Гарри по просьбе Драко. Но как могу отказать, когда сам хочу того же? Нам нужен лишь толчок в правильную сторону. Мама, если ты смотришь, закрой глаза. Боже, пойми меня. Судьба, накажи меня. Гарри, прости меня. Я толкаю. — Вообще я пришёл к тебе, чтобы извиниться. Ну, нормально извиниться, как следует. За всё. За то, что случилось у Уизли. И за вчерашнее. Я подвёл тебя. Я так сильно подвёл тебя, Гарри. Здесь, между строк, я оставляю ещё одно извинение. За это грубое, грязное, греховное наше с Драко одно на двоих желание, которое приговором запускается к воплощению. Прости. Если всё сложится, ты не пожалеешь об этом, клянусь. Закрываю дверь в комнату. Вижу тревогу в малахитах его глаз и понимаю, что работает. Толкаю дальше. Начинаю с искренности: мне жаль, что я такой, что подвёл его, но не хочу, чтобы он меня покрывал и оберегал во всём, хочу сам справиться с тем, что жизнь мне готовит. Он принимает это, как всегда принимает меня. И вот мы подходим к обрыву. И я снова толкаю. — Я хочу, чтобы ты очень сильно фильтровал то, что говорит Драко. Он тебя боится. Боится, что ты оказываешь на меня влияние. — Я знаю, солнышко. — Вы говорили об этом? — Мы много о тебе говорим. А я оказываю на тебя влияние? — Ты сам не догадываешься? Оказываешь. А он не может тебя контролировать, и его это бесит. Я боюсь, что скоро он начнёт перетягивать канат. — Солнышко, ты ошибаешься. Гарри сомневается. Он верит Драко — ещё бы, ведь тот так плотно обосновался в его голове, и я хочу закричать, что Гарри идиот, что ему стоит открыть глаза и увидеть, наконец, что происходит, что это всё игра, которая вот-вот облапошит его, сдерёт шкуру и заставит заложить всё, что есть, пойти ва-банк и остаться в итоге ни с чем. Или… что ж, если мы всё сделаем правильно, то ВСЕ можем выиграть. — Он уже начал это делать. Да, я в курсе, что вы знакомы со школы и хорошо друг друга знаете, но я видел его таким, каким ты точно не видел. Никто не видел. И если я говорю, что Драко шатает, значит, его шатает. Здесь не вру: Драко и правда шатает. В конце концов, Гарри заслуживает правды хотя бы в таких вещах. — Обстоятельства меняются. Ты меняешь меня и моё отношение к некоторым вещам. Ты заставил Драко делать вещи, от которых он открещивался пиздец как долго. И его это пугает до усрачки. Твоё влияние его пугает. Так что фильтруй. Не дай ему залезть себе в голову. Это тоже правда. Отчасти. Потому что Драко уже залез ему в голову, и сделал это давно, и обосновался там плотно, но я должен это проговорить — предостеречь, дать последнюю возможность выбора, и в то же время продолжать толкать. Чем больше я буду просить Гарри барахтаться, тем больше он будет тонуть. Он кивает моим словам. Но этого мало. Нужно что-то посильнее. Драко ждёт, что я добью. И я пишу стихотворение, в котором признаюсь, что Драко меня заставляет это делать, хотя я и сам не сопротивляюсь, но эта миссия меня убивает и гасит, как свечу без кислорода. Признаюсь Гарри в любви между строк и показываю, что Драко растворяется пеплом между нами, и мы вдыхаем его глубоко в лёгкие, чтобы закашляться и умереть от удушья. Он поймёт. Я знаю. Спускаюсь на кухню и передаю Гарри послание так, чтобы в голове его поселилось ясное ощущение, будто это наша тайна, очередной гробовой секрет, которые двое могут хранить лишь если один из них мёртв. Гарри читает. И я вижу, что он понимает. Драко тоже видит. И пусть он не знает, что я написал,

зато знает, что оно

                        работает.

И здесь он мне помогает. Делает вид, что в ебучей ярости. Люцифер. А Гарри барахтается. И тонет.

февраль 2013

03.02.13 Ничего. Нахрен. Не могу. С собой. Сделать. Когда беру самый большой чупа-чупс, когда облизываю его, когда вставляю в себя, когда засовываю себе в рот пальцы и когда дрочу, представляя, как они меня трахают. По очереди. Вместе. Драко поселил мне в голову слишком сладкую фантазию. Ублюдок. Если он ошибся, клянусь, я вгрызусь ему в кадык. 05.02.13 Просыпаюсь от звонка телефона. Ищу айфон на ощупь, щурюсь от яркого света экрана. Зои. Смотрю на часы: половина третьего. Резко сажусь на кровати. Когда тебе звонят посреди ночи — значит, надо или рвать когти, или вырывать из когтей. Тем более, если подруга. Тем более, если бывшая девушка. Принимаю вызов. — Где ты? — резкий вопрос бросаю вместо приветствия. Она шмыгает носом. Боже, ненавижу, когда девчонки плачут, а Зои вообще не распускает нюни никогда — точно дерьмо какое-то случилось. — Поговори со мной, пожалуйста, — просит шёпотом. Мне не до того: надо решать проблему, о которой я ещё не в курсе даже. Хули пиздеть? Прислушиваюсь: звуки дороги, чьи-то голоса на фоне. — Не буду я с тобой разговаривать. Где ты? — На Пикадилли в баре. Ну, курю возле бара. — Ты одна? — Да. — Ты в безопасности? — Да. Джим, я что, на допросе? — Ты звонишь мне в половине третьего ночи в соплях. Первая мысль: тебя убивают или насилуют. Так что да, ты на допросе. Она тихо и грустно смеётся. — Ты параноик. — Какого хрена ты там делаешь? — Из дома сбежала. С предками посралась. Всё норм, просто тоскливо, не знала, кому ещё позвонить, все бесят. Думаю. Слава богу, она в порядке, а то я уже планировал выезжать, а ехать долго — бесит всегда такая хуйня, когда проблема далеко, и время играет не в твою пользу. Так что хорошо, что с Зои всё окей, хотя вытаскивать её всё равно надо, причём срочно. — Ты не собираешься домой, да? — Нет. — Бабки есть? — Налички немного, картой пользоваться не хочу — отследят. Что-нибудь придумаю, это неважно, я вообще не за этим звоню. Просто поговори со мной, как друг, блин, Джим, я что, многого прошу? Мне похуй на все, что она говорит, исключая ответы на мои вопросы. — У тебя денег на такси хватит? — Какое такси? — Такси, Зои, кэб, чёрная машинка с шашкой, не включай тупую! — Хватит… куда? Тебя же из дома не выпускают. — Вот ко мне и поедешь. Сейчас скину адрес. — Спятил? Я не поеду! — Зои, — рычу в трубку, потому что не хватало ещё истерики от неё сейчас. — Закрыла варежку. Села в тачку. И приехала. Я бы тебя забрал, но это будет сильно дольше, а я не хочу, чтобы ты там оставалась ни одной лишней минуты. Будь умницей, ладно? Она молчит. Я зверею с каждой секундой. — Зои, если ты сейчас не сядешь в грёбаную тачку, мне придётся искать тебя по всему Лондону, но я, блять, найду, ты знаешь, что найду, и набью тебе жопу. — Ладно! — сдаётся с криком. — Ладно, скидывай чёртов адрес. Сбрасываю и отправляю ей сообщение. Пишу, чтобы набрала, как приедет. Натягиваю джинсы и футболку, тихо выскальзываю из комнаты. Прислушиваюсь. Гарри спит, в доме тихо и темно. Спускаюсь вниз. Жду у двери с телефоном в руках и молюсь, чтобы она нормально доехала. Надо было за ней всё-таки гнать — ненавижу ждать, время ползёт, как улитка по ветке. Наконец, звонит. Я открываю дверь так тихо, как могу, и Зои проскальзывает внутрь. — Иди за мной, — говорю шепотом, так тихо, что сам едва слышу, и беру её за руку. Поднимаемся на цыпочках. Выдыхаю только когда закрываю за собой дверь в комнату. Включаю лампу на столе, чтобы разогнать темноту. Она стоит посреди комнаты, обнимает себя за плечи, оглядывается. Вот же сука, ещё и в короткой юбке и в колготках в сетку. Совсем больная. На спине висит небольшой кожаный рюкзак. Тяжело вздыхаю, подхожу ближе и обнимаю её. Она несмело кладёт голову мне на плечо. — Зря я приехала. — Заткнись. Лучше со мной, чем на улице. — Спорное утверждение. — Есть хочешь? — Нет. — Пить? — Если только что покрепче. — Жди тут. Спускаюсь вниз, осторожно достаю бутылку вискаря из бара. Гарри скоро четвертует меня за расхищение его запасов, ну да ладно. Хватаю с кухни стаканы, пару яблок и замечаю в холодильнике упаковку эклеров. Как знал кто-то, что ли. Беру и их. Поднимаюсь обратно, ставлю всё это на стол, наливаю Зои выпить. Она косится на эклеры. — Ешь. И только попробуй потом два пальца в рот засунуть — откушу их тебе нахер. Мы сидим на полу. Она рассказывает, как поругалась с предками. Мать нашла у неё в куртке пакет с травой, отцу рассказала. Там понеслось: наркоманка, шлюха, тупая пизда, ничего хорошего из неё не выйдет, хуёво воспитали — всё по классике, мы это уже проходили. Знаю, что она чувствует, я сам так не раз сбегал. Бесит. Я бы её отца лично придушил. Говорим мы тихо, временами она срывается, шмыгает и трёт нос, но не плачет — больше злится, ей обидно. Она хочет быть любимой дочерью, а получается дерьмо какое-то. Почему просто нельзя любить своего ребёнка без условий? Почему нельзя не орать, а поддержать, когда находишь пачку сигарет или пакет плана в кармане? Никто из нас не знает. Мало кому так везёт с предками. Впрочем, у тех, кому везёт, всякое дерьмо в карманах не находят — или им оно и не надо, или по карманам никто и не роется, доверяют. Она облизывает пальцы от крема. Я смотрю на часы: уже пять утра, вторник — через пару часов Гарри встанет, надо что-то делать. Ясное дело, что в школу мы не идём — осталось только придумать, что спиздеть. Ладно, это фигня. — Ты одежду с собой брала какую? — Я как-то не думала, знаешь ли, что у тебя окажусь. Достаю из шкафа чистую оверсайз-футболку и кидаю ей в руки. Показываю ванну на этаже — она возвращается через двадцать минут с мокрыми волосами и в моей футболке — бёдра едва прикрывает, но и на том спасибо. Зои тянет подол вниз, немного мнётся. Как будто я там чего-то не видел. Мы, конечно, не трахались, но полапать друг друга успели. Она хотела. Я не брал. Не знаю, почему. Она не такая, как все девчонки. Казалось, я сделаю её грязной, потому что она хорошая, она принцесса, а я так — лужа, через которую она перешагивает. И тут я кое-что замечаю. У Зои есть шрамы, и я знаю каждый из них. Четыре штуки на коленях — в детстве упала на роликах. Один на подбородке — неудачно гуляла по бревну на пляже, поскользнулась о кору и напоролась на торчащий сук. Два горизонтальных шрама на правом запястье, три — на левом, ещё по пять линий на каждом бедре. Поэтому мне хватает пары секунд, чтобы заметить новые, свежие — под подолом футболки, две красные линии на левой ноге и одна — на правой. — Что это? Она опускает глаза и сильнее тянет ткань вниз. Молчит. — За что? — рычу на неё, потому что каждый шрам — это её наказание для себя самой. Молчит. — Отвечай мне, твою мать! — Ты не хочешь знать, Джим. — Я бы не спрашивал, если бы не хотел знать. За что ты опять себя резала? Она вздыхает. Отводит глаза. — За тебя. Блестяще. Просто, блять, песня. Как вообще надо жить с осознанием, что из-за меня девушка причиняет себе боль? Это не первые шрамы «за меня». Ещё как минимум пять были за меня. Ничего на это не отвечаю — просто вздыхаю и говорю: — Ложись спать. Я разрулю всё. Достаю из шкафа второе одеяло, стягиваю с постели подушку и устраиваюсь на полу. — Джим, мы с тобой спали на одной кровати уже раз сорок, не геройствуй. — Зои, заткнись по-братски. — Это тупо. Я уйду, если не перестанешь дурить. Всё равно с матами укладываю её на кровать, выключаю свет и ложусь на полу. Мне вообще без разницы — я спал на лавках и на проссанных матрасах в притонах, поебать. Мы не встречаемся, она подруга, она неприкосновенна, и она гостья. И, если уж совсем честно, мало ли, чем это может закончиться. Она ведь всё ещё сохнет по мне, а я всё ещё дурею от неё. В общем, лучше уж на полу. Всё равно через час встану. Уже начинаю засыпать, когда она зовёт меня. — Джим. — Что? — Ты можешь меня обнять? Глубоко вдыхаю. Выдыхаю. Вот что с ней делать? И со мной тоже. У меня всегда плохо получалось сопротивляться её желаниям. «Хочу вишни» (в ноябре-то), «давай прогуляем школу и уедем за город на весь день», «достань мне снега»… Встаю, ложусь рядом (на одеяло, которым она укрыта, потому что в рот ебал такие выступления), обнимаю со спины, дышу её Ниной Риччи и своим шампунем (забавный коктейль). Зря, очень зря. Матерю себя мысленно. Да, ей сейчас нужна поддержка, но если Драко достанет это из моей головы, кожу будет сдирать голыми руками, без анестезии и так долго, чтобы у меня, как у собаки Павлова, условный рефлекс выработался: подойдёшь к этой девке ближе, чем на метр, и будет пиздец как больно. — Спасибо, — она удобнее устраивается в моих руках. — Что ты вообще думаешь делать, принцесса? — Вернусь в свой замок, у меня нет выбора. — Сколько тебе нужно времени? Она молчит. Мягко кладёт ладонь мне на руку. — Хочешь сказать, можешь дать мне время? — Могу. Я всё ещё твой друг. Я не пущу тебя на улицы. Если ты пока не идёшь домой, понимаю, но и отсюда никуда носа не высунешь. — А Гарри твой что скажет? — Ничего, он не узнает. Ему рассказывать без вариантов, так что ты сидишь в этой комнате тише воды. Но он на работе зависает до вечера, так что это меньшая из проблем.                   Бо́льшая из проблем в другом…                   Об этом я не говорю, конечно. Она молчит. Думает над моим предложением, хотя мне лично пофиг, что она там у себя в голове крутит, тут два варианта: или она идёт домой, или живёт у меня в комнате, пока не остынет. Я знаю, что это такое — не хотеть возвращаться. Я там был. И я не позволю Зои проводить эти дни так, как я проводил. Никогда не позволял. Наконец, она вздыхает и отвечает: — Всё лучше, чем дома. Пусть побесятся, — ёрзает в моих объятиях, придвигается ближе. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Я был уверен и когда сказал тебе приехать, и сейчас. Зои, ты себя видела? Тебе нельзя шататься по улицам, тем более в таком виде. Никогда больше так не делай. — Меня никто не тронет. И ты мне не парень, чтобы… — Зои, — я сжимаю её крепко, она даже шипит от лёгкой боли, — я на этих улицах вырос, пока ты сопела на перине в своём розовом замке. Если говорю, что тебе нельзя ходить одной по ночам, значит, тебе нельзя, ясно? Мы не встречаемся, но это не значит, что мне плевать. — Может, когда-нибудь попробуем снова? — Не поднимай эту тему, ради бога. Хотя бы не сейчас. Спи давай. Она быстро засыпает — виски делает своё дело. А я глаз не могу сомкнуть, конечно. Рука затекла, но не шевелюсь до последнего, чтобы не разбудить Зои. Когда тусклый рассвет входит в комнату, смотрю на неё: вороные волосы на подушке, пухлые губы прикрыты, синяки под глазами на худом лице лежат тенями. Красивая. Я никогда не видел таких обалденных девчонок вживую — ни одна с ней и рядом не стоит. И не хочется, чтобы вот такая девушка в беду попала — от себя максимум сделаю, чтобы у неё всё нормально было. Я для неё в лепёшку разбивался полтора года назад, и сейчас ничего не изменилось. Осторожно поднимаюсь, тянусь за телефоном — надо уже спускаться вниз. Со вздохом открываю верхний ящик в тумбе, достаю оттуда «Маленькую смерть» и капаю на язык четыре капли. Хватит. Проверяю ещё раз, что Зои спит, и выныриваю из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь. Нахожу Гарри на кухне — меня к тому моменту уже трусит, по вискам текут капли пота. Для убедительности обхватываю себя руками и приваливаюсь к дверному косяку. — Привет. Гарри поворачивается ко мне и хмурится. — Привет. Ты чего такой бледный? — Спал хуёво. Тошнит. Подходит ко мне, кладёт ладонь на лоб. — Ты горишь. — Это флирт? — Джим, — он несильно хлопает меня по затылку. — Отравился чем-то что ли? Мы же вместе ужинали. — Я потом эклеры ел, — вру на ходу, — в холодильнике были. Ты покупал? — Бля, да, — он морщится. — Так, ясно. Сейчас принесу зелье из аптечки, но ты сегодня дома. — У меня тест по латыни, — добавляю для убедительности, чтобы он точно уговорил себя в самостоятельности принимаемого решения. — Потом напишешь свой тест, значит — невелика потеря. Я позвоню в школу. Слава богу, работает. Меня ебашит от зелья, так что сажусь на стул и жду, когда Гарри вернётся и вольёт в меня какую-то горькую парашу. Глотаю. На удивление, и правда чутка отпускает. Он даёт мне инструкции лежать в кровати весь день, звать Кикимера, если что понадобится, и звонить ему, если вдруг станет хуже. Ворчу, что не маленький. Перед выходом он целует меня в лоб и отправляет обратно в комнату. Дверь хлопает. Пронесло. Поднимаюсь в спальню, падаю рядом с Зои, обнимаю её и проваливаюсь в сон. Наконец-то.

…

Мы встаём уже после полудня. Стараюсь не пялиться на Зои особо, хотя тот ещё прикол, конечно, когда перед глазами красивая девка в одной твоей футболке гуляет. До сих пор помню вкус её кожи. Пока тусуемся, несколько раз смотрю на часы, потому что сегодня ебучий вторник. Предупреждаю принцессу, что Драко заявится, но я разберусь. Она немного на панике — всегда так на него реагирует. Входная дверь хлопает. Зои вздрагивает на диване в гостиной, а я понимаю, что сейчас будет весело. — Драко, очки не снимай, пожалуйста, — кричу так, чтобы он услышал из коридора. Ничего не отвечает, но чувствую: напрягается. Заходит в комнату. Мы с Зои поворачиваемся на него через спинку. Драко стоит и смотрит на нас (слава богу, в очках). Мда, картина маслом. — Зои? — редко удаётся застать Драко вот таким удивлённым. Чувствую напряжение. Он думает, мы снова вместе. Осёл, блять. Я ради него её кинул, а он всё ещё бесится, будто я его собственность. Впрочем… так и есть ведь. Мы слишком крепко связаны, чтобы он мог выносить кого-то рядом со мной, хотя так было и до нашего путешествия на восьмой уровень. — Привет, Драко, — она смущенно опускает глаза. Он ещё какое-то время в полном ауте стоит в проходе, а потом кивает мне. — Джим, на два слова. Выводит меня в столовую, кидает заглушающее заклинание на всякий случай — на нас опускается плотный купол. Драко потряхивает. Я никогда не считал его приступы ревности подарком, потому что в них Дрэй просто невыносим, да и то большая редкость в целом, каждый раз поражаюсь. — Скажи мне, что она просто в гости пришла, а не ночевала здесь. — Ты всё равно видишь, когда я вру. Он снимает очки и массирует пальцами виски. — Так… Давай-ка с самого начала… — Боже, да не трахались мы, Дрэй, успокойся! Она с предками поцапалась — позвонила мне ночью, по улицам шлялась. Ну, я и забрал. Что мне надо было делать? Это информация его успокаивает, и с моих мышц моментально сходит дурацкая вибрация. Кивает, надевает очки. — Ты Гарри сказал? — Нет. — Почему? Я выгибаю бровь и смотрю на него в упор. Да потому что святой Гарри Поттер посадит Зои в свой гелик, отвезёт домой и для профилактики ещё её родителей пропесочит так, что они раньше времени поседеют — вот почему. Этого никому из нас не надо. Драко вздыхает. — Да, глупый вопрос. Сколько она тут пробудет? — Пару дней. Не говори ему. — Думаешь, он сам не заметит? — У него волшебных глаз нет. Не заметит, особенно если ты отвлечёшь внимание. За тобой должок так-то. — Ладно, справедливо. Но предки её всё равно ищут уже, на нервах. Мало ли, что говорят люди сгоряча, они в любом случае переживают. Как и я за тебя всегда переживаю, когда ты сваливаешь. — И тебе тоже бывает полезно для профилактики понервничать, и им. Не душни. Ты больше паришься за то, что она рядом вьётся. — Это тоже. Он сдаётся. Снимает заклинание с комнаты и собирается выйти. Торможу его. — Драко… — он поворачивает голову. — Какого она цвета? Я почему-то никогда раньше не спрашивал. Он даже не смотрит на стены — давно знает. — Тёмно-синяя. — Прикольно. — Вы хоть ели что-нибудь? — Ну… Чипсы и кола считаются? Он тяжело вздыхает. Просит меня принести любые джинсы и колдует из них женские. Я готов его расцеловать за это. Отдаю Зои — она удивляется, откуда взялись, но надевает. Конечно, они садятся, как родные. Драко ещё больше затихает, когда она не светит передо мной задницей в одних трусах. Драко нас кормит. Очков при Зои не снимает (как и всегда, она не удивляется). Пока едим, сверлит нас глазами через чёрные стёкла. Вижу, что принцессе немного некомфортно — она гоняет листья салата по тарелке туда-сюда. Пытаюсь спасти ситуацию. — Драко, перестань. — Прости, я слишком много думаю. — Я вижу. — Зои, можно вопрос? Она поднимает голову и смотрит на Драко. Он опускает руки под стол — мне это не нравится, потому что их разговоры никогда ничем хорошим не заканчиваются, да и разговорами назвать можно с большой натяжкой. — Тебе мама не разрешала нормально есть до или после того, как отдала в модельное? Мы с Зои на пару зависаем. — Драко, ты совсем охуел? — рычу на него. Нашёл время толкать свою терапию. Я-то в курсе, что у него есть дурная и очень мерзкая привычка дёргать людей, едва заметит в них хоть одну очевидную травму, и плевать он хотел в этом случае на все этические кодексы, но Зои явно сейчас этого не заслуживает. — Всё нормально, — одергивает меня принцесса и натягивает на лицо надменное, максимально уверенное выражение. Смотрит на Драко с вызовом. — До того, как она отдала меня в модельное. Почему спрашиваешь? Драко игнорирует вопрос и задаёт свой. — Но в вашем доме всегда было то, что тебе запрещено? Что ты любишь? — Эклеры, — без запинки отвечает Зои и кладёт вилку на стол. — Чёртовы эклеры. Всегда лежали в холодильнике. — И тебе их было нельзя? — Да. — Ты их воровала? — Да. — Мама их считала? — Да. — Какое было наказание? Зои уже натурально трясёт на стуле — уверенность утекает из неё на пол, однако она всё равно продолжает отвечать честно и даже приправляя слова капелькой яда. — Никакого. Она просто говорила, что я умру жирной коровой, и никто меня не полюбит, если буду много жрать. — Это и есть наказание. Что ещё? Она вздыхает и опускает плечи, а меня подкидывает на каждом слове. Драко незаметно толкает меня магией назад, чтобы не рыпался и не встревал, и я на него скалюсь, как дикая псина. — Если вдруг платье туго сходилось, она ругалась, что я набрала. Хотя я просто… ну, росла. — Что насчёт других девочек? В модельном бизнесе тяжко с этим, полагаю. Они что-то говорили тебе по поводу фигуры? — Нет. Никто из них не говорил мне, что я толстая. У них у всех своих загонов хватает. — Но ты сравниваешь себя с ними. — Это часть работы, — она пожимает плечами. Воняет тоской. — Ты испытываешь удовлетворение, когда понимаешь, что худее, чем они? Зои открывает рот. Закрывает. Мотает головой. Драко терпеливо ждёт ответ, и она грустно усмехается то ли ему, то ли себе. — Да. — Дрэй, завязывай. Он меня игнорирует. — Как часто люди говорят тебе, что ты красивая? Она косится на меня. Коротко. Всего секунда. Быстро отводит взгляд. Повисает тишина. Висит так минуты две. Пока я не рычу. — Я убью тебя нахуй. — Выйди, Джим, — холодно произносит Драко, не сводя взгляда с Зои. — Чего? — Я сказал: жопу свою от стула оторвал, продефилировал до двери и закрыл её с той стороны. Зои так пялится на Драко, будто он стал оборотнем и сейчас откусит ей руку. Впрочем, так оно и есть. Но хер я могу спорить, когда он в таком настроении. Выхожу. Жду в гостиной, потому что эта сволочь напиздит ещё, если почувствует, что стою под дверью. Только через полчаса (полчаса, блять!) он зовет меня обратно. Магией — дёргает за плечо даже через стены и так намекает, что можно вернуться. Когда захожу в столовую, Зои смотрит в стол, глаза на мокром месте. Удивляюсь, что они друг друга не разорвали, хотя во мне сейчас именно такое желание и присутствует. — Дрэй, ты за лопатой сходить не хочешь? Могилу себе рыть будет легче, чем руками. — Джим, всё нормально, — одёргивает меня Зои. — Мы просто поговорили. Я сильная девочка, я сама. Замечаю на губах Драко довольную улыбку. Вот же сука. Потом уже спрашиваю у Зои, когда поднимаемся в мою комнату, что он с ней сделал. Отвечает: просто разговаривал. Знаю я, как он разговаривает. Конечно, при не-волшебнице очки снимать бы не стал, но за ниточки наверняка подёргал от души. Крайний случай, тоже мне. Вот только кто его просил? Предъявляю потом ему за это (наедине). И вот что слышу: — Джим, меня крайним случаем называют как раз потому что я работаю без запроса, часто против воли. Уж извини, что пошатал твою подружку, но ей это было нужно. Это за гранью моего понимания, но я пробую понять. — Неужели? Так ты сделал это не потому что тебя бесит само её присутствие в этом доме? — Насколько конченым по шкале от одного до десяти ты меня считаешь, солнышко? — На двадцать. Ты цеплялся за неё при каждом удобном случае! Нахрена ты это делаешь? — Я цеплялся не так. Я впервые увидел, как она ест, Джим. И я чисто по-человечески не могу смотреть, как ребёнок выблёвывает из себя всё, что в рот попадает, так что неважно, как я к ней отношусь — это вопрос «оставления в опасности». Когда ты видишь, что человек умирает, ты, конечно, можешь пройти мимо, но… — он мотает головой. — Короче. Она так долго не протянет. Мы просто поговорили. Я не сотворил чуда никакого — помог немного, подтолкнул, вот и всё. Она красивая, молодая, классная девчонка. Она всего этого не заслуживает. Смотрю на него в упор, пока он всё это говорит, а потом вздыхаю так, будто это он ребёнок, а не я. Знак, что мы стали зеркалить друг друга и меняться ролями чаще. Это плохо. Чем больше времени проводим вместе, тем хуже становится. — Драко. Для тебя вопрос «оставления в опасности» — это вообще не вопрос, потому что ты повернёшься и свалишь при первой же удобной возможности. Тебе насрать на всех людей на этой грёбаной планете, кроме троих: тебя, меня и Гарри. И на Зои тебе тоже насрать. Ты сделал это для меня. Он отворачивается. Я прав. — Ты в курсе, что она девственница? — вдруг спрашивает. Воу. Неожиданные и совсем не плавные переходы — как раз в его духе, когда хочет сменить тему. И я ведусь на это, как щенок. — Гонишь. — Думает, что недостаточно хороша для этого. — Кто? Зои? — смеюсь ему в лицо. — Недостаточно хороша? Бред. Она красивее всех девчонок, кого я знаю. Она сраная модель! Конечно, у неё проблемы с самооценкой, но не заливай мне, будто она из-за этого ни с кем никогда не спала. — Представь себе. Она в таких отношениях с едой, со своим телом, со своими мыслями и с окружающими, что даже мысли не допускает, будто кто-то может её хотеть. Недостаточно худая, недостаточно красивая, недостаточно умная — родители заложили, модельное агентство взрастило, обстоятельства добили. Это удивляет. Когда мы начинали мутить, я знал, что у неё не было секса, но думал, после меня Зои точно с кем-нибудь трахалась. — Какие обстоятельства? — ТЫ, идиот! Ты — обстоятельство. Зои думает, ты её бросил, потому что она страшная и толстая. — Блестяще. Я — причина чьей-то булимии, — закатываю глаза. Мысль о том, что девчонка из-за меня блюёт и нюхает — такая себе. — Не выворачивай. Ты не причина — ты катализатор уже запущенного процесса. Так что уж извини, что я влез. Потому что ты прав: мне было важно увидеть, что между вами происходит. И я увидел. Мать, отец, все эти пидарасы из модельных, которые смотрят на них, как на мясо на витрине, и выбирают посвежее — она и раньше равняла себя с помойной крысой. А потом ты появился, охмурил и бросил. Ты её добиваешь, а она этим бьёт по тебе, и это замкнутый круг — спираль из бесконечного чувства вины, которое вы кидаете друг другу, как теннисный мячик. Поэтому: да, я зацепил её из-за тебя. Для тебя. Если она поймёт, что дело не в том, будто ты считаешь её страшной и толстой, а в том, что страшной и толстой она сама себя считает, и в том, что просто жизнь такая, и не нужно искать причин тому, почему тебя человек любит и почему не любит, потому что причин этому никаких нет — вот это всё если она поймёт, то перестанет на тебя давить, а ты перестанешь загоняться, а я выдохну. Мда. Что ж, зато я больше не бешусь на Драко за то, что он вскрыл в голове Зои залитую гноем рану. — Я могу как-то помочь? — Скажи ей, что она красивая. Чтобы знала: её внешность — не причина, блять, вашего расставания. Конечно, не причина! И даже Драко — не единственная причина. Зои — грёбаная принцесса. Я себя рядом с ней каждый день чувствовал так, будто должен перепрыгнуть через голову. Я не мог просто так любить её, мне как будто постоянно нужно было что-то доказывать: ей, себе, окружающим, что я достоин быть рядом с ней, хотя это никогда не было так, потому что я пацан с улиц, у меня старые кроссовки, я сидел на героине, мой отец алкаш — вот это всё заставляло меня каждый день рядом с Зои стараться быть какой-то другой версией себя. И хотя она говорила, что это ей не нужно, и она любит меня именно таким, какой я есть, я всё спрашивал (и её, и себя), как вообще можно любить такого, как я. Короче, Драко стал, как он сам выразился, катализатором. Последней каплей. Вот с ним я никогда не должен был ничего доказывать. Вот с ним я реально смог поверить, что могу быть рядом с кем-то настоящим. И Драко сам делал всё, чтобы до меня дотянуться. Почему девки такие дуры? Внешность Зои — не причина нашего расставания. Она скорей уж одна из причин, почему я не хотел бы никогда с ней расходиться, потому что у меня до сих пор сраные бабочки в животе порхают, когда её вижу. «Скажи ей, что она красивая». Ага. Заодно добавлю, что ещё слепая и тупая. — Это точно ты мне говоришь? И что будет, когда я это скажу? Мы не можем быть с ней вместе, Дрэй. — Джим, если ты скажешь девушке, что она красивая, это не обяжет с ней спать. У тебя совершенно идиотски сформированные паттерны поведения и устойчивая взаимосвязь между комплиментом и минетом. — Спасибо, теперь я ещё и конченый. — Это не новость. — Пошёл ты. — Слушай, ты спросил, как помочь, — он вздыхает и прочёсывает пальцами волосы. — Я ответил. Не хочешь — не делай, мне лично поебать. Как ты и сказал, мне насрать на Зои. Мне есть дело только до тебя. Вот так и поговорили. Драко остаётся в доме и вечером отвлекает Гарри, который с лёгкой руки нашего колдопсихолога до сих пор верит в байку о моём отравлении. Я иногда смотрю на взрослых и не понимаю, были ли они подростками вообще. Такое ощущение, что у людей после двадцати пяти лет (примерно) нахер стирает память обо всей жизни до. Мне тоже сотрёт? Я тоже буду смотреть на шестнадцатилетнего Джима как через стекло или через клетку в зоопарке и думать «ну он и придурок был»? Я обожаю так сильно и Драко, и Гарри, наверное, в том числе потому что они не забыли. У Гарри жёсткое ПТСР, он застрял на войне — там же, где умер, ему навсегда семнадцать. А Драко так часто работает с детьми, что знает о них о нас куда больше, чем о взрослых, и их наш язык ему куда понятнее. Так что когда Драко вот так легко и просто прикрывает нас с Зои и даже не заикается о том, чтобы немедленно отправить её домой, я растекаюсь тёплыми сливками благодарности. Думаю, что Гарри тоже понял бы. По крайней мере, если бы Драко надавил, так точно. Но сейчас мы слишком сфокусированы на игре, которую ведём, и решаем не добавлять в неё новых переменных типа Зои или кого-либо ещё. 06.02.13 Драко опять нас спасает. Убеждает Гарри, что мне пока не стоит идти в школу, пусть уже и лучше себя чувствую. Мы с Зои снова остаёмся тусить на Гриммо. Драко весь день дома, но предпочитает не отсвечивать и на глаза не попадаться — просто рядом, хотя знаю, что он меня держит энергетически и проверяет, чтобы далеко у нас с Зои не зашло. Вечером Зои с тоской смотрит на мобильник. Знаю, что там: под сотню сообщений и пропущенных вызовов от родителей и тех друзей, до которых они смогли дотянуться. Она никому не отвечала, разумеется. — Всё нормально? — Наверное, мне стоит уже вернуться. Говорит это с тяжёлым грузом на сердце. Ещё бы: ей дома такую сладкую жизнь устроят, что вскрытие наживую покажется подарком. Однако прошло всего-то два дня — я вот обычно не мог себя собрать меньше, чем за неделю. Зои сильная, здесь она сильнее меня. Она переодевается наверху, потом спускается обратно. Мы стоим в коридоре, ждём такси. Я смотрю на её колготки в сетку. — Ты точно домой? — Да, клянусь. И… спасибо, Джим. Я ценю это. Правда. Обнимаю её, зарываюсь носом в её прямые чёрные волосы. — Ты справишься. Ты классная, Зои, и дьявольски красивая. Иногда мне жаль, что у нас всё так сложилось, правда, — отстраняюсь от неё, держу за плечи, а она в шоке на меня таращится. — Надери им задницы. Завтра в школе надеюсь увидеть тебя хоть немного счастливой. Она хлопает карими глазами, медленно кивает. Сажаю её в такси. И когда тачка уже уезжает, думаю, что вроде бы всё правильно сделал, но почему-то странно себя чувствую. Как будто не стоило всё-таки. 08.02.13 Мы не спешим. Чтобы дать новой информации уложиться у Гарри в голове, требуется время, и время это мы не гоним. Впрочем, у Драко с терпением лучше, чем у меня. Он успокаивает: говорит, что мы ждём не с моря погоды, а логичных и плавных перестановок в мозгах у Гарри. И перестановки эти происходят. Гарри верит в картину, которую мы ему показываем последнюю неделю: хотим его оба, пытаемся откусить себе по куску. Разумеется, его это бесит, потому что мы оба ему дороги, и он не хочет видеть между нами никакого соперничества, особенно если предмет этого соперничества — он сам. Но так надо. Надо, чтобы он хотел и меня, и Драко в равной степени. Надо, чтобы он хотел нас обоих. Вместе. Чтобы он сам согласился стать третьей вершиной в этом треугольнике. Драко вытаскивает из головы Гарри забавную мысль: он считает себя канатом между нами. Забавно. Гарри думает, что он канат, который мы тянем в разные стороны. Но он канат, который нас связывает. 09.02.13 Всё ещё играем. Становится интереснее. Мы с Драко делаем вид, что бесим друг друга и ревнуем до зелёных соплей, и это даже легко, потому что притворяться, по сути, не надо. Для Драко так вообще проще простого — он всего лишь становится собой, перестаёт носить маску добродетельного колдопсихолога и являет миру свою язвительную, дерзкую, озлобленную натуру. Рычит на меня, шипит, плюётся ядом и впервые не боится вот так открыто дёргать меня при Гарри. Я отплачиваю той же монетой: забираю себе внимание, истязаю их и готов в голос рассмеяться, когда вижу, как они оба залипают на леденце на моём языке. Тут уже даже хвалёное терпение Драко трещит по швам и того и гляди покатится в задницу. Это работает. Драко не ошибся. Перестановки почти завершены. Гарри открыт к нам, он пытается удержать нас обоих возле себя с таким яростным рвением, что мы с Драко можем лишь молча переглядываться, и он бросает меня иногда в этих переглядках в жерло вулкана, откуда я выныриваю весь обожжённый лавой и стонущий от жара, и чем мы ближе, тем ярче становится эта картинка. Гарри всё сильнее бесит, что мы с Драко словно бы отдаляемся друг от друга, и он держит, держит, держит, тянет, тянет, тянет нас к себе, привязывает, обматывается канатом, туже закручивает вокруг и своей шеи, и наших. Мы уже совсем близко. Чёрт, мы реально собираемся это сделать? Это Солнце правда станет нашим? Общим? 12.02.13 — Можно. Это первое, что говорит Драко, когда входит в дом. Падает рядом со мной на диван, вытаскивает у меня изо рта чупа-чупс и кидает себе на язык. Я отрываюсь от учебника по истории и выгибаю бровь. — Ты уверен? — Да. Жду хоть каких-то пояснений, но их не следует. Гарри сейчас на работе, мы дома одни и можем в голос обсуждать эту тему, однако Драко как будто и не собирается обсуждать нормально. — Дрэй, что, блять, значит «да»? Ты меня толкаешь на скалы, и если я оступлюсь, Гарри от меня мокрое пятно оставит. Аргументов хотя бы парочку накинь. Кладёт голову мне на колени, вытаскивает изо рта леденец. — Прости, что не могу сделать сам. Я бы не стал тебя просить об этом, если бы мог. — Да, я в курсе. Ты через себя не перешагнёшь, да и странно будет выглядеть, учитывая всю лапшу о том, как ты меня не хочешь и как пытаешься всё исправить — вот это всё дерьмо, которое ты вешал Гарри на уши последние три месяца. Поэтому я согласился взять огонь на себя. И именно поэтому мне нужно что-то посерьёзнее тупого «да». С чего ты взял, что он готов? Он вздыхает. Ненавидит объяснять. Но ему приходится. — Мы в пиковой точке. Гарри подрывает. Тут два варианта: либо мы толкаем его в последний раз, и он с нами, либо он палит нас праведным огнём. У нас пара дней — не больше. У Гарри с терпением ещё хуже, чем у тебя. Если будем тянуть, он посадит нас на кухне перед собой и начнёт выяснять отношения. Последнее нам точно не нужно. Разговоры не помогут — помогут только чувства. Резкие, яркие, взрывные, сносящие голову. И если Драко говорит, что Гарри уже на пике и ему вот-вот сорвёт чеку, значит, надо рвать и взрывать. — Понял. Видишь, совсем не сложно работать языком, да, Дрэй? Он кривится. — Это ты в этом мастер. — Факт. Хочешь, покажу, как надо? Он затыкает мне рот сначала поцелуем, а потом чупа-чупсом. Довольный, откидывается обратно мне на колени. — Тебе нужна помощь, Джек, или сам разберёшься? — Сам. Сегодня. А ты придёшь завтра и соберёшь урожай. Только приготовь какой-нибудь запасной план, если у меня нихера не получится. — Поделишься, что планируешь делать? — Ещё чего. Драко умеет вскрывать мозги, а я — тела. И тело Гарри давно уже повёрнуто в мою сторону — надо только подойти с правильной стороны. Драко спешит уйти, пока Гарри не вернулся, как будто его здесь и не было. А я сижу и думаю, что делать. Вообще есть два варианта. Решаю не выбирать — пусть госпожа удача сделает это за меня. Кидаю монетку. Решка. Молюсь, чтобы все мы были правы. И Драко. И я. И монета. 13.02.13 Мне все ошиблись. И Драко. И я. И монета. Ночью прихожу к Гарри. Забираюсь под одеяло, он меня обнимает — всё как обычно. С ним классно. Когда мы спим вместе, меня часто терзают мысли о его горячем теле рядом, и это второй раз за всю практику (помню, что первый ничем хорошим не закончися), когда я себя отпускаю.             Я его целую. Впервые. Он на вкус, как бельгийские вафли с кленовым сиропом, запитые крепким красным вином. Кожа и сигареты. Скрытые смыслы в наших общих куплетах. Музыка, рифмы, машины, карамель, разговоры, штормовые приливы, общие шутки, дарёные книги, искрами пышут поленья в камине и где-то хранятся сотни секретов на старом виниле. Думал, что будет брыкаться, а он целует так, что мне, сука, страшно. Потому что он так меня засасывает, так трахает своим ебучим языком, что мне остаётся только хвататься за него руками, задыхаться и молиться, чтобы он меня отымел прямо здесь и сейчас, хотя в наши с Драко планы это вообще ни под каким углом не входит. С нашей самой первой встречи, с самого первого раза, как я его увидел (нет, не в день смерти отца, а задолго до этого, когда он впервые переступил порог нашего дома пару лет назад), я мечтал, чтобы он меня хоть когда-нибудь в этой жизни коснулся. Хотя бы раз. Желал ощутить на своей коже это Солнце. А теперь он меня целует. И его стояк упирается в мой. И он извивается в моих руках, даёт исследовать его тело. Горячий. Невыносимый. Богоподобный. Забери меня. Забери меня всего, делай со мной, что хочешь — трахай, рви, кроши, бей, только продолжай вот так целовать, как будто если отпустишь, дышать перестанешь. Гарри дьявольски жадный. Он так меня сжимает, так сильно тянет к себе, так глубоко погружается языком мне в рот, что мне остаётся только удивляться, как он вообще умудрялся всё вот это в себе держать. И выдержка, и яйца у него стальные. Ловлю себя на мысли, что Драко был прав: Гарри давно меня хочет, но в последние две недели мы довели его до конвульсий своими играми, и теперь ему реально срывает чеку — вот так просто, одним поцелуем мерно тикающая бомба взрывается так, что ничего живого на выжженной земле не остаётся. Я опускаюсь к его шее. Забираю в себя кожу: целую, кусаю, сосу, облизываю, и он стонет… блять… — Стой. Неуверенное, тихое слово срывается с его губ. Плохо. Знак, что он приходит в себя, включает в себе взрослого, пытается откатить время назад, предотвратить взрыв бомбы. Я жду подобного, но меня это нихрена не радует, конечно. Я бы не смог остановиться, даже если бы объявили воздушную тревогу. Возвращаюсь к его губам. Делаю интересное открытие, что ему пиздец как нравится меня целовать. Он находит в моих губах и языке что-то почти нелегальное, с таким кайфом впускает в себя, что меня всего трясёт — вот настолько очевидно, как сильно он хочет мой рот. Знаю я уже одного такого. Драко почти так же целуется, как будто у меня губы заколдованные какие. Разве что Драко ведёт меньше — даёт мне самому это делать, потому что у него на подкорке кусается желание быть слабым и ведомым, ничего не решать и ничего не контролировать, а Гарри сам наваливается бушующим штормом, в котором вместо воды — кипящая лава. Меня уже на части рвёт от желания взмолиться ему, чтобы сделал, наконец, то, что хочет, потому что его руки уже повсюду, я уже принадлежу ему, я хочу отдаться его силе и хочу, блять, чтобы он меня выебал — сдохну, если он меня не трахнет. Но хер там. Он меня останавливает. Не знаю, как ему это удаётся. Не понимаю, как можно с таким крепким стояком прижимать к себе, дотягиваться языком до самых гланд, стонать в губы, а потом остановиться. Ебучий святой Гарри Поттер. Драко бы в жизни не затормозил при таком раскладе — поэтому и держал себя столько месяцев как можно дальше. Драко говорит, у Гарри плохо с терпением, но у него выдержки больше, чем у нас вместе взятых. Я его теряю. Пытаюсь вернуть. Пытаюсь убедить, что это всего лишь секс, что он может себя отпустить и не прятаться за теми же тупыми отговорками, за которыми больше года прятался Драко. Но это не работает. — Мы. Никогда. Не будем. Трахаться. — Даже если ты сам хочешь? — Да, даже если я сам хочу. Вот это уже бесит. Бесит, потому что я заебался с этим бороться! Может, у меня карма такая? Предназначение? Джим Кэрролл пришёл в этот мир, чтобы переводить взрослых мужиков на тёмную сторону и показывать, что они, оказывается, хотят трахнуть малолетку. С Драко, наконец, получилось. Теперь опять по-новой. Заебало. А с Гарри всегда сложнее. Мы слишком похожи, а потому при любом несовпадении взглядов начинаем орать друг на друга, как бешеные — вот прямо сейчас так и делаем. Я тыкаю Гарри в его тени, а он рычит и продолжает убеждать себя, что не поднимет на меня ни руки, ни члена. — Я хочу. Ты хочешь. Нахрена останавливаться? И не заливай мне эту хуйню про опекунство, возраст и что ещё там придумаешь, потому что ничего из этого списка не мешало тебе любоваться тем, как я сосусь с Драко, или самому пару минут назад засунуть язык мне в рот по самые гланды! — Да, ты прав. Причина в другом. Для тебя секс — это просто секс. А для меня — нет. Ты мне дорог, Джим, очень дорог. Ты бесценное сокровище. И я не могу переспать с тобой, потому что то, что я к тебе чувствую, в рамки постели не укладывается. И я прошу тебя: не ломай всё хорошее, что успело вырасти между нами. Он выходит из комнаты. Я тупо сижу на его кровати, пока не падаю на спину, не накрываю лицо подушкой и не ору в неё, мечтая вот так и сдохнуть. Драко ошибся. Я ошибся. Монета ошиблась. Мне не стоило этого делать. Я всё похерил. Мы не дожали, нам не хватило совсем немного, потому что Гарри себя почти отпустил со мной, но вот это «почти» всё уничтожило. Всё, что мы так старательно строили. И я не понимаю искренне: почему Драко этого не предусмотрел. Почему вот это «почти» всё-таки проскочило? И в чём оно вообще заключается? Что именно не дало Гарри отпустить себя? Почему он остановился?

…

Бессонница — моя сестра. Мы с ней давно в хороших и даже дружим. Приходит она часто, а я встречаю объятиями и таблетками. Ночью почти не сплю и уже с рассветом тихо выползаю из кровати Гарри, чтобы подняться к себе, закинуться тем, что взбодрит, сделать записи о своём самом большом проёбе года в дневник, принять душ и так остервенело вычистить зубы, будто на них до сих пор остались следы языка Гарри. Вот только это не помогает — до сих пор чувствую его вкус. И забыть уже никогда не смогу. Во всём теле резко теплеет. Значит, Драко пришёл. Рано. Конечно, я ведь сказал, чтобы приходил за результатом, и он, нетерпеливый, пожелал получить его как можно скорее. Вот только результат отрицательный. Уравнение не сошлось. Я проебался. Почти бегом спускаюсь вниз, потому что надо его предупредить о последствиях, с которыми придётся разбираться, да успеваю бросить только короткое «привет, Драко», когда замираю в коридоре. Гарри здесь. А у Драко в глазах трещат и бьются друг о друга гигантские льдины. Я смотрю на Гарри. На его шею, точнее. И та вся в моих засосах — россыпь крупными бусами в три ряда, да такие яркие они и красочные, будто я его сожрать хотел (ладно, и правда хотел). Понимаю в этот момент, что переборщил. Это всё очень плохо выглядит. ЭТО ПИЗДЕЦ КАК ПЛОХО ВЫГЛЯДИТ! Блять. Драко бьёт Гарри по челюсти. И удар этот настоящий, гнев его настоящий. Ох, сука, ну что за день: проёб на проёбе. Я знаю, почему Драко злится. Нет, даже не злится — убить нас обоих сейчас готов, потому что в голове у него только одна мысль: мы с Гарри трахались. Не могу винить Драко — в конце концов, секса между нами не должно было случиться, моей задачей было лишь окончательно сорвать с Гарри предохранители. Но вот нюанс: мы ведь и не трахались. Только Драко этого не знает. Он увидел шею Гарри и сделал то, чего мне советует не делать никогда — поспешные выводы. Пытаюсь остановить, когда он надвигается на меня грозовой тучей. — Так, спокойно. Не начинай, давай поговорим, как взрослые люди. — КАК ВЗРОСЛЫЕ ЛЮДИ? Тебе небо не жмёт, когда на такую гору лезешь? Вот тут мне стоит сказать ему, что на гору я не залез, секса между нами не было, да и вообще весь наш план покатился к чёрту, потому что Гарри встал в позу, но чёрт меня за язык дёргает, когда говорю: — Гора. Охуенная. Получаю за это кулаком в живот моментально. Вот же сука, реально в бешенстве. Драко руками меня редко трогает — обычно магией или по-мелочи телесно прикладывает, придушить там, руки заломать, на горло наступить — такое в порядке вещей, но чтобы остервенело бить… почти никогда. По пальцам могу пересчитать. Ответить не успеваю. Драко скручивает меня магией, даже не напрягаясь, хватает за волосы и тащит в гостиную. Кидает на диван и сверлит глазами. Зовёт Гарри. Сидим перед ним, как перед судьёй. Оправданий ждёт. Да только мне бы с ним наедине поговорить и объяснить всё нормально, но он в таком бешенстве, что глаза уже чернотой заволокло. Выплёскивает её на меня, конечно же. Как всегда. Я единственный, на ком может оторваться, и сейчас он отрывается как следует. Но вот что реально удивляет: Гарри за меня вступается. — А что ты хочешь услышать? Что засосы не нарисованные? Охуеть. Я ржу сквозь боль в животе и в ноге, потому что ситуация сюр. Гарри сам дров в костёр подкидывает: никаких тебе извинений, оправданий, сожалений. Обожаю его, господи. — Гарри, скажи, что я ошибаюсь, — просит Драко. — Ты ошибаешься. Ничего не было, — отвечает Гарри. — Спасибо. И у меня в груди расползается прохлада, потому что Драко успокаивается, и мне его облегчение передаётся воздушно-капельным путём. Вот только это почему-то бесит. Держать язык за зубами не могу, да и Драко надо как-то сказать, каков результат. — Ну, «ничего» — это, наверное, ты совсем помелочился. Такое себе «ничего», особенно если вспомнить стоны в губы и посмотреть на твою шею. — Даже не буду спрашивать, кто из вас двоих это начал, — говорит Драко, потому что ему и правда не надо спрашивать. Мы ведь договорились вчера, в конце концов. Но понятно, к чему эта фраза: он между строк спрашивает меня, что вообще произошло. Спешу пояснить так, чтобы Гарри ничего не понял. — Я начал. Гарри закончил. Доволен? Хотя, судя по крепкому стояку, кончить он предпочёл бы другим способом. Гарри меня за эти слова душит (буквально), а я только смеюсь, потому что, судя по вновь разгоревшемуся огню в груди, Драко понял посыл: мы зашли в тупик, Гарри не с нами, он отказался. Когда Гарри меня отпускает, и я откидываюсь на спинку дивана, Драко ловит мои глаза. И незаметно так меня купает, прямо на поверхности, на нулевом уровне — там, где я вижу мир его глазами, и вокруг всё тёмно-синее, только золотые и серебристые реки текут по комнате, да блестят мои бирюзовые отпечатки. «Он реально хотел?» — спрашивает мысленно. «Да. И реально остановился. Прикинь? Я же говорил, что он не готов. Последствия на тебе — сам теперь разбирайся» «Запросто. Подыграй мне» На этом Драко меня отпускает. Моргаю, не понимая, в чём должен подыграть. Потом уже доходит. Пара дежурных фраз о том, что они совращают малолетку. Пара косых взглядов. И одно точное, едва ли заметное для Гарри, но ярко горящее для меня движение пальцев. Драко дёргает его за ниточки. Сукин сын. Он встаёт, берёт Гарри за подбородок, оглядывает засосы на его шее. И приказывает: — Не своди. БАМ! Моя ты превосходная дрянь, ты и правда принял это всё в себе до последней капли! Ты и правда уже не можешь выжать тормоза. Драко давит на газ. Он делает то, что сделал и тогда, четырнадцатого января, на ковре вот в этой самой гостиной: первый шаг. И я вдруг понимаю, почему Гарри ночью остановился: он испугался, что подведёт Драко, ведь если Драко держит себя в узде, значит, и ему следует. Вот только Драко уже давно не держит. Не держит и сейчас. Он показывает: можно. ВСË можно. Забавно, ведь я думал, что Драко устроит показательную порку, как он любит, чтобы доказать моему опекуну, насколько ему на меня похуй, насколько низменным беспозвоночным под своим ботинком он меня считает и какая я дрянь. Каждый раз смешно. Но вот теперь, когда я сижу на диване и обтекаю от того, какой он охуенный в белой своей рубашке и в костюме без единой складки, жизнь вдруг решает меня, видимо, вознаградить за что-то. Уж хер знает, за что, но ставлю жопу на то, что за упорство. Джим Кэрролл был хорошим мальчиком весь год, в целом дохера натерпелся за всю жизнь, поэтому Санта подарил ему сразу двух невъебенно горячих мужиков. Драко что-то больше не смеётся, когда я называю Гарри папочкой. — Чтоб я сдох. Ты не прикалывался, — восхищённо смотрю на этого демона, который и правда разобрался, блять, с последствиями, да так легко, что даже для щелчка пальцев понадобилось бы большее усилие. — Я говорил, что не шучу, — поддерживает нашу легенду до конца, чтобы дожать Гарри до срыва. Смотрит мне в глаза. — Ты так и не ответил. Хочешь? Да или нет? «Да», — отвечаю ему мысленно, — «ты же знаешь, что да» «Этот ответ нужен не мне. Покажи ему» Понимаю, наконец, чего он от меня ждёт. Придвигаюсь ближе, хватаю зубами его рубашку на уровне живота. Смотрю снизу вверх так, будто отсосать собираюсь. Драко поворачивается к Гарри. — Да или нет? — Да. Вот так просто. Драко шагнул. И Гарри пошёл за ним. Так что всё мы сделали правильно. Вместе довели его до ручки. Я сорвал чеку и дал Гарри попробовать — одна бесплатная доза, чтобы захотелось вмазаться снова. Драко добил и окончательно посадил на иглу. Поднимаемся наверх, в спальню Гарри. У меня чердак течёт. Я весь исхожу слюной, смазкой, потом и какими-то ещё, наверное, жидкостями, потому что, чтоб я сдох, Драко наконец-то делает то, что давно хочет. Я полтора года не мог его заставить, а Гарри за пару месяцев справился. Впрочем, этот кого хочешь переломает, а у него даже волшебных глаз нет — я вот сижу в клетке и не выёбываюсь (почти), потому что когда на меня горят эти малахиты, то светофоры мне мигают не зелёным, а красным, и я торможу, и у меня мозг замерзает, и в таком положении я готов застрять до тех пор, пока он позволит мне отмереть обратно. Они сажают меня на кровать. Они стягивают с меня футболку. Драко меня целует. Гарри меня целует. И я хочу сдохнуть. Вас когда-нибудь целовал Бог? А Дьявол? Меня засасывают оба по очереди на этой кровати. Мы идём далеко. Они нежные, горячие, и их так, сука, много. Четыре руки на моём теле, два языка на моих губах. Меня всего трясёт, и не могу понять, реально это всё или я сплю или вообще лежу где-нибудь обдолбанный, потому что ну не может это происходить наяву, я этого не заслужил ничем. И всё-таки это реально. Это, сука, реально! Они целуют меня, целуют друг друга, позволяют всё мне, позволяют всё себе, и они оба так сильно хотят и меня, и друг друга, и всех нас троих вместе, что это бьёт по мне таким кайфом, какого я не испытывал ни под одним приходом. А потом они укладывают меня на спину. Драко льёт по мне волны. И в этот раз он себя не сдерживает совершенно — делает по-настоящему, как умеет, как хочет, трахает своей магией так, что у меня каждая клеточка тела взрывается миллиардами мыльных пузырей. И это так охуенно, что даже хуёво, и я, кажется, кричу, даже умоляю его остановиться, потому что раньше он никогда ничего подобного не делал — он ебучий монстр, демон, Вельзевул, Повелитель мух, я люблю дьявола, который хочет меня убить. И в это же время Гарри меня целует — чувствую сквозь пелену собственных криков. Я себе больше не принадлежу. Они берут меня полностью, до кончиков пальцев — я теперь навсегда их общая собственность. И ещё хуже становится от того, что я чувствую всё, что чувствует Драко, а его ебашит так, будто вселенная вокруг сейчас взорвётся, и я понимаю, что испытывали динозавры, когда на Землю упал метеорит и их всех разъебал, не оставив в живых ни единого. Ору, скулю, умоляю, но эта мразь не останавливается — он выжимает меня, как мокрую тряпку, и я умираю, как тогда, когда он тащил меня из комы, только теперь всё наоборот — он меня в эту кому заталкивает. И я срываю голос, кажется, когда кончаю под ними.             Свет гаснет.                         Мы все проиграли. 14.02.13 Если так выглядит Ад, я готов кипеть в его котлах вечно. Вчера… блять, вчера. Я думаю поначалу, что они начнут себя жрать после того, что сделали со мной, а они, наконец, расслабляются. Между нами никогда прежде не было всё вот настолько правильно, тихо, спокойно, нежно, тепло и хорошо. Весь день. Весь этот день, как сверкающий ручей, питает меня святой водой, очищает от грязи и благословляет.             Я никогда не был таким чистым. Ночью мы ложимся в одну кровать. Они греют меня с двух сторон своими телами, я лежу к Драко лицом, и он просит поговорить, но сейчас мы можем говорить только одним способом — мысленно. Выдыхаю и погружаюсь. «Как ты, солнышко?» «Я тебя люблю» «Я не смогу остановиться, ты ведь понимаешь?» «А ты понимаешь, как долго я ждал, чтобы ты себя, наконец, отпустил?» «Ещё не до конца» «Так дожимай. Или боишься?» «Пиздец как. Как будто готовлюсь с парашютом прыгнуть» «Прыгай» И Драко прыгает. Отпускает всех своих демонов — одного за одним, когда получает от меня финальное разрешение. — Иди ко мне, солнышко. С этими словами целует меня. И действительно уже не может остановиться. Мы забираем Гарри к себе. У нас у всех стоит, мы все хотим друг друга до вспышек в глазах. И если о мыслях Гарри могу только догадываться по тому, как он тянет нас обоих к себе и как прижимается членом к моей задницей, все до единого мысли Драко выжжены у меня на подкорке через нерушимую связь. Мы трахаемся. Сначала Гарри берёт меня пальцами, и я готов разрыдаться, потому что они такие горячие, и они точно знают, куда давить, и меня колошматит всего в руках этих двоих, а они оба сходят с ума и от меня, и друг от друга, и от процесса, и от эмоций, и хер знает, что нас всех убивает больше. Когда Гарри входит в меня, я готов вознести его к звёздам и внатуре приравнять ко всем святым вместе взятым. Он охуенный. Просто охуенный. У меня ни с кем и никогда не было такого секса. Это тело нужно запереть в клетку, чтобы оно больше никому нахрен не досталось. Драко подключается к нему, и я впервые пробую его член на своём языке. И это пиздец как странно. Я как будто сам себя трахаю, потому что чувствую всё, что чувствует он, а он чувствует, блять, меня! Вот так, наверное, ощущается полное безумие. Они кончают в меня. Я глотаю сперму Драко и отлетаю. А потом они оба мне отсасывают. Прямо как в одной из грязных фантазий, на которые я дрочил, но ни в одной мокрой мечте и подумать не мог, что будет вот настолько охуенно. Бог и Дьявол. Трахнули меня. Этой ночью. Определённо, это лучшая ночь в жизни. Она стоит того, чтобы за неё сдохнуть. На языке вкус Драко. В заднице сперма Гарри. Но я таким чистым никогда не был. Как будто меня всю жизнь держали в клетке, а теперь отпустили на волю, и я парю в небе белой птицей, режу крыльями облака и пою песни о том, как сильно их обоих люблю. Это надо перекурить. Выхожу на улицу, и скоро Гарри спускается ко мне. Сидим вместе на крыльце. Говорим о том, что теперь с нами будет. И я впервые признаюсь Гарри, что чувствую к нему. Это пугает, если честно. Раньше я любил только Драко, и это было понятно, ведь так люди и чувствуют — ты любишь одного человека, возводишь его в абсолют, на всё готов ради него.             А я люблю их обоих. Я не могу сказать этого Гарри вслух, потому что сам не могу пока переварить до конца, мне в этом чувстве хуёво, потому что не понимаю, как это возможно: любить сразу двоих. Так не бывает. Слишком запутанно и тревожно, потому что если я люблю теперь Гарри, значит ли это, что я люблю Драко меньше? Пиздец какой-то. И как всегда Гарри понимает и находит чертовски правильные слова, которые бьют мне в голову и оседают на подкорке. — Я тебя люблю. И следом: — Ты не догораешь — ты просто нашёл ещё один источник огня и испугался. Они горят по-разному. Но оба твои. И это тебя ни к чему не обязывает. Ты волен любить, кого хочешь, солнышко. Могу ли я любить их обоих? Господи, пожалуйста, пусть я люблю их обоих одинаково.             Я не хочу выбирать между ними.             Никогда. 16.02.13 Впервые не хочу и не могу ничего писать, хотя должен, наверное, чтобы отпечатать всё в памяти, но… не знаю. Как будто мне пока что не надо выговариваться. Впервые в жизни мне так хорошо. Мы спим вместе. Мы трахаемся. Мы любим друг друга. Мне больше ничего не надо вообще. Пытаюсь как-то ужиться с мыслью, что люблю их обоих,

что МОГУ любить их обоих.

Не знаю, понимал ли Гарри или нет, когда говорил мне те слова на крыльце, но он дал мне разрешение. Оказалось, оно мне очень нужно. 17.02.13 Они стали больше мне доверять. Мы даже не ругаемся. Какой-то невероятный штиль, лёгкий приятный бриз с океана — свежий, чистый, с ароматом морской соли, брызги на моём лице, солнце на моих плечах. Гарри всё так же отвозит меня в школу, а Саша всё так же забирает после уроков, но мой хмурый русский друг теперь не обязан торчать на Гриммо до самого возвращения Гарри. Они дарят мне больше воли, даже позволяют одному выходить из дома. Здесь, конечно, Драко надавил на Гарри аргументами, что мне нужен воздух, иначе опять начну загоняться и что-нибудь выкину. И хотя последнее бесит, всё равно благодарен. Знаю, конечно, что во многом это новообретённое доверие обусловлено их общим чувством вины, хотя мы о нём не говорим, но эти двое всё думают, будто сделали со мной нечто плохое и грязное. Правда, Гарри меня не совсем легко отпускает — даёт заколдованный цент и просит держать при себе, чтобы мог найти меня в случае чего. Я ношу не всегда — только когда гуляю без них или иду в школу, да и то чисто чтобы Гарри не психовал. Потому что нахрена мне артефакт, если в крайнем случае Драко с закрытыми глазами нарисует карту и озвучит точные координаты моего местоположения? Я и без того изо всех сил стараюсь оправдать доверие, мне оказанное. Правда. Стараюсь. Ради этих двоих. 18.02.13 — Люблю тебя, солнышко.             Люблю тебя, солнышко.

Люблю тебя, солнышко.

Драко сказал мне это сегодня утром после того, как мы ночью намарафонились. При Гарри. Просто взял и сказал — слова слетели с его языка так легко, будто он не держал их под замком полтора года. 19.02.13 Мы зависаем на хате у Хардена — его отец улетел в командировку в Нью-Йорк, а мать давно ушла к другому мужику, так что дом свободен, и мы устраиваем тусу прямо посреди недели. Драко не хотел меня отпускать (потому что знает, что происходит обычно на подобных вписках), но Гарри его прогнул, так что я тут. Вообще не планирую ни пить, ни курить, ни нюхать. Просто побыть с ребятами — давно не было таких вечеров, приятно. Зои и Зигги со мной. Мы битый час спорим с Линдси и Клайдом о литературе: они с пеной у рта доказывают, что в школьной программе дофига ненужного говна, мол, мы читаем всякий бред, а я отвечаю, что они просто читать нихрена не умеют. Вот так сюрприз: оказывается, «читать» — это не просто складывать слова в предложения и даже не просто кайфовать от книжки. Хорошая литература не обязана тебя развлекать вообще-то — у неё другая задача. Читать по-настоящему — это РАБОТА. Это постоянный анализ каждого предложения: почему автор назвал персонажей именно этими именами, почему окружающая обстановка выглядит именно так, почему герои делают то, что делают, и говорят то, что говорят. В хорошей литературе нет лишних слов — там каждое на своём месте, и они все в итоге складываются не в прикольное кинцо на вечер, а в учебник. Каждая книга в школьной программе — это пособие к жизни, твою мать. Героев не надо любить и не надо осуждать — надо понимать, что вот такие люди бывают, и дерьмо в жизни случается. И надо думать, чему тебя автор хочет научить, что он хочет тебе передать, показать, объяснить. Так что с хорошей книгой ты учишься, впитываешь, анализируешь, делаешь выводы и прикидываешь, как эти выводы можно на собственную жизнь переложить. Для Линдси и Клайда это прямо открытие. В итоге они бесятся и сваливают. Зои смеётся, что я невыносимая скотина, когда дело касается искусства, и всё просит меня закинуться чем-нибудь, чтобы расслабиться. — Ты чего всю последнюю неделю такой взвинченный? Одно кривое слово, и взрываешься, как бочка с тротилом. Неправда. Я никогда не был так счастлив и спокоен, как сейчас. Почему она вообще это говорит? И почему Зигги с ней так легко соглашается? У меня вообще всё классно. Я наконец-то кайфую от жизни, блин! — Давай, надо тебя расслабить, — Зои наливает в стопку водку и сжимает мой подбородок длинными пальцами, её острые ногти впиваются мне в кожу. — Открой рот, будь хорошим мальчиком, солнышко. Мне башню рвёт моментально. Бью её по руке — Зои ахает, водка выливается на диван, стопка летит на пол. — Отвали от меня! — Да что с тобой происходит, Кэрролл? — шипит Зои, стряхивая с руки капли. — Я сказал, что не буду! — Тебе реально надо сбросить напряжение, чувак, — качает головой Зигги. — Что случилось-то? С папиками своими поцапался? — ТЫ НИХРЕНА НЕ ЗНАЕШЬ! — ТАК РАССКАЖИ! Ага, как же, разбежался. Не собираюсь я никому рассказывать. Я вообще ни с кем не могу поговорить об этом, потому что один слух похоронит и Гарри, и Драко — нельзя этого допустить. Может, я хотел бы поговорить… Не знаю. Поделиться просто с кем-то. Но не могу.

Я НЕ МОГУ!

То, что творится на Гриммо, я унесу с собой в могилу. Точка. — Джим, что происходит? — не унимается Зои. Бесит. Всё бесит. Все бесят. Может, они правы, и мне просто надо расслабиться. Хватаю со стола десятку, скручиваю в трубочку, делю горку порошка на дороги пластиком и втягиваю. Откидываюсь на спинку дивана, тру нос. По голове лупит моментально. Пальцы дрожат. Зои смотрит на меня, как на психа. — Ладно, допустим… — Нехуй допускать, принцесса. Отвалите от меня. Вы оба. Всё нормально у меня. — Да, я вижу, — она поджимает губы. Меня колошматит на скоростях на диване, хочется куда-нибудь двинуть. Или кому-нибудь двинуть. Комната пульсирует. Ребята болтают о какой-то фигне — даже не подключаюсь. Народу куча: толпятся по центру, танцуют, пацаны мацают девчонок. На кресле напротив Сэм засасывает Жаклин, да так мокро и мерзко, что я морщусь и отворачиваюсь. В углу ребята курят траву и громко ржут. Качаясь, с хохотом в гостиную заваливается Рони Стюарт — у него в руках большая глубокая тарелка с шоколадными шариками Несквик, и придурок утверждает, что залил их вискарём вместо молока и это охуенно. Даёт попробовать Линдси, да так глубоко засовывает ложку ей в рот, что та давится. В итоге они дерутся, и вискарь вместе с несквиком оказывается на ковре. Какой-то сюр. Раньше я всегда расслаблялся на таких тусовках, а теперь кажется, что всё вокруг так тупо, и все они такие тупые, мелкие, безмозглые. Обычные подростки, нихрена примечательного. Дети, блять — копаются в песочнице, лепят куличики. Придурки. Я уже давно их всех перерос. Да, мы одного возраста, но я как будто сильно старше их всех. Чувствую себя лишним на этой вечеринке, белой вороной, но не в привычном смысле, когда все крутые, а ты чмо, а наоборот, когда все они — пятилетки, и мне с ними скучно, даже поговорить не о чем. Всерьёз думаю свалить обратно к своим пацанам — они взрослые, умные, с ними интересно, они меня понимают, и всё у нас классно. — Джим, — зовёт Зои. Перевожу на неё злые глаза. Она красивая. Она получше их всех, но тоже дура, булимичка. Думает, что страшная и толстая, а я могу её ногу пальцами обхватить, и лицо её украшает показы и обложки журналов. Идиотка. Она щёлкает пальцами перед моим носом. — Джим, ты с нами? — Да, — огрызаюсь резко, и она вздыхает. Наливает водку в новую стопку. К чёрту, я и правда на взводе. — Ладно, похуй, напои меня. Тошно. Она с сомнением выгибает бровь, но делает. Снова берёт меня за подбородок, тянет на себя. Я открываю рот, и она вливает в меня шот. Глотаю. Меня корчит от горечи и от того, как жжёт гортань. Но вроде и правда становится легче. Может, посижу всё-таки ещё с этими детишками, которые так любят своих родителей, живут в своих замках из влажного песка и купаются в блёстках, свято веруя, что жизнь — малиновый куст без единого жука-вонючки. — Ты всегда можешь с нами поделиться чем угодно, — хлопает меня по плечу Зигги. — Мы твои друзья, блин. — Знаю, — упираюсь локтями в колени, смотрю в пол. — Я не хочу сейчас, ладно? Но спасибо. Зои подсаживается ближе, задевает моё колено своим, кладёт руку мне на спину и наклоняется к моему уху. — Джим, мы можем поговорить? — О чём? — Ну… — она мнётся. Её пальцы замирают у меня на лопатках. — Давай выйдем? Здесь слишком шумно. До меня доходит. Смотрю на неё. Она — на меня. Прикусывает обветренные губы. Зашибись, блять, только этого мне сейчас не хватало! Зои Андресон. Принцесса Тринити. Строит из себя мою подругу, типа просто тусуется со мной и Зигги по приколу, а на деле всё ещё надеется, что я передумаю, и мы вновь сойдёмся, и я её засосу и выебу. Почему я? Зачем тебе наркоман, который трахается с мужиками? Ты классная, Зои, твою мать, ты такая классная, ну на какой хер я тебе сдался! Мы могли бы быть обалденной парой. В другой жизни, в другой вселенной. Я бы ей посвятил тысячи стихов, я бы рисовал её на холстах и на стенах, я бы на руках её носил снова, клянусь. Но она втюрилась в меня вот в этой жизни. И от этого так тошно. Так мерзко, так блядско. Я не могу быть таким, как все они. Я не из их мира. Я не могу просто встречаться с девчонкой, которой нравлюсь, и которая нравится мне, даже если это самая классная девчонка в школе, даже если она сама меня хочет. Я не могу делать вид, будто я в порядке. Ей нужен нормальный парень. Ей не нужен я. У всего в жизни есть цена. Я бы мог купить Зои одним поцелуем. Но Зои меня не купит никогда, даже со всеми своими деньгами, со своими длиннющими ногами, со своими обалденными волосами и глубокими глазами. Она принцесса. Я отброс. Мы никогда не будем вместе. — Я не хочу сейчас разговаривать, извини, — стряхиваю её руку и встаю с дивана. Зигги спрашивает, куда я собрался. Рычу в ответ, что даже поссать мне нельзя, что ли, без конвоя. В туалете обнаруживаю Линдси и Рони — она ему отсасывает, и я ору, чтобы катились отсюда нахуй. Нашли, блять, место и время. Закрываю дверь, опираюсь на раковину, смотрю в зеркало. Что со мной такое? Ко мне подкатывает обалденная девчонка, она давно по мне сохнет, и я бы любую другую взял без разговоров, а вот эту — не могу. Да и… никого уже не могу. Пытаюсь представить на месте Зои кого угодно, но всё однохуйственно. У меня больше ни на кого в этой жизни не встанет. Умываюсь, хлопаю себя по щекам. Оттягиваю кожу, смотрю на красные белки глаз. Такая всё хуйня. Зачем я вообще здесь? Торчу в туалете ещё какое-то время, пока кто-то не начинает колотить в дверь. С матом вываливаюсь, забираю у какого-то пацана бутылку с водкой, толкаю придурка в толчок и иду в гостиную, делая большой глоток прямо с горла. По дороге в меня врезается Майкл Баркли. — Кэрролл, и ты здесь? Харден что, всех кого попало пустил на тусу? — Ну да, ты ведь прошёл как-то. — Да ладно, не дуйся, я сегодня добрый, — бьёт меня по плечу, как будто мы кореша, и я от этого ещё больше зверею. Тоже дурак. Тоже хочет меня, последние пару лет доводит до бешенства своими выходками, а теперь, видно, понял, что тактика не работает, да и с переломанными конечностями гулять устал, и решил попробовать в друзья набиться. Какой я тебе друг, Баркли? Веришь, что золотой пизды колпак, избранный Тринити, да пошёл ты на хуй вместе со всеми своими прихлебателями. — Тебе надо попробовать снег, который притащил Брайан — точно заценишь, Джимми. — Расскажи ещё, что я не пробовал. Долбоёб. Детки богатых родителей балуются наркотой по фану — на таких вот тусовках или изредка по выходным с друзьями. Один раз вкинутся, а потом запросто отходят, потому что в жизни у них всё на мази, нет нужды глушить боль веществами. Нихрена они не знают. Нихрена не понимают. На улицах употребляют, потому что иначе жизнь эту хер вывезешь, ты от неё убежать хочешь куда-нибудь подальше, и я убегаю в творчество, в наркоту — вот что это такое. Когда тебе так хуёво, что ничто на этой земле не может успокоить, и ты берёшь синтетические заменители реальности, чтобы вырубило, хотя бы ненадолго отпустило. С улицы тебя никто не заберёт в модный вылизанный рехаб, где добрые сестрички за родительские деньги будут ставить капельницы, а предки — носить свежие фрукты в палату и обещать, что всё наладится. На улицах тебя сверху ещё добивают, напоминая, какой ты отброс, ошибка, лишний элемент, битые кадры на фотоплёнке, чернильное пятно на идеально чистом листе бумаги. Так что давай, Баркли, поведай мне, чего я в этой жизни не пробовал — расскажу такое, что уши в трубочку свернутся. Треть грамма кокса он, видите ли, снюхал, охуеть достижение. Выводит меня, мы закусываемся на этой хуйне. Бутылка водки летит на ковёр, мы валимся следом. Я херачу Майкла по ебалу, и вот там, в процессе, когда ломаю ему нос и разбиваю губу, становится реально легче. Надо было выпустить пар. Кто-то орёт. Что-то громко падает, хлопает и трещит. Зои тянет меня за плечи. — Джим, отвали от него, ты спятил! — Отъебись, принцесса! — ВАЛИМ! ВАЛИМ ОТСЮДА! — орёт Зигги. Я не понимаю, хули вообще все вокруг так вопят. Поднимаю голову. О, теперь понимаю. В гостиной ковёр горит: кто-то свалил здоровенную лампу на пол, да так, что провод выдернуло, и лампочка под абажуром разбилась, а ворс весь был алкашкой насквозь пропитан. Огонь занимается, на шторы перекидывается уже. Ещё и кто-то в панике роняет тлеющий окурок, пока пробегает рядом, и сигарета тоже падает на лужу от водки на ковре, и языки оранжево-синие лижутся, и всё в какой-то пиздец превращается. Зои всё тянет меня от Майкла. Опускаю глаза на этого придурка: он едва ли в сознании. Матерюсь, встаю на ноги. Толкаю Зои к выходу, ору Зигги, чтобы выводил её. Что-то ещё в комнате хлопает. Поднимаю Баркли — он здоровенный, сука, тяжёлый, ещё и приложил я его нормально. Еле волочу его по полу, кое-как закидываю себе на плечи — Зигги помогает, подхватывает с другой стороны. Комната уже так славно горит, что можно мясо нести на шампурах. Зои ведёт нас к выходу, расталкивая острыми локтями толпу. Вываливаемся наружу, свежий воздух бьёт в ноздри. Помню, как стоим на другой стороне улицы, смотрим на огонь в окнах. Соседи повываливались, нас толпа, Майкл Баркли висит на моём плече и тяжело дышит, а Зои сжимает мои пальцы. И дом вдруг хлопает, как дешёвая китайская петарда. Газовый баллон или трубу задело, должно быть, а, может, просто слишком много алкашки — я не эксперт в такой хуйне, просто предполагаю, что могло так ёбнуть, нам наверняка потом уже Харпер расскажет, если вообще с кем-нибудь заговорит. Стоим вот так и охуеваем. Нормально потусили. Приходим в себя только когда слышим сирены — вот тут все дают по тапкам, рассыпаются, как кегли на дорожке от удара шаром для боулинга. Мы бросаем Баркли на Стюарта и несёмся в неизвестном направлении — главное, что в обратном от пожарных и полицейских тачек. Бежим, пока лёгкие не начинают гореть. Тогда только останавливаемся. Потом сидим втроём на лавке в сквере: Зигги, я и Зои. Курим молча, смотрим в одну и ту же точку на асфальте. Домой приползаю под утро. Ни Драко, ни Гарри ничего не говорю. Такая хуйня. 20.02.13 Я валяюсь прямо на полу в комнате Гарри и решаю тупую задачу по химии, когда Драко с улыбкой прислоняется к дверному косяку и смотрит на меня сверху вниз. Даже голову на него не поднимаю — просто знаю, что улыбается. — Ты ведь в курсе, что у тебя есть своя комната? — А у тебя есть целая своя квартира, однако ты всё время здесь. Я всё ещё злой какой-то весь. И после вчерашнего, и вообще. Не знаю, почему. Улыбка с губ Драко моментально слетает. — Не хочешь поговорить? О том, что происходит. — Я не хочу, но ты, очевидно, уже от меня не отвяжется. Вздыхаю, закрываю тетрадь. Он садится рядом со мной на пол, прислоняется спиной к кровати. — Что ты хочешь обсудить? Окей ли мне с тем, что мы трахаемся? Да, мне окей. Мне охуенно. Ещё вопросы? Рычу на него, весь колючий, как дикобраз, даже сам себя бешу. — Чего ты злишься? Иди сюда. Он тянет меня к себе, усаживает сверху, лицом к лицу. Я сдавливаю его бёдра коленями. — Я не злюсь. Просто боюсь, что ты опять начнёшь давать заднюю. Будешь брыкаться — натравлю на тебя Гарри. Да, наверное, так. Я в этом уверен, по крайней мере. Драко смеётся и кладёт руки мне на колени. Скользит выше. — Я не сопротивляюсь больше. Меня всё устраивает. И я рад, что тебя тоже всё устраивает. Хотя и беспокоюсь немного. — Из-за чего? — Ты примешиваешь личное к сексу. Впервые. — Потому что раньше я не трахался с теми, кого люблю. Конечно, с тобой я примешиваю личное к сексу. Я люблю тебя полтора года, чего ты ждал? — А с Гарри? — спрашивает с лёгким прищуром, подозревает. Я прикусываю губу. Вот к чему он это всё вёл. — Джим, — он хватает меня за челюсть и заставляет посмотреть в глаза. — Ты примешиваешь личное к сексу с Гарри? — Да. — Ты влюбился в него. Да. И нет. Я не знаю. Мне до сих пор тяжело это даётся. Но это не вопрос, Драко просто хочет озвученных слов. — Ты не знал этого разве? Почему так удивляешься? — Не удивляюсь. Констатирую факты. — Тебе это не нравится? — Я не знаю пока, что чувствую по этому поводу. Меня больше ты беспокоишь. Злость пропадает. Я перестаю дерзить, выдыхаю и оседаю у него на бёдрах. — Это нормально? Ну… — отвожу взгляд, и он отпускает мой подбородок, — любить сразу двоих людей. Не знаю… Драко как-то странно хмыкает. — Норма — растяжимое понятие, мы в него и без этого не вписываемся. Я не могу указывать тебе, что чувствовать, солнышко. Ты любишь нас обоих — пусть так. Просто не надо от меня это прятать, хорошо? — Я не хотел говорить, потому что ты ревнуешь. — Знаешь, я стал меньше ревновать, когда ты скулил на этой кровати, как сильно хочешь нас обоих. — Ай, — я морщусь от этих слов. — Какая ты блядь токсичная. Сижу у Драко на бёдрах и чувствую, как у него встаёт на меня. И я мог бы пошутить про то, как мило его член упирается мне в задницу, но как-то не выходит шутить, когда даже дышать становится сложно. — У нас проблемы? — выгибаю бровь. Он кладёт ладони мне на ягодицы и сжимает. Я подаюсь вперёд, закидываю руки ему на шею. Драко глубоко дышит, смотрит на меня, не моргая, изгибается в спине, чтобы быть ближе. — Да. Ты слишком красивый. И пахнешь, как вишневая кола. — А на вкус? — И на вкус, как вишневая кола. Мы смотрим друг на друга и оба думаем об одном и том же. Не нужны слова, чтобы понять: мы хотим друг друга. Но Гарри здесь нет. А Драко без Гарри никогда не даст себе разрешения — это раз. А ещё это равняется измене — это два. А ещё эта игра работает только на троих — это три. Я двигаю бёдрами на его бёдрах. Он расстёгивает мои джинсы. Я целую его. Он забирается рукой мне под резинку трусов. Я выдыхаю ему в губы. Он касается пальцами сфинктера. — Чёрт, Дрэй… — Серьезно? — смеётся мне в рот. — Сейчас-то ты чем недоволен? — Тем, что без рук сейчас кончу, если ты… — задыхаюсь стоном, — сука, если ты продолжишь. Меня отрывает от реальности, когда он надавливает пальцем на вход. Ëрзаю. Вся злость из меня улетает окончательно и не собирается возвращаться даже маяками воспоминаний, когда он такое исполняет. — Я тебя даже не трогал ещё. — О, это ты не трогаешь? — Нет. Вот так, — он сильнее надавливает подушечками пальцев, и я давлюсь воздухом, — трогаю. — Блять, какая же ты сука… — А ты дрянь. И у тебя грязный язык, — он входит в меня на одну фалангу, и этого хватает, чтобы я сдох, воскрес и захотел большего. — Тебе нравится мой язык. Он со вкусом вишневой колы. Я целую его, и он погружается ещё на одну фалангу. Сбиваюсь на стон, рвано выдыхаю ему в губы. Смотрю в глаза. Штормовые. Молнии сверкают. Он хочет меня сожрать, и когда-нибудь реально это сделает. Драко пускает к кончикам пальцев магию, и я чувствую внутри что-то прохладное и влажное. Умираю, когда они с Гарри так меня готовят. Скулю, как щенок в его руках. — Я хочу тебя, — Драко шепчет мне на ухо, и меня всего трясёт. Он впервые произносит эти слова вслух. Раньше они висели в воздухе — очевидные, но неозвученные, но мне даже простого понимания хватало, а теперь… я за эти слова готов себе пальцы без обезбола ломать один за одним, если прикажет. — Скажи ещё раз. — Нравится? — лижет мне ухо горячим шёпотом. — Ты такой жадный, ненасытная маленькая дрянь. И мне пиздец как это нравится. Мне нравится тебя трахать. Мне нравится, как ты стонешь, как умоляешь взять тебя. Хочу облизать каждый миллиметр твоей сладкой кожи. Я хочу тебя, солнышко. Пиздец, я реально не сплю? Каждое слово бьёт по темени, каждая клетка тела вибрирует. Демоны Драко гуляют, свободные, и кормятся моими грязными мыслями, а от его голоса и от того, что именно он говорит, мысли эти только прибавляются, множатся, и их уже так дохера, что я с ума схожу, не выдерживая количества — не умещаются в черепной коробке, выливаются изо рта стонами. — Я твой. Сделай это со мной. Всё сделай. Всё, что хочешь. Только скажи, что мне это не снится. — Давай мы оба друг друга ущипнём и проверим. Он заставляет меня подаваться задницей назад, к его горячей руке. Целует в губы. Во мне его пальцы. Уже целиком. Один. Два. Боже. Глубоко. Охуенно. Он медленно растягивает меня, пока я сижу не нём сверху, а потом и приподнимаюсь, и сам насаживаюсь, и трусь о него членом, молясь, чтобы это никогда не заканчивалось. — Чего ты хочешь, солнышко? — Тебя. Я хочу тебя. Возьми меня. Кусаю его за ухо и тянусь к брюкам. Расстёгиваю ремень, ныряю под ткань, обхватываю рукой его член. — Я не буду тебя трахать без Гарри. — А сейчас ты что делаешь? — падаю лбом ему на плечо, сжимаю его член, давлюсь стонами от ощущения его длинных пальцев в своей заднице. — Это другое. Ты же знаешь. — Ты же сказал, что хочешь. — И я не вру. Ты сносишь мне крышу. И я тебя буду трахать так, как ты захочешь, и так долго, что ещё пощады попросишь, но только вместе с Гарри, хорошо? — он глубже погружается пальцами в меня, и я изо всех сил пытаюсь удержаться в реальности. — Сейчас давай ограничимся этим, иначе потом Гарри в глаза смотреть не сможем. Тяжело вздыхаю, потому что он прав. Жаль, что Гарри не дома — мы бы здесь уже втроём были, и они бы оба меня разложили на этом полу, поставили на колени и выебали до белых пятен перед глазами. Но Драко прав. Секс — на троих. Вдвоём мы можем баловаться только безобидными вещами. — Допустим. Быстрее. — Что ты сказал? — он останавливается. Специально. Хочет, чтобы я просил. Такая тварь невозможная, и как меня угораздило вот именно в него вляпаться? Драко натуральный псих, и даром, что психолог — все они конченые, но Драко по-настоящему чокнутый. Вот только безумие очень даже заразно, если исходит оно от тебя. Можешь забрать. И его, и меня. — Я сказал: выеби меня своими пальцами. Так подойдёт, это можно? — Как-то ты грубо просишь. Вот же сука. Медленно давит на какую-то адски чувствительную точку внутри, и я задыхаюсь в полукрике. Шепчу ему на ухо, моментально послушный. — Пожалуйста. Пожалуйста, Драко, дай мне… Договорить не успеваю — он из меня стон выбивает, а за ним ещё сотню. Когда мы вдвоём с Драко — это так… не знаю, это иначе. Конечно, блять, иначе! Я по нему сдыхал полтора года, а теперь сижу на нём, дрочу ему, а он дрочит мне и ебёт меня пальцами. Конечно, блять, это иначе! Это ещё одна тайну в копилку наших секретов, которые мы навсегда запечатаем под плитнтусом, и там же меня когда-нибудь похоронят. Гори оно всё синим пламенем. Я скулю, как щенок, потому что это невозможно, сука, терпеть, от одного запаха и голоса Драко кончить хочется моментально, а он не даёт — держит за ниточки, трахает меня пальцами и посылает новые волны, да такие яркие, что меня вырубает моментами, и я иногда реально ловлю лютую паничку, что отлечу. — Драко, притормози. Убери магию. — Тебе же хорошо. — Да. Нет. Не знаю. Мне хочется разрыдаться, клянусь. Он делает это снова, и я реально почти срываюсь на всхлип. Убирает руку с моего члена, берёт меня за подбородок и смотрит в глаза. — Ты близко, да? — Верни свою проклятую руку обратно на мой член. — Нет, солнышко, давай без рук. Какая сука. Я вою в потолок, а он всё издевается надо мной, делает это со мной своими пальцами, своей магией, и я так хочу, чтобы он меня коснулся, хотя оно и правда без нужды — кончаю сам, как он требует, и моя сперма у него на рубашке. — Хороший мальчик. Меня трясёт, и я так рвано дышу, что, кажется, сейчас откинусь. Драко берёт меня за запястье, заставляет вернуться к себе, и скоро кончает тоже, а потом целует глубоко, обнимает и прижимает так отчаянно, будто я сейчас куда-то упаду или в воздухе растворюсь, и он на меня злится за это, хотя вообще-то никуда не собираюсь. Выпускаю язык Драко из своего рта, обессиленно падаю ему на грудь, как будто я картонная упаковка сока, на которую резко со всей силы наступили ботинком, и та с хлопком растеряла на асфальт всё содержимое, закрываю глаза и понимаю вдруг, что весь дрожу, потому что он дрожит тоже. Мы — камертон на резонаторном ящике, по которому ударили молоточком, и теперь металл звенит и дребезжит, и так будет продолжаться, пока кто-то (ясно, кто — Гарри) не приложит ладонь и не остановит колебания. Мы вообще не должны были резонировать. Но вынуждающая сила в каждом из нас оказалась достаточной, чтобы раскачало, унесло и вызвало катаклизм. Мы вообще не должны были прикасаться друг к другу вот так без Гарри. В смысле… Да, мы делали это раньше, но не так. Это другое — смыслы, обстоятельства, ощущения — всё иное и иначе ощущается. Я всегда говорил, что мы с Драко отпустим друг друга в день, когда подобное между нами произойдёт, но почему-то сейчас кажется, что мы, наоборот, загнали себя в клетку с толстенными прутьями. Что-то не так.             Что-то не складывается. Никакая не прикольная мастурбация друг другу и не фингеринг, а недостаток третьей переменной в самом важном для задачи уравнении, попытка ненадолго сбежать от реальности и безумие — чистое, неразбавленное, выпитое с горла и до дна — вот что случилось с нами на этом ковре. Я могу описать это просто: он растягивал мне задницу своими обалденными пальцами, мы дрочили друг другу, я стонал и скулил на нём, как девственник, но это всё фигня, потому что на самом деле происходило не это и нихуя это не просто. Та дрянь, которая цепями обвязывает шеи, нас обоих ввела в состояние глубокого гипноза, и всё в процессе было отлетевшим, размалёванным, как под калипсолом или декстром, и наши изменённые сознания, слитые в одно, не распознавали ни пространства, ни времени, ни собственных действий. Невероятная в своём влиянии сила, которая превращает тебя в поток воды, текущий туда, куда направляет желоб. — Дрэй, это что за хуйня такая была только что? — Ни слова Гарри об этом, ясно? Он не добавляет угроз словами, но я чувствую: по стенке размажет, если хотя бы заикнусь. Но блять, даже если бы я хотел рассказать, как Драко себе это представляет? Допустим, он не выебал меня своим членом, но тревога всё равно кусается. Что-то не так. И когда Гарри возвращается домой, мы оба не смотрим ему в глаза. Как-то это всё… блять. К чёрту. Всё к чёрту. 22.02.13 Я хочу их обоих. Дико. Постоянно. И такое чувство, что чем больше мы трахаемся, тем сильнее нам всем это нужно. Пахнет, как зависимость. Я прошу их брать меня по очереди. Они такие разные… В смысле, не только их тела, это понятно, но у них разные стили. Драко медленный, тягучий, как вода, но злой, холодный, требовательный, он такая блядь, на самом деле, он любит власть, и он властный даже когда сам отсасывает мне или Гарри, не отпускает контроль ни на секунду, ебучий принц ситуации в любом случае. Его МАЛО, как будто его внимание, его прикосновения, даже его взгляды — всё платное, высшая награда во вселенной, и он это знает, и дарить никогда не спешит, выдавая по порции, по унции, и ты даже эти крупицы должен заслужить — быть хорошим мальчиком, высунуть язык, встать на колени и просить, просить, просить, чтобы он хотя бы коснулся. Гарри быстрый, активный, горячий, живой, искрящийся, и его всегда МНОГО. Настолько много, что иногда хочется спрятаться и сбежать, потому что он, сука, везде, он умудряется обливать прикосновениями, поцелуями, движениями — всем и сразу, как будто у него ладони размером с меня, и от этого разрывает, и член у него тоже такой большой, что я каждый раз теряюсь на несколько секунд и забываю, как меня зовут, когда он входит. Ему не нужны ни просьбы, ни мольбы — сам берёт и делает так, как мне нравится, и безошибочно чувствует, как доставить удовольствие. Гарри и Драко вместе — это как морожение с горячим кофе, как солёная карамель, как две совершенно разных и противоположных точки того, что может нравиться, и именно поэтому, как вкус сладкого и солёного на языке, они заставляют взрываться все нервные окончания в моём теле с такой силой, что думаю: они нахер отмирают, клетки эти, одна за одной. Гарри кончает в меня. Драко кончает в меня. И я пиздец счастлив. 24.02.13 Идём гулять с Зои. Сегодня вдвоём, без Зигги — он нужен дома. Принцесса примирилась с родителями, насколько возможно, а завтра они свалят в командировку, и она выдохнет. Поначалу у нас всё окей: шатаемся по парку, пьём сидр на лавочке, смеёмся над одноклассниками, обсуждаем оценки, спорим о фильмах Тарантино… Спрашиваю, как там её карьера, какие новости. Говорит, что весной сделает Дизель и Вивьен Вествуд — её уже позвали, умничка такая. Я хвалю — она улыбается. Всё как всегда, в общем. Потом, уже когда стемнело, заходим в магаз. Она берёт сигареты, и мы останавливаемся в переулке между домами, где светится голубым неоновая вывеска какого-то бара. — Это странно… — вдруг говорит она. — Что странно? —прислоняюсь спиной к стене и смотрю, как она курит. — Сегодняшний вечер. Почти как полтора года назад, когда у нас ещё всё было хорошо. — У нас и сейчас всё хорошо. — У тебя всё хорошо, — поправляет Зои. Она не отпустила. Меня. Всё, что было между нами. Я тоже не отпустил, на самом деле. Отношения с Зои давались с трудом, но в них было много хорошего. Я тогда впервые почувствовал себя самым обычным подростком: мог любить спокойно, как все мои сверстники любят. Мы ходили на свидания, ели мороженое, смеялись, и я чувствовал себя лёгким, ОБЫЧНЫМ, частью адекватного мира, в котором нет магии и нет волшебников, что считают меня ошибкой природы. Зои позволила мне быть не сквибом, а простым смертным, как все. Быть просто Джимом. Быть просто парнем. Быть её парнем. Это была нормальная жизнь. Со своими проблемами, но всё-таки нормальная. Там я не был белой вороной. Никогда до и никогда после не чувствовал себя вот настолько подростком, и мне так это нравилось. До сих пор скучаю — и по ней, и по тому, как чувствовал себя в отношениях с ней. Отталкиваюсь от стены, раскрываю руки. Она понимает намёк, отбрасывает сигарету и обнимает меня. Долго так стоим, цепляясь друг за друга, и жалеем — о своём по-отдельности, но всё-таки в целом о том, что мы не вместе и никогда не будем. Прислоняюсь лбом к её лбу и закрываю глаза. Хотелось бы просто остаться здесь — в этой подворотне, под светом неоновой вывески, с запахом сигаретного дыма и её духов в носу. Раствориться в моменте, где я нормальный. — Джим, ты вообще когда-нибудь любил меня? — тихо шепчет мне почти в губы. — Не надо, Зои, — мотаю головой и глажу её по спине. — Не делай всё ещё сложнее, чем есть сейчас. Я непроизвольно вспоминаю про шрамы, которые видел, когда она у меня ночевала. — Ты больше себя не резала? — Меняешь тему, да? Так сложно просто ответить? — Тебе тоже. — Боже, Джим, не начинай, — закатывает глаза и отстраняется. — Ты за собой уследить не можешь, а за мной и подавно не надо. — Потому что если я не могу себя спасти, так хоть тебя уберегу. Она выходит из себя резко, как по щелчку пальцев. Толкает меня в плечо, кричит и морщит нос. — Меня не надо спасать! Я не принцесса в башне, которая ждёт своего принца. Я женщина! И я сама могу кого хочешь спасти, потому что это то, что женщины делают постоянно — спасают ваши задницы! Я смеюсь ей в лицо. — Ты? Спасти мою задницу? От чего? От чего, Зои? От наркоты? От секса с мужиками? ОТ ЧЕГО? Она замирает. Хлопает на меня своими тёмными глазами. До меня не сразу доходит, что ляпнул, но она умная — слишком быстро всё понимает. Из меня вырвалась правда, которой я не имел права делиться, потому что она не только мне принадлежит, чужая. И Зои сразу хватает: я имел в виду не секс с какими-то там придурками за деньги, вообще не его. — О, господи… вы трахались? Вы С НИМ трахались? Приплыли. Я злюсь и на себя (за неосторожность, за то, что из меня оно само вырвалось), и на неё (за осуждение, за то, что она всё поняла и теперь будет топить меня в этой луже). — Это тебя не касается. — Конечно, не касается! Я ведь никто, да? — Успокойся! Бесишься, что я с ним трахаюсь, а не с тобой? Ну, такова жизнь, принцесса, не заварной крем в твоих эклерах, придётся это принять. — Ты никогда меня не любил! — Причём здесь это вообще? — При том! ТЫ СЛЕПОЙ! — она активно жестикулирует, размахивает руками, а я закипаю, как кофе в турке, что сейчас побежит на плиту. — Я вижу всё прекрасно. — И чё? Чё видишь? — Ничё. Друзья, да? Лицемерка вонючая! Это ведь была твоя идея — продолжать общаться. И я сразу сказал: если так, оставь надежду, что между нами что-то снова будет. И что? Ты до сих пор пытаешься всё вернуть! И поэтому так бесишься! — Чем ты лучше? Говоришь, что переживаешь, но тебе плевать на меня! Тебе плевать на всех, кроме Драко! — Ты прекрасно знаешь, что для меня значишь! — Понятия не имею! Ты меня кинул из-за него, и я думала, что ты просто влюбился, но перерастёшь, а теперь вы трахаетесь! ТРАХАЕТЕСЬ! Кому расскажешь — не поверят! Ну какая же сука! Хватаю её за плечи и трясу. — Ты никому не скажешь. Ни единой душе. Слышишь меня? — Или что? — с вызовом вздёргивает подбородок, и я готов её убить за это. За одну только мысль, что она и правда кому-то распиздит. На себя мне плевать, но если она надумает подставить Драко… — Или я тебе ноги переломаю в обратную сторону, а потом и шею сверну. И ты знаешь: я не шучу. Поняла меня? Она смотрит испуганно, холодеет в моих руках. Верит. Зои знает, на что я способен, и знает, что я убивал, поэтому сейчас смотрит на меня так, будто я — самая большая мразь на земле. — Отпусти меня. Понимаю, что перегнул палку. Я не хотел ей этого говорить, но когда речь заходит о Драко, не могу себя контролировать. — Зои… — ОТПУСТИ МЕНЯ! Убираю руки с её плечей. Она смотрит на меня ещё несколько долгих секунд. Потом поджимает губы. И уходит. Просто разворачивается и идёт хер знает куда. — Зои! Стой! Не останавливается. Поднимает вверх правую руку и показывает мне средний палец. Дура. Какая же дура. Ору ей, чтобы катилась на все четыре стороны. И всё — вся моя жизнь, все мои остатки «нормальности» — катится к чёрту вместе с ней. 26.02.13 Жизнь, видимо, решила, что слишком много я счастья хаваю, и пора бы уже закусить дерьмом. На десерт, так сказать. Сегодня на вечер у нас вообще-то были планы с парнями, но я успеваю только переодеться после школы, как звонит Зигги. — Привет, братан. Ещё раз. Слушай, ты что думаешь делать вечером? — спрашивает с ходу, и я понимаю, что сейчас меня куда-то потащит. — Есть предложения? — Зои хочет зависнуть. — Чего? Она не говорила. — Да, сказала, что ехала домой и чего-то загналась. Она башляет, если что. Ты с нами? Вот же чёрт. Мнусь какое-то время. Не хочу без повода мазаться, я держусь ради Гарри и Драко, да и хватает другого способа получения эмоций. Но предложение заманчивое, конечно. Но это не главное — есть нюанс. Мы с Зои ни вчера, ни сегодня не разговаривали, и она наверняка не в курсе, что Зигги вообще мне звонит — хотела только с ним побыть, может, даже меня дерьмом пообливать как следует. Думаю отказаться. Нечего мне там делать. И с ней видеться не стоит. Да, точно откажусь. Зачем оно мне надо сейчас? — Через час в Финсбери-парке. На станции встретимся. — Круто. Связь. Я сбрасываю. Нахрена согласился? Гарри ещё не вернулся с работы, и я говорю Драко, что иду гулять. Он смотрит на меня хмуро. — Мы же в кино и в рестик собирались вечером. — Давайте завтра? Зигги попросил ему помочь. — С чем помочь? — Дрэй. Просто надо другу помочь, ясно? Буду поздно. Можете сами скататься, если хотите. Прыгаю в метро, выхожу на Финсбери. Жду. Зои выходит раньше и останавливается, когда видит меня. Потом разворачивается и хочет свалить, но я догоняю, хватаю за руку, дёргаю на себя. — Отпусти, Кэрролл, — выкручивает запястье из моих пальцев, но я лишь держу крепче. — Зои, я дурак. Прости меня. Не стоило этого говорить, вспылил. — Допустим, — она поворачивается ко мне. — И что дальше? — Мне нравится зависать с тобой, принцесса. Я не могу предложить тебе большего, и ты теперь знаешь, почему, но ты мне всё равно дорога. Она тяжело вздыхает. — Ты такой придурок. — Знаю. Зои ещё какое-то время льёт на меня упрёки, и я хаваю каждый, потому что виноват перед ней и не хочу её терять. В общем, выговорившись, она успокаивается, и между нами снова расцветает мир, пусть и шаткий. И она, конечно, всё ещё злится, но мы по-прежнему друзья, и этого достаточно, потому что мне нужна Зои, мне нужен хоть кто-то, кто знает, чем дышу и почему задыхаюсь. — Классно выглядишь, кстати, — отмечаю её стройные ноги в чёрных колготках под короткой юбкой, крутую кожаную куртку оверсайз. Я стал чаще говорить ей комплименты после того разговора с Драко. Не знаю, работает ли, но в любом случае не вру. — Спасибо. Ты тоже. Смотрит мне в глаза, и я готов поспорить, что её сердечко в очередной раз пропускает удары. Жаль, не могу ответить тем же. Да, между нами снова мир. Договор подписан, стороны подняли белые флаги. Быстро отходим, хотя чувствую, что ей тошно от мысли, что я сплю с Драко, но это она ещё не в курсе, что с Гарри сплю тоже, и вообще что мы втроём ебёмся, ещё и режем друг друга. Эту хуйню унесу с собой в могилу. Наконец, появляется Зигги. Я даже выдыхаю, потому что быть наедине с Зои пока непросто — нам обоим нужно время, чтобы успокоиться. Принцесса суёт мне бабки, но я отталкиваю её руку — ещё денег у неё не брал, не дождётся. Мы двигаем в парк. Без проблем нахожу дилера на лавочке, прошу ребят подождать в стороне. Беру снега и спрашиваю, куда двинем. Зои говорит, что к ней домой — предки в командировке. Едем на такси, как блатные — она уговаривает. Ну да пофиг. Заскакиваем ещё в магазин, берём пару бутылок джина и пачку сока. Дом у неё, конечно, отвал башки. Я здесь давно не был. Два этажа, модерн, стены разноцветные, ковры дизайнерские, мебель модная, картины на стенах — вот это вот всё. Скидываем куртки в коридоре, заказываем пиццу, Зои включает музыку на проигрывателе (Placebo, кайф, мы совпадаем во вкусе почти всегда). Вмазываем по дороге на стеклянном журнальном столике. Зои довольно кладёт голову мне на плечо, ластится макушкой о мою щёку, и я наслаждаюсь запахом её духов, особенно ярких сейчас. Всё окей. Мы снова в норме. Это зыбкая, неустойчивая и наверняка недолговечная позиция, но я так рад, что принцесса всё ещё позволяет мне быть рядом. Пьём джин, запиваем соком. Играем в карты по приколу. Угашенные, болтливые, мало что понимаем и громко смеёмся, когда тупим. В дверь звонят, и мы все втроём дёргаемся на измене, а потом вспоминаем, что пиццу заказывали. Зои идёт открывать, а Зигги пихает меня в бок. — Хватит трепать ей нервы, чувак. Идите в спальню. Давно пора это решить уже. Хочешь, я свалю? — Не буду я с ней спать. — Почему? Она обалденная! У вас же так хорошо всё было когда-то. — Знаю. Зигги, мы это проходили уже. Где она, и где я? Глаза раскрой. — Её это не парит, придурок. Она так на тебя смотрит, будто одним взглядом сейчас разденет. — Меня это парит! Она не просто перепихона хочет, а встречаться. И куда мне с ней встречаться? Не собираюсь снова в это ввязываться. Я её не тяну. И предки её мне голову открутят, как только узнают, под кого девочка легла. Не нагнетай, ладно? И так тошно. Причина не только в Драко, на самом деле. Я и правда для Зои не пара — ещё в отношениях меня это сильно парило, я перед ней ковриком готов был расстелиться, она делала меня слабым, но хуже всего было осознание, что я никогда не смогу подарить ей комфорта, к которому она с детства привыкла. Мой максимум — стихи, цветы и свиданки. Теперь… теперь вообще всё в рот ебать как сложно. Тошно. Зои возвращается с пиццей, и Зигги тут же переключается на еду. — Боже, обожаю эту песню! — пьяно тянет принцесса, когда играет «I Know». Мне тоже нравится. Она делает громче. — I know, the past will catch you up as you run faster… — тихо подпеваю Брайану Молко, и Зои тут же тащит меня за руку с дивана. — Чего ты хочешь? — Потанцуй со мной. Я смеюсь. Сдаюсь ей в рабство. Такая хорошая, блин, почему я не с ней? Почему мы просто друзья? Почему мы расстались? Обнимаю её за талию, медленно качаю под музыку. Она красиво извивается в моих руках — такая гибкая, как кошка, плечи в чёрном облегающем боди острые и волосы такие, будто в них бабочки живут и вот-вот выпорхнут мне на лицо. Комната вокруг искрит и пульсирует. Прижимаю Зои к себе, немного смелею, скольжу ладонью вниз по её пояснице. Она улыбается. Наклоняется к моему уху и шепчет: — Я всё ещё люблю тебя, Джим. Ох, детка… ну зачем я тебе? Зигги и то более подходящий кандидат. Но наркота и наш шаткий мирный договор развязывают мне язык, и я говорю, пожалуй, самые непозволительные слова в сложившейся ситуации. — Я тебя тоже, Зои. — Поцелуй меня. Я даже не борюсь. Чёрт с тобой. Чёрт со мной. Чёрт со всем этим. Целую её — она вкусная, сладкая, как дюшес, и целуется хорошо, ничего не изменилось. Жаль, правда жаль.

Я не для неё, она не для меня.

Она запускает руки мне под футболку. Я отстраняюсь, качаю головой и беру её за тонкие запястья. — Нет, детка, мы не будем. Тебе не нужен такой, как я. — Какой? — она хмурится. — Такой, — морщусь, потому что знает она всё прекрасно, особенно вот теперь знает, и опять зачем-то раскручивает. — Ты достойна парня получше. Она злится. Поджимает губы, отступает на шаг назад. — Может, я сама буду решать, кто меня достоин, а кто — нет? Наступил на больную мозоль — предки ей мозг чайной ложкой колупают по любому поводу, и парней это тоже касается, и я этой фразой только сильнее её бешу, хотя так хочу успокоить пламя, безуспешно пытаюсь потушить пожар. — Я не то имел в виду. Ты очень классная, мне в кайф с тобой зависать, но я не смогу дать тебе того, чего ты заслуживаешь. Мы ведь обсуждали это. Почему опять возвращаемся? Чувствую себя попугаем, который бесконечно повторяет одно и то же. — Мне не нужны бабки, Джим, ты не видишь? — она взмахивает рукой, показывая на дом, и меня корёжит от этого. Девчонки совершенно не понимают, как всё работает: ни один нормальный пацан с улицы не будет за счёт своей девки жить, так только полные гондоны делают. Таких красавиц надо на свидания водить, цветы там дарить, цацки. Но дело даже не в этом — если надо, я бабки всегда находил на неё, но убедился: отношения не для меня, у меня под это ни сердце, ни мозги не заточены. В конце концов, я трахаюсь с двумя мужиками и люблю их, блин! Мне нравится Зои, и мы могли бы быть вместе, правда, это было кайфово, но точно не в этой вселенной. Песня переключается на «Protect Me From What I Want». Очень вовремя, блять. — Дело не в деньгах. Зои, ну нахрена ты снова заводишь эту шарманку? Я тебе не нужен, потому что я — одна большая проблема. — Я тоже проблема. — Нет. У тебя карьера, будущее, классная жизнь, а я тебе ничего хорошего не дам — одни нервы. — Хватит мне врать! Дело не в этом — дело в Драко! Ты подстелился под него, и… Я зажимаю ей рот ладонью. Бросаю короткий взгляд на Зигги — тот удивлённо таращится на нас с дивана. — Не смей. Даже. Заикаться. Поняла меня? Думаешь, ты теперь всё знаешь? Самая умная? Видишь меня насквозь? Ты нихрена не знаешь. — Эй, ребята, — вклинивается Зигги, — завязывайте ругаться. Я держу её и смотрю в глаза. Она сверлит во мне дыру. Отпускаю. — Ты придурок, Джим Кэрролл. Она откидывает назад свои красивые волосы, берёт со стола стакан с джином и осушает залпом. Морщится. Садится на диван, пихая Зигги бедром, и высыпает на стол кокс. Я тяжело вздыхаю. — Это много, Зои, на два подели. — Заткнись. Я сама решу, как мне надо. Режет пластиком дорогу. Скручивает двадцатку в трубочку. Я подхожу ближе и через стол хватаю её за руку. — Это много. Я же знаю твою дозу. — Ты мне не парень — нечего указывать, — выдёргивает запястье. — Это не значит, что мне всё равно. — В жопу себе своё неравнодушие засунь. Вечно строишь из себя героя, который всех спасает. Я тебе не принцесса в замке. Отвянь. Бешусь, хочу ещё ей высказать, но Зигги встаёт и тянет меня за руку. — Остынь, братан, пошли покурим. Вечно Зигги выступает в роли громоотвода. Выходим на задний двор. Чиркаю зажигалкой, затягиваюсь. — Зря ты так с ней, она тебя и правда любит. — Знаю. Прекрасно, блять, знаю! — Так и в чём проблема? Она ведь права. Лучше бы с Зои замутил, чем по психологу своему сохнуть! — И ты туда же? Не смей говорить о нём. Ты тоже нихера не знаешь! Никто нихрена не знает. Потому что я сам не могу рассказать. Честно? Хочу. Когда Драко впервые открыл Гарри даже малую часть правды о нашем первом поцелуе в Мэноре, его отпустило, ему полегчало, и я почувствовал то же самое пару дней назад, когда Зои догадалась, что мы трахаемся, но это лишь малая часть. Я голодный до большего. Так хочется этой тайной поделиться, вот только она не моя — не имею права распоряжаться. Зигги больше не трогает эту тему. Мы докуриваем и возвращаемся обратно. И когда я ещё не пересёк кухню, когда мы ещё не зашли в гостиную, Зигги замирает в проходе. Да так и стоит, как столб, леденея. Толкаю его и оглядываю комнату, на панике уже предполагая, что он мог там такого увидеть. Ох, блять, ТВОЮ ЖЕ МАТЬ! Подлетаю к Зои, хлопаю по щекам. Голова откинута на спинку дивана, руки раскинуты. И глаза широко раскрытые, стеклянные, прямо в потолок. Из носа кровь пузырится. Вся мокрая и липкая — повышенное потоотделение. Без сознания. Прикладываю два пальца к сонной артерии. — Джим, она чё… — Заткнись, блять, не мешай мне. Надавливаю ей на шею. Слабый, неровный пульс. И резко становится чаще. Сильно чаще. Раза в два, если не в три. Дерьмо, дерьмо… — Зои, детка, — беру её лицо в ладони, — детка, ты слышишь меня? Зои, СЛУШАЙ МЕНЯ, ТЫ ДОЛЖНА ОСТАВАТЬСЯ СО МНОЙ! Ноль реакции. Хуёво, как же хуёво. Думаю. Передоз коксом — это минут двадцать, может, тридцать, примерно пять из которых мы с Зигги проторчали на улице. Ещё у нас погрешность на два стакана джина, которые Зои выглушила, плюс голод, потому что к пицце она так и не притронулась, плюс её худоба, плюс наверняка ослабленное сердце от булимии. Боже, какое же говно… Как я так проебался, я же знаю это всё… — Джим… Поворачиваюсь на Зигги. Так и стоит в проходе — бледный, как мел. Почему люди в критических ситуациях вечно ведут себя так, будто их по голове ёбнули? — Хули ты стоишь? Звони в скорую! Девушка, шестнадцать лет, передоз кокаином в алкогольном опьянении, — даю ему инструкции, чтобы не тупил. А он всё стоит и пялился на Зои. — ЗИГГИ, ЕБАТЬ ТЕБЯ В РОТ, ЗВОНИ В СРАНУЮ СКОРУЮ, ПОКА Я НЕ УГАНДОШИЛ ТЕБЯ И КОПЫ НЕ НАШЛИ В ЭТОМ ЕБУЧЕМ ДОМЕ СРАЗУ ДВА ТРУПА! Наконец, его отпускает — вздрагивает от моего крика и трясущимися руками достаёт мобильник. — А какой адрес? Я зависаю. Улицу-то помню, а вот номер дома — нет. Я всегда находил его по памяти. Почему я не знаю адрес? Как вообще так вышло? Паникую и ору на Зигги в бешенстве. — Я тебе чё, ёбаная карта из «Даши-путешественницы»? Выйди и посмотри, что на доме написано! Он вылетает в коридор, входная дверь щёлкает. Я трясу Зои за плечи. — Детка, держись, слушай меня, слушай мой голос, милая, давай. Ну же, принцесса. Хочешь, будем снова встречаться? Хочешь? Пойдём завтра в рестик классный. И я куплю тебе целую коробку эклеров, твоих любимых, фисташковых, хочешь? Только будь со мной, хорошо? Ни-че-го.                   СУКА! Так. Скорая в Лондоне приезжает по такому запросу в хороший район (а это хороший район) минут за десять-пятнадцать. У нас есть шансы. Зои вдруг начинает дико трясти. Грудь содрогается, изо рта идёт рвота и пена. Да ёбаный ты нахуй! Валю её на диван, на бок, чтобы не захлебнулась. Кислый запах бьёт в нос, блевотина жёлто-серо-бурого цвета — грязная пена даже без кусочков еды. — Молодец, принцесса, всё хорошо, пусть выходит. Убираю волосы с её лица, крепко держу за плечи, пока бьётся в конвульсиях. Снова кладу два пальца на сонную артерию. Еле могу нащупать. Зигги влетает обратно в дом. — Ты вызвал? — поднимаю на него голову, он в шоке таращится то на меня, то на Зои. — ТЫ ВЫЗВАЛ ГРËБАНУЮ СКОРУЮ? — Д-да, д-да, вызвал, — заикается. — Тут же и копы будут, да? На передоз всегда копы едут. — Похуй на копов. Она отходит… Зои больше не тошнит и не трясёт. Она вообще не двигается. — Джим, сделай что-нибудь! — Я делаю, что могу! У тебя есть адреналин что ли? Или видишь его в этой комнате? — Чего? — Того! Нужны врачи со шприцами! Снова прикладываю пальцы к её шее. Я не чувствую её пульс. Я.             Не чувствую.                                           Её.                                                       Пульс. — Нож. Дай нож! Зигги уже лучше реагирует на мои команды: несётся в коридор, чтобы достать перо из своей куртки. Толкаю стол ногой, стягиваю Зои с дивана на пол, укладываю на спину. Зигги возвращается и вручает мне нож. Режу её боди, рву руками, потом вспарываю лифчик, чтобы дать ей дышать и облегчить себе задачу. Кладу ладони ей на грудь. — Прости, детка, так надо, надо тебя спасать. Нависаю сверху. Поехали. Считаю. Нужно быстро — сто раз в минуту. В колонках ебучий Брайан Молко орёт: «Don't go and leave me. And please don't drive me blind». Больше никогда не смогу слушать эту песню. Сто. Заново. Ещё раз. Ещё минута. Ещё сто. Зои не дышит. Она не возвращается. — Давай, детка, давай, милая, пожалуйста… — Джим, — Зигги кладёт руку мне на плечо, и я её стряхиваю. — ОТЪЕБИСЬ, НЕ МЕШАЙ МНЕ! — Джим, здесь сейчас копы будут! — Полотенце неси. Живо! Он чертыхается и летит на кухню. Снова возвращается. — Отпечатки стирай. Стаканы, бутылки, карты, дверные ручки. Говорю это и сбиваюсь со счёта. Чёрт. Продолжаю давить ей на грудь быстрыми движениями на автомате, пока Зигги делает, как я сказал. — Нож забери. Забирает. Уносит на кухню (надеюсь, и с него отпечатки стирает), возвращается с полотенцем в руке. Снова трясёт меня за плечо. — Джим, она всё, ты нихрена не сделаешь. Я игнорирую. — Пожалуйста, принцесса, вернись ко мне. Я тебя люблю. Ты меня слышишь? Я люблю тебя. Я так тебя люблю, милая… — Джим, да твою мать, братан, не заставляй меня тебя бить, — Зигги не унимается. — Сваливай отсюда. СВАЛИВАЙ, БЛЯТЬ, ПОКА КОПОВ НЕТ! — Спятил? Я тебя не оставлю! — Зигги, нас обоих закроют! Уёбывай отсюда! — Да не гони ты, я не уйду без тебя! Он тянет меня за плечи, и я снова сбиваюсь. Стряхиваю его руки. — СВАЛИ НАХУЙ! — НЕТ! ТЫ СО МНОЙ! — он стаскивает меня с Зои и поднимает на ноги силой. Я отбиваюсь. Хватает за плечи, разворачивает к себе и смотрит в глаза, пытаясь до меня докричаться. — ОНА МЕРТВА! МЕРТВА, КЭРРОЛЛ! Её больше нет, ты ничем не поможешь, только себя закопаешь! Слышим вой сирен где-то вдалеке. Ëбаный в рот. Смотрю на Зои. В её стеклянные карие глаза. На приоткрытый рот со следами рвоты. На кровь под носом. Девочка, что же ты наделала… — Братан, пожалуйста, надо двигать, — Зигги смотрит на меня с такой мольбой, что становится мерзко. Но он прав.

Она ушла.

Он хватает меня и тянет через кухню к задней двери. Полотенцем накрывает ручку, открывает, выводит нас и выбрасывает тряпку на крыльцо. Сирены становятся громче. Мы валим оттуда.                   Зои мертва.                               Я её не спас. Я позволил ей снюхать большую дозу под джином. Я знал, что у неё булимия, что она слабая. Я говорил ей, что она красивая. Я её поцеловал. И я её бросил, я ей отказал, хотя знал, что она меня любит, хотя я сам люблю её. Она на меня разозлилась — поэтому всё так вышло.

Это моя вина.

Зои никогда больше мне не улыбнётся.       Зои больше никогда меня не обнимет.             Зои больше никогда не скажет, какой я придурок.                   Зои никогда больше не будет есть эклеры. Почему я ей отказал? Почему я позволил ей снюхать столько снега? Почему я её не спас? Смерть такая тупая. Ты думаешь: если мы когда-нибудь встретимся, она будет яркой и особенной, как в кино. Что если умрёт кто-то из твоих близких, это будет так эпично, громко, со слезами, с истерикой, с полным зрительным залом. Думаешь, что к этому будут какие-то предпосылки, что сюжет будет вести тебя к этой смерти, что ты будешь бежать по больничному коридору к реанимации, как в замедленной съёмке, и картинно заламывать руки. А смерть тупая. Отец умер, когда просто ушёл на работу. Зои умерла, когда просто решила зависнуть и отвлечься. Люди умирают, когда просто садятся в свою тачку, просто идут гулять с собакой, просто переходят дорогу, просто сидят на лавочке, просто ложатся спать. Люди умирают, когда делают что-то в сотый, в тысячный раз. Так тупо. Может, я умру, когда просто пойду в школу. Или когда просто выйду на встречу с друзьями. Или вот так, как Зои, просто занюхну очередную дорожку. Мы с Зигги перестаём бежать только когда добираемся до ближайшей станции метро. Всё кажется, что у нас копы на хвосте, мы оба на лютой измене. Меня всего трясёт. Нельзя сейчас домой. Идём, куда глаза глядят. Садимся на лавочку в каком-то сквере и курим. В голове всё крутится песня Placebo. «Remain your funny valentine»… Какая же хуйня… Зачем я вышел из дома сегодня? Мы с Зигги шатаемся по улицам, пока не темнеет. Нас отпускает, наконец. Расходимся. Не помню, как добираюсь до Гриммо. Закрываю за собой дверь — парни дома, они никуда не поехали. Захожу в гостиную. Гарри работает, Драко читает книгу. У них всё нормально. Они даже не знают, что где-то там, на другом конце Лондона сегодня умерла моя подруга. Девчонка, с которой я целовался за несколько минут до того, как её сердце остановилось. Драко поворачивается и окидывает меня взглядом с головы до ног. Чувствует. Толкает Гарри локтем, и он разворачивается ко мне тоже. А я такой убитый. Стою и смотрю в пол. — Солнышко, что случилось? Закрываю глаза. Так хочу им рассказать, но не могу даже рта открыть. Выдыхаю. Нихуя не хочу. Говорить, объяснять, стоять, лежать, дышать — вообще ни-ху-я. — Ничего. Просто дерьмовый день, зря я пошёл. Не лезь мне в голову только, ладно? Чувствую, как щекочет в солнечном сплетении: Драко тянется ко мне, чтобы прощупать, узнать. Мысли так не прочитает (он не в голове, как я и попросил), но эмоции почувствует. — Блять… — Драко вздыхает, и щекотка из моей груди пропадает. Он нашёл всё, что хотел. Он знает, что я держал смерть на руках сегодня. Не знает, чью. Не знает, почему. Просто знает, что я её видел и трогал — она у меня в груди, присосалась ко мне чёрной скользкой пиявкой и пьёт жизненные соки, как бы говоря: «Ты следующий, сука». — Кто? — спрашивает тут же. Гарри хмурится. Переводит взгляд с меня на Драко. Мне глаза щиплет. В горле рвёт. Но надо сказать как-то. Он ведь знал её. Она ведь была здесь, на Гриммо… буквально в этом месяце… — Зои. Драко белеет. И глаза у него белеют. Даже зрачки. Он всё понимает. Он не знает, как она умерла, но ему хватает просто знать: я держал мёртвую Зои на руках. Он знает, что я люблю Зои.

Любил.

— Солнышко… — Не хочу, — мотаю головой, чтобы отъебался. — Ничего не хочу. Я к себе пойду, ладно? Выхожу из гостиной, захожу за угол и прислоняюсь спиной к стене. Выдохнуть. Да, просто выдохнуть. Медленно стекаю вниз, на пол. — Кто такая Зои? Это Гарри спрашивает. А Драко молчит, подбирая слова, потому что знает — я не ушел, я здесь, за стенкой, и я слышу их. — Одноклассница Джима. — Что с ней? — Поругались. Не бери в голову. Спасибо. Спасибо, что врёшь, что не озвучиваешь большего. — Может, мне поговорить с ним? — предлагает Гарри. — Нет, не нужно. Он справится. — Он не выглядит так, будто справится. Что случилось? — Жизнь случилась — это всё, что знаю. Не трогай его, он не расскажет нам ничего. Сижу так ещё какое-то время. Потом на негнущихся ногах поднимаюсь в свою комнату, закрываю дверь, ложусь на пол, затыкаю себе рот кулаком и ору.             Жизнь случилась. 27.02.13 В школе говорят, что Зои умерла. Нас всех собрали в актовом зале и прочитали двухчасовую лекцию о вреде наркотиков. Кажется, директор Белл смотрел прямо на меня. Может, я просто до сих пор на измене. Может, он и правда смотрел. Не знаю. Жалею, что так и не познакомил Зои с Гарри. Они бы поладили. Она бы понравилась Гарри. И ей Гарри нравился даже издалека. Мы с парнями из-за этого не идём на концерт The Pretty Reckless. Гарри подарил мне билеты на Новый год, и он должен состояться сегодня, но я не могу выйти из комнаты, и Драко просит Гарри не лезть ко мне. 28.02.13 Сегодня были похороны. Вместо уроков — нас всех отпускают, даже на одном автобусе из Тринити весь класс везут на кладбище. Я не говорю ни Гарри, ни Драко об этом. Мы с Зигги стоим и смотрим, как Зои хоронят. Нам всё кажется, будто все знают. Они знают, что это я её убил. Смотрю на неё, и она такая красивая. Пусть и бледная, и какая-то совсем уж худая, но всё равно такая красивая в своём небесно-голубом платье с длинными рукавами. Родители её плачут. Мы с Зигги тоже плачем. Да, я плачу. Вот странно, да? Когда отец умер, не плакал. А Зои… боже, мне так жаль. Вот только на самом никто не в курсе, что это я её убил. Драко не трогает это в моей памяти, за что спасибо, конечно, но всё равно тошно, когда он закрывается со мной в комнате и пытается помочь.             Помочь.                   Как будто хоть что-то мне ещё может помочь. — Солнышко, давай поговорим? — Нет. Нет, никаких разговоров, не хочу. — Расскажи хотя бы, как это случилось. — Нет. И не смей лезть ко мне в мозги и вытаскивать! Это не твоё дело! Она умерла и всё! Ясно тебе? ВСË! — Джим, нужно проговаривать. Ты должен кому-то рассказать о том, что случилось с Зои. Как именно… — НЕ ПРОИЗНОСИ ЕË ИМЯ! НЕ ПРОИЗНОСИ ЕГО НИКОГДА ПРИ МНЕ! Я ДОЛЖЕН БЫЛ БЫТЬ С НЕЙ! ЕСЛИ БЫ Я НЕ УЗНАЛ ТЕБЯ, ЕСЛИ БЫ ТЫ НЕ ПОЯВИЛСЯ, Я БЫЛ БЫ С НЕЙ, И ОНА БЫ НЕ УМЕРЛА! Набрасываюсь на него с кулаками. Ору, бью по груди, по плечам, и он заламывает мне руки. Из меня фонтаном рвутся слёзы. Ловлю чёрные пятна какие-то, внутри всё разрывается. Драко меня обнимает, усаживает на пол, гладит по волосам, целует в лоб, прижимает к себе. — Я знаю, солнышко. Я знаю. Вини меня. Пусть я виноват, хорошо? Конечно, я не могу его винить. Это на мне. Смерть её на мне. Рыдаю в его тёплых руках, пока он качает меня и сам едва не плачет, потому что чувствует всё, что я чувствую, и нам обоим больно, и мы не знаем, от чего больше. Наверное, от того, что мы вообще можем вот так подключаться друг к другу. Я бы хотел, чтобы он никогда не надевал на себя мою тошноту. Сидим так долго, пока я не перестаю реветь. Тогда он спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? — Мёртвым. Все вокруг умирают, и я умер тоже. — Так бывает, солнышко. Так бывает. Да, я знаю. И он знает это как никто другой.                   Жизнь случается. После этого у нас в доме очень тихо. Я знаю, что Драко так и не сказал ничего Гарри про Зои. И всё-таки он убеждает его не трогать меня. Лежу ночью на полу, пишу это и думаю. Что если бы я был нормальным? Что если бы в моей жизни не появился Драко? Что если бы отец не умер? Что если бы Гарри не забрал меня к себе? Мы могли бы быть вместе с Зои. Мы бы не поругались. И она была бы жива. Зои была бы жива. Зои не лежала бы сейчас в земле, в гробу, такая красивая и молодая, но ТАКАЯ ДУРА!             Принцесса… Впрочем, какая разница. Я этого уже никогда не узнаю. Просто надеюсь, ей будет там хорошо. Надеюсь, она на меня не сердится. Она ведь наверняка теперь видит оттуда, в чём причина, почему я не мог быть с ней. Я в порядке.             Я в порядке.                               Но я так себя ненавижу.

март 2013

02.03.13 Гарри уезжает к Рону — у рыжего вчера днюха была, мы отмечали у Уизли дома, но сегодня парни хотят вдвоём посидеть в баре, и я не против, конечно. Тем более, что Гарри больше не боится оставлять меня одного. Радуюсь, что они всё-таки мне доверяют. Ну, Гарри в особенности. Он переживает до сих пор, что чернокнижники ещё могут объявиться, а потому каждый раз нервничает, когда выхожу из дома один, но Драко его успокаивает, мол, я могу за себя постоять. Это, конечно, так, но настоящая причина в другом: Драко просто знает, что мне нужна свобода и время в одиночестве, особенно сейчас, когда смерть Зои просыпается и засыпает вместе со мной каждый день, иначе начну сходить с ума и вот там уже точно влезу в неприятности. Решаю прогуляться. Сначала просто брожу по району с наушниками в ушах, а потом сажусь на автобус и еду в неизвестном направлении. Мне нравится смотреть на пассажиров, собирать их истории, внешность, поведенческие особенности. Гляжу в окно — за стеклом закат краснеет, зефирные облака ползут пушистыми пятнами. Выхожу на случайной станции. Потом уже понимаю, что нифига не на случайной. Даже не обращаю внимания, куда ведут меня ноги. Чисто по привычке, доведённой до автоматизма — такого же, как когда я из дома раньше добирался до школы: один и тот же маршрут, в котором ты можешь полностью выключить голову, ведь кроссовки сами знают, куда двигать, до каждого камушка, до каждой ямы на дороге, до каждого фонаря, дерева, куста, поворота. Сижу на качелях во дворе рядом с домом Драко. Подниматься не собираюсь — просто здесь спокойно. Я часто зависал тут раньше, особенно когда мы расходились: смотрел в его окна, курил и убивался. Но сегодня не так. Сегодня я впервые сижу здесь, слегка отталкиваясь пятками от земли, с ощущением полного умиротворения. После смерти Зои я как будто стал ещё больше ценить жизнь, хотя и без того влюбился в неё, когда Драко и Гарри забрали меня в свою тихую гавань. И пусть жизнь всё ещё карусель из дерьма, боли и чужих смертей, есть хоть что-то, одна-единственная вещь, что держит меня на плаву и не даёт погрузиться с головой в грязное вонючее болото.             У нас всё хорошо. У всех троих. Пишу дневник. Слушаю музыку. Курю. Посижу здесь ещё немного, потом двину домой — Гарри как раз вернётся наверняка. Так люблю их. Обоих. Загорается окно на кухне. Улыбаюсь, выдыхаю дым в небо. И вдруг понимаю, чей силуэт вижу в окне. Это не Драко.

Это Гарри.

Он без рубашки — в одних брюках. Берёт что-то с подоконника. Когда закуривает, понимаю — то были сигареты. Поворачивается спиной к окну и что-то говорит, судя по жестикуляции. Мне остаётся только хмуриться и непонимающе смотреть на его силуэт. Мерещится или реально Гарри сейчас стоит у Драко на кухне полураздетый? Он ведь с Роном должен быть. Рано делать выводы. Рано. Драко всегда говорит: «Не фантазируй, доверяй только фактам». Но разве можно убедить свой мозг не думать? Мысли уже несутся галопом в сторону пропасти. Ладно, допустим, я могу понять, что он делает у Драко дома — тут ничего особенного, даже сам Драко мне говорил, что Гарри имеет привычку заскакивать к нему, чтобы поговорить наедине или окунуться в глаза. Это нормально, я понимаю, потому что ломка по магии его глаз слишком сильная, чтобы сопротивляться. Хотя и противно от того, что Гарри мне спиздел о своих посиделках с Роном. Но почему он без рубашки? Большой вопрос. Я спрошу, обязательно спрошу. Не фантазировать. Не делать поспешных выводов. Просто спросить словами через рот. В окне появляется второй силуэт. Драко. Он подходит к Гарри, забирает у него сигарету и, блять, целует. Тушит окурок в пепельнице и тянет от стекла. Они пропадают. Свет гаснет. В груди у меня всё сжимается. Не фантазировать. Не делать поспешных выводов. Они целуются и при мне, я сам это поощряю, в этом нет ничего особенного. Правда же? Мы все втроём давно уже связаны слишком крепко, чтобы я мог простить им и погружения, и поцелуи. В конце концов, я люблю, когда они трахаются. При мне. Со мной. Когда это на троих. Сейчас… странно. Захожу в подъезд. Ступеньки, лифт, снова ступеньки. Тринадцатый этаж, несколько шагов, зелёная дверь, 165. Вытаскиваю наушники и кидаю в карман. Останавливаюсь. Заношу руку, чтобы постучать, да так и замираю. Странное ощущение: стоять под дверью человека, за которого ты готов умереть, и слушать громкие стоны по другую сторону. Так ощущается песня, которая тебе раньше нравилась, а потом ты поставил её на будильник, и теперь у тебя дёргается глаз, и термиты ползают под кожей и кусаются каждый раз, когда её слышишь. Молча выхожу из его подъезда. Стою во дворе. Не понимаю нихрена. Осознание меня пока не догнало. Они трахаются.             Они трахаются без меня. Драко бы спросил: «Как тебе в этом?». А я не понимаю, как мне в этом. Что я чувствую? Что я ДОЛЖЕН чувствовать? С одной стороны, не удивляюсь и как будто даже не расстроен. Мы ведь с Драко баловались без Гарри, так почему им нельзя делать то же самое без меня? Можно, конечно. Или… а можно ли было нам делать то, что мы делали вдвоём? Но у меня слишком много вопросов. Это первый их секс без меня или нет? Кого из них я ревную больше? Или ревную сам факт того, что они не со мной? Только убеждаю себя.             Не фантазировать.             Не делать поспешных выводов.             Просто спросить.             Словами.             Через рот. Мы должны об этом поговорить. Они должны мне объяснить. Наверняка объяснят. Если это у них впервые, то Драко всё скажет в открытую уже на днях. Стою во дворе. Тошнит немного. Звоню Зигги. — Привет. Ты где? — Ты вовремя. Мы с Кевином и Нилом хотим погонять на байках. Подвалишь к нам? Нил и Кевин закончили Тринити три года назад. Они классные пацаны, хотя мы редко общаемся — это кенты Зигги, не мои. Соглашаюсь, потому что домой не хочу. Прыгаю в метро и еду до Ричмонда — на станции уже ждут пацаны. Зигги тихий, поникший до сих пор. Мы почти не говорили с ним последние дни, хотя и двигались везде по школе вместе, но между нами как будто всё время стоит призрак Зои. Нам её не хватает. Нам обоим больно без неё. Зигги прыгает на заднее к Кевину. Нил протягивает мне шлем, и я сажусь с ним. Едем кататься. Нил отлично водит, мне с ним спокойно, да и ветер приятно треплет куртку, как будто выдувает из меня все мысли. Пересекаем Туикнем, мчим по Чертси-роуд, потом по Лондон-роуд. Тормозим у магазина, кидаем по пиву, курим. Хорошо с ними. Зигги травит байки по привычке, чтобы разрядить обстановку, мы все смеёмся, и я даже забываю на время, что меня так взъебало. Тусуемся ещё немного на улицах, потом снова прыгаем по мотоциклам. Нил дубасит на Ричмонд-роуд, и я думаю даже, что мы вполне можем сейчас разъебаться, потому что скорость дикая, а Нил немного псих, но всё-таки он шикарно управляется со своей Хондой, и я ему доверяю, хотя где-то на границе сознания ловлю мысль, что не против оказаться размазанным по асфальту. Близится мост Ричмонд. Я откидываю крышку на шлеме и хлопаю Нила по рёбрам. Кричу, чтобы он сбросил скорость и держал ближе к краю. Он сначала не понимает, а потом громко смеётся и всё-таки сбавляет — едет медленно. На мосту заезжает уже на самый тротуар. Я подтягиваюсь, держась руками за плечи Нила, встаю на сидение. Нам сигналят все, кому не лень. Прыгаю. Парапет здесь узкий, но и лететь в реку если что невысоко совсем — не разобьёшься вдребезги. Ловлю найками бетон и бегу по нему по инерции, чуть шатаясь. Нил выворачивает с тротуара обратно на дорогу, а я замедляюсь, широко раскидывая руки, чтобы не грохнуться в воду. Перехожу на шаг, опускаю руки и глубоко дышу ещё холодным мартовским воздухом. Снимаю шлем, несу его подмышкой. Смотрю на Темзу, ловлю ветер пальцами. Закуриваю и иду дальше. Всё ведь так хорошо было. Пока Зои не умерла. Пока я не услышал стонов за дверью Драко сегодня. Так хорошо было… Прохожу до самого конца моста — спрыгиваю на плитку. Ко мне тут же подлетает Зигги и лупит по затылку. — Ты совсем охуел, Кэрролл? — А говорят, что я псих, — Нил подходит к нам и протягивает мне ладонь для рукопожатия. — Это было красиво. — Поощрять такое — в твоём духе, Нил, — фыркает Кевин. Парни оставили мотоциклы неподалёку от моста, у яхт-клуба, и сразу рванули сюда — видимо, проверить, что я не свалился в Темзу. Но я доверяю своим ногам — они со мной столько раз бегали и от копов, и от джанков, столько раз прыгали по парапетам, крышам и стенам, что глупо было бы свалиться в какую-то там реку. Да и если бы упал… какая нахуй разница? Нил и Кевин ничего не знают. Понятия не имеют, почему Зигги так на меня смотрит, будто сейчас глаза выцарапает, потому что он наверняка успел подумать, что я сейчас разъебусь о Темзу, и он ещё и меня потеряет, что уйду следом за Зои. А я… и не против был бы. Зигги кроет меня матом, пока мы курим у моста. Я опираюсь локтями на парапет, смотрю на бело-золотые огни города в темноте и думаю, что жизнь была бы куда приятнее, если бы в ней не возникало вопросов, ответы на которые тебе никто не даёт. Почему умирают твои друзья? Почему любимые люди от тебя что-то скрывают? Почему ты не понимаешь иногда, что вообще чувствуешь? Почему порой кажется, что прыгнуть с мотоцикла в реку — не такая уж плохая идея? Скоро мы снова возвращаемся к байкам. Катаемся с час по Лондону, шлифуем пивом и хот-догами на заправке и только потом уже собираемся по домам. Прощаемся с Зигги и Кевином — им в другую сторону. Нил довозит меня до Гриммо. Когда тормозим перед крыльцом, вижу горящий в окнах свет — Гарри уже вернулся. Нил снимает шлем и смотрит на дом, когда я отдаю ему свой. — Джим, можно вопрос? — Валяй. — Правду говорят, что ты с двумя папиками живёшь? — Вроде того, — пожимаю плечами. — Один опекун мой, второй — психолог. Они классные. Он смотрит на меня с прищуром. Этот рыжий напоминает порой демона какого — очень он странный, колючий, весь в шрамах и вечно со свежими ссадинами. Вообще непонятно, почему с Зигги общается — такому бы вертеть наркокартелем или чем-то вроде того. Думаю, он бы понравился Гарри. Догадываюсь, о чём Нил на самом деле хочет спросить. — Тебе интересно, трахаюсь ли я с ними? — Хуйня, да? — Нет, почему, — бросаю короткий взгляд на окна. — Трахаюсь. И что дальше? Нил молча смотрит на меня какое-то время. Потом поджимает губы, крутит свой шлем в руках. — Совет дам: не привязывайся сильно. Рано или поздно кто-то уйдёт: или ты, или кто-то из них. Если ты, то хер они тебя отпустят — окажешься в западне. Если кто-то из них, тебя размажет по асфальту, и в следующий раз ты уже в Темзу по-настоящему прыгнешь. Смотрю на него волком. Он усмехается. — Что? Думаешь, я не догадался, на какой хрен ты сегодня это исполнил? Тебе хуёво. Причина очевидна. Нихуя не очевидна. Он думает, это из-за парней? Ладно, может, отчасти. Но есть ещё Зои, в смысле, то, что её нет как раз. И вообще всё сложно, пиздец как сложно, и во мне слишком много эмоций, чтобы уместить их в слова и причины. — Тебя это не касается, мы даже не друзья. — Друзья часто не видят дальше собственного носа — предпочитают думать, что с тобой всё хорошо, потому что так живётся спокойнее, в чувстве вины купаться не приходится. А я тебе не друг. И я вижу: тебе пизда, Кэрролл. Так что… — А если я давно привязался? — перебиваю его. Почему вообще продолжаю говорить с ним об этом? Не его собачье дело. Нил смотрит куда-то в асфальт. Долго. Потом пожимает плечами. — Тогда приятного плавания в Темзе. Если будет некуда пойти, звони. Я хочу спросить, с какого хера мне вдруг будет некуда пойти, но он быстро надевает шлем, садится на байк, заводит мотор и срывается с места, салютуя мне рукой. Придурок. Выкуриваю на крыльце ещё сигарету, чтобы успокоиться. По привычке закидываю на язык жвачку и захожу в дом. Стоит только двери за моей спиной хлопнуть, как в коридоре появляется Гарри. Уже в домашней одежде — видно, давно вернулся. Зрачки у него расширенные. Отвожу взгляд. Не могу смотреть. — Где ты был? — спрашивает. — А ты? — тут же слетает с языка. Всё-таки смотрю на него. Гарри хмурится. — В каком смысле? — ТЫ. Где ТЫ был? Он вдруг тушуется, как будто это не он собирался меня отчитывать за позднее появление — мы ролями поменялись. — С Роном в баре, я же говорил. — Ясно. Ты был с Роном. Я гулял. Такая хуйня, без подробностей. И всех устраивает, да? Не дожидаясь ответа, поднимаюсь к себе. Потряхивает. Не делать поспешных выводов. Не фантазировать. Драко расскажет. Нужно просто немного подождать — он расскажет, почему решил переспать с Гарри и как оно вообще. Или я сам спрошу. Вот прямо завтра и спрошу. 03.03.13 Я не успеваю спросить. Это хороший день. Был. Когда Гарри будит меня солнечным светом по глазам, когда целует меня в шею, когда я дышу его запахом, когда его глаза блестят, а магия льётся по коже, и я хочу её вылизать. Когда Гарри везёт меня кататься по городу, когда мы едим вафли с кленовым сиропом в милой кафешке, когда я улыбаюсь официантке, когда мы кормим уток в парке, когда мы покупаем ебучую, супер-крутую стереосистему с огромными колонками (и почему раньше этого не сделали), везём её домой и устанавливаем в гостиной. И хоть в голове у меня постоянно крутятся одни и те же вопросы («Что я вчера видел и слышал? Как они могут мне это объяснить?»), не решаюсь задать их Гарри, потому что он весь светится, горит, любит меня, хочет осыпать меня искрами своей благодати, и это искренне.       Поэтому это хороший день.                         Был. Пока не приходит Драко. Мы с Гарри в гостиной поём нашу песню, динамики новой стереосистемы орут на весь дом, поэтому не слышу и даже не чувствую, как он заходит. Только когда Гарри протягивает руку куда-то в сторону выхода из комнаты, я поворачиваюсь. И всё понимаю. Гарри поёт ему строчки НАШЕЙ С НИМ песни. А Драко шепчет ему: «Я люблю тебя». И малахитовые глаза загораются в ответ тем же чувством.             Это другое «я люблю тебя». Это не то же самое «я люблю тебя», которое говорил мне Гарри на крыльце, желая укрыть от мира под своими размашистыми крыльями. Это не то же самое «люблю тебя», которое бросил мне Драко на кухне. Это «я люблю тебя», которое говорят за закрытой дверью только для одного человека. Это «я люблю тебя», от которого задыхаются, от которого умирают и перерождаются, с которым уходят на войну и с которым с неё возвращаются. И я понимаю, что они говорили его друг другу уже не раз. Без меня. Когда трахались без меня. Они любят друг друга. Не так, как меня. И ответ, что я видел и слышал вчера ночью, кажется теперь таким очевидным. Осознание меня догоняет и бьёт прямо в солнечное сплетение кувалдой. Я для них всё ещё ребёнок. Малолетка с грязным прошлым, которого хочется до зубного скрежета, с которым прикольно поебаться, но у которого нет будущего. Во мне нет глубокого смысла, за мной не стоит общее большее прошлое. Просто пацан из подворотни. Красивая птичка в клетке, которую накрывают на ночь покрывалом, чтобы не орала. Третий лишний. Чувствую себя грязным, разрушенным, по уши в дерьме. Первый порыв — кинуться на Драко и расцарапать ему ебало (привычка), но Гарри меня хватает и валит на пол, и я рыдаю под его телом, и оно меня жжёт раскалённым металлом, и он клеймит меня руками, и я хочу умереть в них. Его руки… мои, МОИ БЛЯТЬ, РУКИ, КОТОРЫЕ КАСАЛИСЬ ДРАКО! Прошу отпустить. Молю объяснить. И они меня добивают, когда говорят, что с самого начала любили друг друга, даже когда меня ещё в этом уравнении на троих не было.       Я переменная.       Они постоянные. Драко меня предал. Гарри меня предал. А я скулю, потому что не знаю, кто из них сделал мне больнее, потому что они мой космос, моя галактика Млечный Путь, мой дом, моя лодка, и лодка эта разбилась о быт, убила меня молодым. И мне больно от всего и сразу:             от того, что они друг друга любят,             от того, что они трахаются без меня,             от того, что они от меня это скрывали,             от того, что они меня предали,             от того, что я им не нужен,             от того, что я мог бы быть нормальным подростком, нормально любить, встречаться с Зои, а Зои умерла, а эти двое меня наёбывали, пользовались мной, и я уже ничего не могу исправить и даже поговорить об этом ни с кем не могу! Я не ищу причин. Я знаю, что всё бывает, жизнь случается, дерьмо случается, и со мной оно случается часто, я привык. Только гниль в моих лёгких непривычна, пуля в моём виске непривычна, и я мёртвый это пишу — я дрянь, я грязь, я хочу упасть им в ноги и целовать каждый палец, умоляя, чтобы это не было правдой. Гарри боится, что я убью Драко. Придурок. Любимый мой придурок, да неужели он видит меня до такой степени швалью, что может допустить, будто я подниму руку на Бога! Я сбегаю. Сбегаю, как трус. Сбегаю, чтобы оставить им это их «люблю». Сбегаю, чтобы не быть больше ни секунды третьим лишним в их сверкающем замке, где мне нет места. Я ненавижу их обоих. Я ненавижу Гарри за то, что он ворвался в меня, поднебесный, сверкающий, тёплый, приютил меня, качал на своих руках, целовал, надежду в меня вселил, а потом забрал, всё забрал, он хуже Смерти с косой, он хуже Трикстера, что дурманит людям головы, он привязал меня к себе, приручил, как щенка, и выбросил, променял на человека, которого я люблю так, что не могу дышать. Я ненавижу Драко за то, что он держал меня над пропастью и не давал упасть в неё даже тогда, когда я об этом сам молил, он чертил между нами линии, держал нас обоих на цепи, но стоило лишь этому необъятному Солнцу появиться на горизонте, как он поплыл и готов был сделать что угодно, лишь бы угодить ему, лишь бы исполнить его желания, даже если желания эти были греховными, даже если они касались меня. Мы с ними поле бирюзовое делили поровну, а они меня кинули. Я ненавижу их. Потому что так сильно, до дрожи под кожей, до пролитых на обочину глупой моей жизни слёз их люблю.       Бабочки в моём животе мёртвые.       И я не могу их оттуда вытрусить. Бегу по дороге, ныряю в узкий проход меж домов и несусь куда-то, куда ведут меня ноги и слёзы, куда ведёт меня битое в крошево сердце, где меня никто не любит и не ждёт, где мне нет места, где я смогу вырыть себе яму, лечь в неё и сдохнуть, чтобы подарить им любовь, которую они оба заслуживают — любовь без меня. Бегу так долго, что ноги горят и щёки пылают, пока не торможу на остановке и не прыгаю в первый попавшийся автобус. Надеваю на голову капюшон куртки, которую успел стянуть с вешалки перед выходом, и сажусь на самые последние места, чтобы прислониться к оконному стеклу и разрыдаться. Сквозь пелену перед глазами достаю из кармана телефон и вырубаю его нахуй, чтобы не названивали и не отследили. Еду до конечной, пока водитель не прикрикивает на меня, выгоняя из автобуса. Выхожу чёрт знает где. Вытираю сопли и слёзы рукавом куртки. Хлопаю себя по карманам. Во внутреннем — шапка, ручка и этот дневник с шариковой черной ручкой. Ну, дневник, говорю тоже — тетрадь, которую я складываю вдвое и везде с собой таскаю. Ещё двадцать евро, плеер, мобильник, ключ от дома, пачка сигарет, зажигалка и два чупа-чупса.

Два. Не три. Сука. Два.

Иду вдоль дороги, пока не ловлю случайную попутку. Двое парней и девчонка едут за город и спрашивают, куда мне. Я говорю, что неважно, лишь бы подальше. Они молодые, они меня понимают, а потому ничего больше не спрашивают. Они поют весёлые песни, суют мне в руки бутылку воды и приготовленные дома сэндвичи, и я смотрю на этих ребят, счастливых — жизнь надо мной насмехается. Не хочу ни о чём думать, но думаю. О Драко. О Гарри. О них обоих. О Зои. Теперь мне всё ясно. Всё кажется таким очевидным. Почему Драко сначала сам предложил играть, а потом в процессе передумал и пытался всё закончить. Почему так часто менялось его настроение. Почему он так сильно ревновал. Почему Гарри так часто задерживался на работе. Почему он так легко соглашался идти туда, куда Драко вёл его. Они были вместе всё это время. Они любили друг друга. Да, они любили и меня по-своему, но я был лишь приятным дополнением. Я много думаю, и чем больше думаю, тем больше понимаю. Я злюсь на них не за то, что они друг друг друга любят. Я злюсь на них за то, что они скрыли это от меня, посчитали меня недостойным и лишним. Я бы принял это! Я был бы счастлив, что они любят, если бы они впустили меня в то, что у них было на двоих, если бы позволили мне стать частью своего мира. И — самое хуёвое — не знаю, кого из них люблю сильнее: если бы пришлось выбирать, я бы не смог. Оказалось, это не мы играли с Гарри. Это Гарри и Драко играли со мной. Ребята высаживают меня в каком-то посёлке, которому я даже не знаю названия. Иду по улицам. Смеркается. Всё темнее становится, прямо как на душе. Спрашиваю у какой-то милой женщины, где здесь вокзал. Тащусь туда, по дороге засовываю в уши наушники и прошу плеер отдать мне случайный трек. Я часто так делаю. Доверяюсь плейлисту, и она непременно приходит — песня, которая отныне и всегда с самой первой ноты будет откидывать в то время, когда её слушал. И каждый раз она будет заставлять испытывать одни и те же эмоции, стоит даже самым первым нотам вылиться в уши. И в такие моменты то ли песня соответствует тебе, то ли ты соответствуешь песне. Нервы. «Вороны». Иногда кажется, что это волшебный плеер — он излагает пророчества. Когда она играет в первый раз, меня разъёбывает, потому что я понимаю: вот это теперь саундтрек моей смерти, моей любви, моего дважды за один день разбитого сердца. Эти полосы чёрно-белые. Я нашёл любовь, но потерял в неё веру. Она жива, и она ещё дышит, И я чувствую: она меня тоже ищет. Нет, не ищет. Моя любовь меня не ищет. Та единственная в моей жизни любовь, что могла быть нормальной и здоровой, лежит в гробу под слоем земли. А другая моя любовь — убийственная, токсичная и едкая — растворяется в воспоминаниях о доме на Гриммо — там, где я её оставил. Моя любовь не ведёт меня больше по этажам. Моя любовь любит другого, а мне остаются только вещества. Моя любовь лежит в пакетах, в зиплоках и конвертах.             Прости меня, любовь моя. Одного только не пойму: «Это для тебя про меня или про Гарри?» Я не знаю, ёбаный в рот, я вообще без понятия. Я следую голосу Жени и убеждаю себя, что мне не страшно. Пока жду какой-нибудь поезд, смотрю, как разлетаются голуби на перроне. Потом перевожу взгляд на свои руки. «Лапки» Давлюсь криком, в кровь кусая губы. Подъезжает электричка — ныряю в вагон зайцем. Сажусь на пустое место и смотрю, как за окном в темноте опустившейся ночи плывут мимо фонари, дома, деревья, и как растекаются под колёсами рельсы. Русская музыка ведёт меня в Ад. Драко мне её открыл. Драко. Смакую его имя на языке, пока бегло пишу эти заметки в поезде, и снова глотаю слёзы, потому что я слабый, ничтожество, разочарование и дрянь. Мне плохо. От меня отрывают кусок за куском, из груди откуда-то рвётся что-то живое. Эмбрион, зревший в сердце, хотел бы родиться, а теперь я его выблевал на асфальт кровью и гноем, и вот он лежит и смотрит на меня — еле дышит. И что мне делать? Оставить его здесь или наступить, чтобы добить, чтобы несформированные внутренние органы с хлюпаньем и красными брызгами раздавить под кроссовком? Нахожу себя в какой-то подворотне. Не помню, как здесь оказался. Сижу прямо на асфальте, прислонившись спиной к стене. Дождь поливает. Пусть он хоронит мои крики и смывает мои слёзы. Сворачиваюсь в комок на земле, дрожу, пытаюсь разорвать себе кулаком рот и кричу в костяшки. Лежу в этом переулке под холодными каплями и молюсь, что сдохну от разбитого сердца. Так ощущается, когда тебе шестнадцать и ты никому не нужен. Не нужны заменители этого мира. Есть болезнь, от которой нет лекарства. Что если бы я никогда не встретил ни Драко, ни Гарри? Спасло бы это меня? Или погубило в одной из вот таких подворотен? Всё честно, мы друг другу не обязаны. Но, я чувствую себя разбитым и грязным. Не знаю, сколько так лежу. Меня трясёт от холода, зубы стучат, и я встаю, иду по улице и ищу кого-нибудь, кто меня или спасёт, или убьёт. Без разницы. Перо под рёбра звучит неплохо. Ночевать на улице небезопасно — это знают все. Я имею в виду открытую улицу. Скамейка в парке, одиночество под мостом — это всё романтика. Слишком много рисков: холод, непогода, полное отсутствие защиты (от полиции, от других бездомных, от психов с ножами, от бродячих собак — от чего угодно). Поле. В поле спят только те, кто стал бездомным вчера или на одну ночь. Я делал так всего пару раз, и это плохой вариант в данном случае. Настоящие бездомные в поле не спят, а я теперь настоящий, неподдельный. У меня нет дома больше. Мы всегда знаем, где найти друг друга. Любой приличный человек, заблудившись в городе, скорей всего выйдет к центру, так или иначе. Любой отброс же найдёт других отбросов. Бездомные, наркоманы, шлюхи — мы все словно обладаем коллективным сознанием. Как муравьи, стекаемся в свою колонию, разрастаемся, множимся в муравейнике, пока не придёт суровый ботинок закона и не раскидает наши постройки. Тогда мы расползаемся и пересобираемся снова в другом месте. Так что мне даже не требуется большого количества усилий, чтобы найти, где переночевать — первый попавшийся бомж указывает дорогу. Его зовут Фил. Ему почти сорок, и он прикольный. С ним лохматая дворняга с добрыми глазами, и зовут её смешно — Чипса. Он говорит, что я в Уитстабле — далековато от Лондона. Спрашиваю, куда можно прибиться, и он подсказывает, конечно, потому что видит, какой я. Фил делится, что неподалёку есть муравейник, и заправляет им некий Мэнни, но Фил сомневается, что меня пустят, потому что Мэнни не любит чужаков, а я чужак и не местный. Обещаю, что я тихий и никому не помешаю, сам буду за себя базарить. Говорю с Филом вежливо, потому что больше всего на свете мы не любим, когда кто-то начинает качать права — таких быстро ставят на место, такие ничего не добиваются. Мне нужны тепло и защита. Только эти люди могут мне её обеспечить. Ну, или обезьянник. Для взрослых моих «коллег» это часто очень хороший выход — набедокуришь по пьяни, и тебя уложат на скамеечку под крышей под тотальной защитой. Малина. Особенно когда зима и когда тебя ищет какой-нибудь уёбок, которому бабок торчишь. Но я малолетка и уже наверняка в розыске, мне нельзя в полиции отсиживаться. В общем, уговариваю его. Помогаю Филу собрать манатки, несу его сумку. Чипса трусит рядом. Мы идём с полчаса, даже дождь успевает закончиться. Останавливаемся перед металлическим забором между домами. Фил отодвигает мусорный бак, и за ним в заборе оказывается приличная дырища, в которую легко проходим и мы, и Чипса, и вся поклажа Фила в придачу. И я сразу понимаю, кто такой Мэнни, потому что он, как и положено главному по таким местам, почти всегда торчит здесь и тут же устремляется к нам, едва только видит. — Кто такой? Ржавый нож у моего горла пугает не столько тем, что мне перережут артерию насмерть, сколько тем, что не смогут располосовать как следует и оставят в живых, зато с заражением крови от столбняка или ещё чего, а это долгая и неприятная смерть, хотелось бы что-то побыстрее, порадкальнее. Но я не рыпаюсь. Я знаю правила. Допрос начинается. — Джим Кэрролл. Шестнадцать лет. Лондон. — Ишь, столичная птица! Как тут оказался? Из приюта сбежал? — Нет. — От родителей? — Нет. — Врёшь! Чистенький больно. Как же. Я весь мокрый, валялся на асфальте. Но по меркам бездомных — да, и правда чистенький, свежий. —Слушай, Мэнни, дело такое, — принимаюсь объяснять. — Меня к себе под опеку мужик взял. Одевал, обувал, умывал, кормил. Больше трёх месяцев. Но я сбежал. И буду ещё бежать, дальше — так далеко, как только смогу. Понимаешь? Мэнни понимает моментально. Глаза у него округляются, он убирает нож с моего горла. Конечно, это не вся правда, но её для Мэнни достаточно. Нас таких мало, но всё-таки мы есть, и каждый из нас — боль муравейника. Он хлопает меня по плечу и просит Фила найти мне одеяло. Можно остаться. Муравейник этот почти весь под открытым небом: притаился между старых гнилых многоэтажек, в которых живут недалеко ушедшие люди — разница между ними и нами лишь в том, что у них есть крыша над головой. Впрочем, у меня тоже есть, но домой-то (в смысле, в наш с отцом дом) не могу пойти — там Гарри будет искать в первую очередь. Впрочем, и Драко легко может найти меня через пятый уровень, но я отчего-то уверен: он не будет этого делать. Не будет он меня искать. В общем, на базе есть несколько типа шалашей с металлическими крышами, в остальном все спят прямо под звёздами на старых матрасах — мне как раз такой и отводят, рядом с Филом, неподалёку от горящего брандспойта. Матрас влажный после дождя, но это всё равно лучше, чем голая земля или скамейка в парке. Чипса лижет мне руку. Мэнни приносит металлическую чашку горячего супа — на вид, запах и вкус полное дерьмо, но я благодарю и выпиваю, потому что эти люди вообще не обязаны что-то для меня делать, и я им благодарен. 04.03.13 Секс расслабляет, но не даёт покоя Раньше я был хороший. Теперь, скажи, какой я? И насколько аморален в этом мире безупречном, Чистом и правильным? Спрашиваю у Фила, не знает ли он, где можно взять, ведь я в Уитстабле в первый раз и не в курсе, что тут к чему. Косится на меня криво, но всё-таки делится, у кого в муравейнике есть. Денег у меня, правда, кот наплакал. Думаю, где намутить в незнакомом городе. Мог бы пойти на вокзал и найти там какого-нибудь придурка при бабле, но слишком рискованно и мерзко сейчас. Не смогу. Кончится всё тем, что вмажу кому-нибудь, потому что кулаки и без того чешутся, поэтому отметаю этот вариант сразу. Вспоминаю про телефон в кармане. Включаю — заряд ещё держит. Сердце вдребезги, когда вижу нашу фотку на заставке. Сижу и смотрю на неё, как впервые вижу. Совсем забыл, что она там, и вот реальность передаёт «привет». Сношу всё с мобильника к чертям собачьим. Нахожу ближайший ломбард, сдаю туда трубу и с бабками иду к парню, про которого сказал Фил. Спрашиваю, что есть. Есть снег, синий и гречка. Секунду думаю, на какое количество баллов мне хуёво по шкале «сколько, солнышко». На все сто нахуй. Нахватываю в магазине бутылку виски, пачку сигарет и ещё всякого по мелочи. Двигаю на пляж, иду подальше вдоль воды — туда, где дико совсем и ни единой души нет, только чайки орут, хлопают крыльями и разлетаются стаями. Солнце уже садится. Нахожу палки какие-то на песке, вырываю пустые страницы из дневника, складываю это всё горкой и разжигаю небольшой костёр. Пью с горла и смотрю на воду. Я никогда раньше не был на море. Видел в фильмах, на фотографиях, читал про него, много слышал, но никогда не стремился и даже не думал, что оно мне вот настолько зайдёт. Бескрайняя, бездонная пучина, куда ни глянь — километры шиферно-серой воды в белом кружеве пены, как будто глаза Драко вылились и растеклись предо мною, и я могу в них шагнуть уже по-настоящему. «Не знал, что на небесах никуда без этого?.. Пойми, на небесах только и говорят, что о море. Как оно бесконечно прекрасно. О закате, который они видели. О том, как солнце, погружаясь в волны, стало алым, как кровь. И почувствовали, что море впитало энергию светила в себя, и солнце было укрощено, и огонь уже догорал в глубине. А ты? Что ты им скажешь? Ведь ты ни разу не был на море. Там наверху тебя окрестят лохом» Проверяю, что точно никого вокруг. Стемнело уже. Затягиваю ремень на руке, грею ложку, выпускаю воздух из шприца и даю по вене. Падаю на спину. Северное море шумит в ушах. Жаль, у нашей любви выгорание, ей непригоден ни воздух, ни среда обитания, и я бы поднял за тебя восстание,

но пока по мне плачет яма.

Наши чувства друг к другу — всегда муляжи, лучше Богу ты книжки мои покажи, на чердаке, где бьёт солнце сквозь витражи

среди пыли и хлама.

Мы ведь оба устали считать долги, мерить сердце на граммы и на шаги и скрываться за гордостью, как враги,

что случайно рядом.

И пусть правда не будет тебе в чести, и пусть мне по болотам к тебе грести, за всю жизнь я не смог бы в тебе найти

ни одного изъяна.

Ты играл со мной в классики в том Аду, ты толкал меня в похоть и в наркоту, но я губами следы твои подмету

лишь за пару взглядов.

А ты взял и на трон его усадил, щелчком пальцев легко меня им заменил, и описать, как я сильно тебя любил,

не хватает матов.

Если я плохой, убей меня.

Пожалуйста, убей.

Я давно этого не делал, так что режет меня долго. Я видел Зои. Она мне улыбалась. Целовала. Говорила, что прощает. Если бы люди не умирали, как бы мы поняли, что любим их? Если бы люди не умирали, мы бы не боялись их потерять. Если бы люди не умирали, разве мы ценили бы жизнь так сильно? Костёр уже догорел. Снимаю кроссы и иду к воде. Встаю под ледяные волны. Они лижут мне щиколотки, колятся иглами. Ложусь на спину, раскидываю руки и представляю, что я морская звезда. Не уверен, конечно, что они есть в Северном море, но пусть я буду. Лежу так. Нахуя вставать? Первая волна лижет мне ступни. Вторая мажет по икрам. Третья достаёт до колен. Четвёртая холодит бёдра. Пятая заползает под спину. Шестая целует грудь. Седьмая брызгает на шею. Восьмая заливается в уши. Девятая моет волосы. И снова по кругу.             Вода холодная.             Я мёртвый.             Жизнь случается. 07.03.13 Меня приступы ебашут. Фибромиалгия от стресса хавает всё сильнее и чаще. Хуёво без зелий, а достать их негде. Единственный выход — маггловские обезболивающие из аптеки и героин. А что ещё? Влажное полотенце на лоб точно никто не положит и стихи на русском читать не будет. Сам справлюсь. Раньше же как-то справлялся, не в первый раз и даже не в пятидесятый. Просто к хорошему быстро привыкаешь, вот и я привык.       Отвыкай, Кэрролл. 09.03.13 — Десять евро за два пальца в задницу. — Охуел? Ты меня видел? Тридцатка за отсос — всё остальное умножай на два. — Я-то тебя вижу, — усмехается своими кривыми зубами. — Вижу, что тебе бабки один хрен нужны. Не ломайся, солнышко. Так и быть, накину ещё десятку за твои красивые глазки. — Пошёл ты на хуй, гондон вонючий. Разворачиваюсь, чтобы уйти, потому что я в рот ебал таких обмудков. Я стою дороже. Я, блять, стою дороже! Торможу. Выдыхаю. Поворачиваюсь обратно. — Тридцать. И только пальцы. — По рукам. 11.03.13 Муравейник накрыли. Какая-то блядина вызвала копов, и всех разогнали. Кто не успел свалить, тех повязали. Выпустят, конечно, но всё равно паршиво. Сидим с Филом и Чипсой на вокзале. Спрашивает, куда я пойду. Предлагает с ним вместе тусить, может, на пляже обосноваться, пока новая точка не появится, но я отрицательно качаю головой. Надо в Лондон. Попутки меня не берут, конечно, ведь теперь я не тот же сладкий чистенький мальчик, который бежал из столицы, а очевидный такой торч из подворотни, да и похуй, как будто мне нужно привыкать, чтобы чувствовать себя куском говна — всё-таки горбатого исправит могила. Еду зайцем на электричке, потом меняю, ещё меняю. Один раз меня чуть не цапают, и я бегу по вагонам до самого хвоста поезда, и тот, благо, тормозит, и я выпрыгиваю на платформу и рву когти. Потом возвращаюсь на вокзал, сажусь в новую электричку и еду уже осторожнее, сам на измене. Лондон встречает дождём. Иду домой к Зигги. Тот в ахуе. Хватает меня за шкирку, тянет в свою комнату, орёт, какого хуя я в объебосе. А куда ещё было идти? Не знаю. Обычно не хожу к друзьям, когда сбегаю, потому что это первое место, где будут искать, но в этот раз почему-то кажется, что никто вообще не ищет. И догадка подтверждается: ни Драко, ни Гарри к Зигги не заявлялись, а в Тринити тихо — там все считают, что я просто болею (видимо, Гарри скормил им такую легенду). Зигги говорит, что звонил, но у меня труба выключена. Ну, продана — уточняю. Он думал, что я сдох. Лучше бы так, конечно. Мать Зигги на работе, но она скоро должна вернуться, так что мы сваливаем. Двигаем по городу. Хаваем бургеры в KFC, и я вспоминаю, как мы с Гарри здесь же сидели, только за другим столиком, на следующий день после смерти отца. Тогда Драко ещё ни разу не был на Гриммо. Интересно, если бы я не предложил ему встречаться в доме Гарри, они бы сошлись? Наверняка да. Всё равно ведь познакомились бы — Драко работа обязывает, и неважно, прикрывается он ей или нет. От судьбы не уйдёшь. Зигги спрашивает, куда я хотел бы двинуть, и из-за этих ебучих бургеров вспоминаю про место, куда нас возил Гарри. Едем туда. Почему-то точно запомнил и район, и улицу, и дом — чисто визуально, по памяти нахожу. Поднимаемся на крышу многоэтажки, пьём водку с соком, курим. Вспоминаем Зои. Плачем. Я хочу рассказать Зигги про Гарри и Драко, но не могу поделиться всем. Рассказываю только, что мы с Драко потрахались, а потом он ушёл к другому. Зигги не удивляется — только говорит, что ему жаль, и ещё что он догадывался. Спрашивает, знала ли Зои. Отвечаю, что знала. Но даже Зои не знала всего. Никто не знает. Только вот этот дневник всё видел. Сжечь его, что ли… Смотрю на небо. У нас не было ничего мягче, чем эти облака. Вата в них. И небо — река, по которому плывём. Обещали красивые сказки друг другу. Но где они? Ни единого слова. Ни сказок, ни коротких историй, ни диких стихов. Когда «ничего» — это хуже всего.                         Совсем ничего. Подхожу к парапету, перекидываю через него ноги и смотрю на город. Дождь всё поливает. Рисую окурком сердечко на камне. Вода его тут же смывает. Встаю, иду по краю. Зигги сидит неподалёку, смотрит куда-то далеко совершенно невидящими глазами. Мы молчим. Нам обоим хуёво. Он тоже слишком много всего переживает: дома проблемы, скоро экзамены, Зои умерла, а теперь ещё и я нарисовался, и со мной надо что-то делать (я, конечно, так не считаю — он не должен меня спасать, но такова уж суть друзей: даже если ты их ни о чём не просишь, они всё равно стараются придумать решение твоих проблем). Иду дальше. Медленно. Город по правую сторону от меня плывёт, размазанный дождём, который шпарит так, будто стремится очистить мою душу, вот только у него не выходит. Думаю, у мамы бы получилось. Будь она жива, ей бы удалось. Наверняка. Я думал это недостаток эндорфина В мозгу, разрушенном любителем экспериментов, Или обида на удары в спину, Заледеневшая и сделавшая твёрдым сердце. Глушил это уколами и падал низко, Кричал, что в это просто не могу поверить, Потом бежал за помощью к специалистам, Терял себя в объятьях у распутных девок. Я думал, это лёгкое похмелье И нужно лишь восстановление нейронных связей. Я думал: «Чёрт с ним, что давно уже так не умею», Когда влюблённые глаза сжигали, будто лазер. Да, я не тот. Придёт пора вдруг принять это. И ни любовь, ни марафон, ни спасатели Не спрячут меня больше, не спасут от своей головы. Я думал, всё вернётся, но увы. Мама, я повзрослел. Чувства через плёнку. Как бы ни хотел, уже по новой мне не стать ребёнком. Хоть воздух пахнет сумасшествием, как и тогда…

Возьми меня с собой туда.

Где нет проблем, Где дружбой правда называют дружбу, Где всем нам ещё что-то нужно, Где все ещё от денег не сошли с ума, Где все пьяны и в голове туман. Возьми меня с собой туда. Может, прыгнуть лучше? Скольжу кроссами по мокрому камню. Поворачиваюсь спиной к городу. Наклоняюсь назад.

                        Как во сне.

Если упаду, я проснусь? Зигги хватает меня за куртку и резко тянет на себя. Мы валимся на крышу, и он покрывает меня матом. Дерёмся. Я бью его по рёбрам и по челюсти, он меня — по носу и по брови. Потом лежим оба на спинах, у меня всё ебало в крови, и я смотрю на небо, на свинцовые эти тучи, будто паруса, и реву, как последняя сука, пока дождь меня умывает, как младенца.

Я хочу к маме.

Мы так долго валяемся. Уже темнеет, и я спрашиваю Зигги, может ли он набрать Нилу. Он спрашивает, нахуя мне Нил. Говорю, что так надо. Звоним ему. Он зовёт нас к себе на хату, даже без вопросов, так что двигаем туда. Живёт Нил в квартире в самой обычной неприметной многоэтажке. Когда открывает дверь, хватает меня за ворот куртки и сразу тянет в ванную. Прогоняет Зигги, а тот нихера не понимает, да и я не понимаю, но Нил орёт на него и выставляет за дверь, а мне вручает какие-то сухие шмотки и приказным тоном требует, чтобы я смыл с себя грязь, если хочу ещё хоть на минуту здесь задержаться. Стою под струями тёплого душа в чужой ванной, пока слышу, как в стирке крутятся мои вещи, и как за дверью Нил с кем-то ругается по телефону, но недолго, да и слов я разобрать за шумом воды и собственных мыслей не могу. Переодеваюсь в его вещи. Мы одного роста, а вот в плечах он шире. Чувствую себя странно. С чего он вообще так обо мне заботится? Спрашиваю прямо. Отвечает: — Я был на дне, Джим. Знаю, что самому оттуда не выбраться. Мне когда-то помогли, и теперь я возвращаю жизни старый долг. Чёрт, этот пацан святой. Напоминает Гарри: такой же колючий, озлобленный на мир, но внутри весь пульсирующий, с горячим сердцем, добрый. Почему я постоянно встречаю людей, которые так добры ко мне? Я никого из них не заслуживаю. Мы сидим у него на кухне. Пока я двигался по квартире, по привычке отмечал детали и понял, что живёт Нил тут явно не один, а с каким-то парнем (слишком много одежды и обуви в коридоре, две зубных щётки в ванной, но никаких признаков девушки типа пёстрых баночек с кремами, туфель или сумочек). Спрашиваю, кто его сожитель и где он вообще есть — Нил ни разу не удивляется моей наблюдательности, но и на вопрос прямо не отвечает, только говорит, что пока в отъезде и я могу не волноваться. Хер знает, о чём волноваться, правда, но по подтексту догадываюсь, что пацан этот явно тоже с улиц и тип наверняка жёсткий. Может, это с ним он и ругался по телефону. — Рассказывай, Кэрролл, — Нил пододвигает ко мне чашку кофе, и этот запах напоминает о кухне на Гриммо. — Ты ушёл или кто-то из них? В голове у меня не укладывается, откуда Нил ещё тогда знал, что всё будет так. Он сказал, могу набрать ему, когда это случится, и вот я здесь. Единственное, чем могу отплатить — информацией. И когда начинаю говорить, вдруг понимаю, как сильно мне это было

нужно.

Я так хотел хоть кому-то всё рассказать. Прямо ВСË. С самого начала до самого конца. И я рассказываю. Как служба опеки подарила мне Драко Малфоя — психолога, в которого я влюбился с первого взгляда, да он и сам в меня врезался на полной скорости, и мы поплыли оба. Как мы сближались, как начали встречаться вне сеансов и разговаривали так, будто знаем друг друга тысячу лет. Как мы с ним оказались друг у друга в заложниках, и стокгольмский синдром во мне взыграл на полную катушку, потому что сколько бы этот монстр меня ни истязал, сколько бы ни душил, сколько бы ни заламывал руки, ни кусал, ни ставил свой ботинок мне на грудь, я всё равно тащился к нему, за ним, под него. Как умер отец, и как меня к себе забрал его друг — очень известный в узких кругах человек, по которому я тяжело вздыхал ещё когда видел у нас дома. И как я утонул в нём, оглушённый его заботой и нежностью ко мне, опьянённый его дурманящей силой. Как эти двое встретились, а знакомы они уже были до этого, учились вместе в школе, и начали вот снова общаться. И как мы сошлись все втроём в этом доме на Гриммо. Как нас занесло, как Драко толкнул меня играть с Гарри, как эта игра закрутилась, и на пике мы все оказались в одной постели. И как мы трахались, и как я кончал под ними, и как они оба говорили, что любят меня, и какой я был счастливый. А потом — как всё полетело в ебеня. Как умерла Зои. Как я услышал, как они трахаются у Драко дома. Как узнал, что они любили друг друга с самого начала, скрывали это от меня, прятались, а сами в лицо пиздели, пиздели, пиздели, что всё у нас только на троих, а в итоге я всегда был третьим лишним. Нил слушает меня, лишь изредка задавая вопросы. В какой-то момент наливает и мне, и себе рома, и мы пьём, чтобы у меня появились силы продолжать. Я рассказываю ему ВСË. Единственное, о чём умалчиваю, так это о магии и обо всём, что с ней связано, хотя она имеет большой вес в этой истории, конечно, взять хотя бы нашу с Драко связь, которую я пытаюсь объяснить тем, что он плотно привязал меня к себе, но не могу сказать Нилу, чем именно, однако он и это понимает. Откуда, блять? Откуда в нём это тотальное понимание? Он мне не друг, мы говорили-то всего пару раз в жизни до этого дня, но так даже легче, потому что он незаинтересованное лицо, а я так хотел хоть с кем-то, сука, всем поделиться, чтобы не нести этот крест на себе, потому что одному богу и вот этому дневнику известно, как сильно я заебался уже его тащить. — Как ты сейчас? — спрашивает Нил, когда заканчиваю. — В порядке, — отвечаю. Он смеётся так тоскливо, будто вот-вот разрыдается. Выходим на балкон. Курим. Уже серый рассвет занимается. Дождь закончился, хотя небо ещё затянутое. — Ты можешь как-то отделить, кого из них любишь больше? Вроде Нил задаёт такой простой вопрос, а ответ на него найти у меня никак не выходит. — Когда-то мог. Теперь не знаю… Нет, не могу. Я просто чувствую их по-разному, но каждого — одинаково сильно. Даже тот факт, что Драко привязал меня к себе плотно, этого не отменяет. Он лишь снимает с него обвинения. Я могу винить Гарри. Я виню, в общем-то. Но Драко я ни в чём винить не могу. Мне просто больно. Блять, Нил, почему так больно? — Ты взрослеешь.             Взрослею. Где кнопка отмены? Как остановить этот процесс? Как вернуться туда, где я ещё пятилетний мальчишка, который играет с дворовыми ребятами в салки? Как мне взлететь к самыми ярким звёздам на небе, повернуть направо и потом лететь прямо, пока не настанет рассвет, чтобы попасть в Неверлэнд, где время остановилось? Как оказаться на волшебном острове с другими пропавшими мальчиками?             «Только весёлые, непонимающие и бессердечные умеют летать» А я не весёлый. Я понимаю. И сердце у меня есть, видимо — потому так и болит. Не дано мне улететь в страну, где навсегда останусь ребёнком. Единственный Неверлэнд, что меня ждёт — это притон, в котором такие же, как я, потерянные мальчики и девочки пускают по вене и мечтают когда-нибудь улететь навсегда. — Ты знал, что так будет. Знал, что я приползу к тебе, — говорю Нилу. — Я сам дал тебе разрешение. — Откуда ты знал? — Я тоже взрослел, Джим. По-другому, в смысле, я не трахался со взрослыми мужиками, но жизнь из меня иначе дерьмо выбивала. Если так рассудить, обстоятельства не важны. Все мы взрослеем одинаково. И это всегда больно. Он оставляет меня у себя. Укладывает на диване, и я перед сном пишу вот это всё и думаю, что делать дальше. Не могу же вечно здесь тусить. Придётся рано или поздно с жизнью встретиться. Но пока не хочу. Пока не готов. 13.03.13 Я торчу у Нила уже двое суток, но торчать хочется иначе. Давит. Нил меня никуда не выпускает. Такая ирония: все люди, которые мне помогают, неизбежно запирают меня в четырёх стенах. Может, судьба у меня такая — сидеть за решёткой в темнице сырой? Мне всё интересно, что у него за работа такая, которая позволяет безвылазно зависать дома, но он не рассказывает, когда спрашиваю. Всё время на телефоне только висит: переписывается с кем-то, а иногда и созванивается — приказы раздаёт. Догадываюсь, что нелегальщина, но точно не наркота, у меня в этом опыта хватает. Пока вот сегодня ему не звонит кто-то особенный. Слышу через стенку, как Нил орёт в своей комнате. — Я говорил тебе не лезть в это! Нахера ты туда пошёл? Как мне теперь дистанционно чистить? — пауза. — Ага, конечно, я и смотрю, какой ты пиздец самостоятельный. Так справился, что мне теперь бригаду вызывать, чтобы отмывать там всё, — пауза. — Эндрю, мне похуй, ты понимаешь? Меня волнуешь только ты, и тебе надо оттуда сваливать. Срочно, — пауза. — Ты под таблетками что ли? — пауза. — Хули нет, если я слышу! Нет, не надо мне лечить эту хуйню! Если ты сейчас не… ТВОЮ МАТЬ! Что-то гремит. Я сижу на диване и думаю чисто: «Ну нихуя себе». Теперь ясно, чем Нил занимается, как и ясно, какого сорта пацан с ним живёт. Не проходит и минуты, как снова слышу его голос за дверью. — Кевин, мы едем. К нему. Сейчас, — пауза. — Мне абсолютно насрать, что там у тебя. Подрывайся и гони ко мне, пока этот чокнутый нас всех на корм рыбам не пустил. Нил выходит из комнаты минут через десять в кожаной куртке и с мотоциклетным шлемом в руках. — Джим, мне надо отъехать. Не знаю, надолго ли, но часов пять точно. — Я уже понял. Мне уйти? — Гонишь? Нет. Будь здесь. Не открывай только никому, окей? Кто бы ни пришёл. Киваю с полным пониманием ситуации. Судя по контексту, заявиться сюда и правда могут, но для меня лично действует всё то же правило: кто к нам с мечом придёт, от меча и поляжет. Нил знает, что я этим правилом живу, поэтому так доверяет. Кидает мне в руки кнопочный телефон и говорит, что туда вбит его номер, и чтобы я если что звонил. Потом уходит. 14.03.13 Меня крошит, как песочное печенье. Из носа рекой льётся. В ознобе колотит. Лоб весь мокрый. Время три утра, Нил ещё не вернулся, да и вообще никто не заявлялся, вот только меня посетила тётя-ломка. Хуёво. Очень. Надо намутить. Пару часов гоняю по квартире от стены к стене, и меня всего изнутри дрочит. Не знаю, может, был бы здесь Нил, я бы не рвался никуда, но сидеть взаперти вымораживает люто. Нахожу в аптечке в ванной нейролептики. Догадываюсь уже, откуда могли тут нарисоваться. Нил не похож на парня, который балуется, а вот его сожитель, судя по портрету, который я успел нарисовать в голове, явно может. Хаваю три штуки. Сижу на закрытом толчке в ванной, кручу банку в руках, пока таблетки под пластиковой крышкой шуршат так приятно. Завидую Нилу. Судя по телефонному разговору и общей обжитой хате, у них с этим парнем (Эндрю, да?) всё крепко, серьёзно и давно. Они нормальные. И любить друг друга могут нормально. Это… не знаю, как описать, это неприятно, это жжёт глаза и жмёт горло — когда тебе вселенная показывает то, чего больше всего на свете хочешь, но взять это не можешь. И вот оно: лежит перед тобой на вытянутой руке, но тебе не принадлежит, не твоё, как чужая игрушка в песочнице. Может, похуй? Может, вот так будет лучше? Я всё равно дальше не смогу, потому что в душе не ебу, что делать. У Нила оставаться не вариант. Он, конечно, играет в рыцаря, но ему это всё нахуй не надо. Никому не надо. Я ему никто, в конце концов. Отец умер. Зои умерла. Мать умерла… Все умирают. Или уходят. Я так сильно люблю людей, да только жалко, что они меня — не особо. У меня никого нет. Гарри нет. Драко нет. Я один.                   И нахуй я никому не нужен.

Я даже себе не нужен.

Мне в целом так на себя плевать, тошнит себя купать, кормить, одевать, с собой встречаться, разговаривать, даже спать

в одной кровати — уже победа.

Мне надоело дни с собой проводить, на кой-то хер себя по утрам будить, и лучше сразу похоронить,

чем дожидаться, пока отъеду.

Мне с собой не ужиться даже в одном гробу, так почему я злюсь и виню судьбу, что ты не хочешь на мёртвом лбу

оставить тусклый след поцелуя?

И если мне поебать, кто меня освежует, то почему я жду, что тебе не будет похуй, когда с земли меня ветром сдует,

и удивляюсь, что мы враждуем?

Это легко. Я даже не думаю над этим. Высыпаю горсть колёс на ладонь и хлопаю себя по губам. Встаю, хочу запить водой прямо из крана, чтобы проглотить было легче. И чёрт знает, почему передумываю в последний момент. Как будто внутренний голос — может, совесть, не знаю — в моей голове орёт:       ТЫ НЕ МОЖЕШЬ С НИМ ТАК ПОСТУПИТЬ ЕЩË РАЗ! А не насрать ли? Ему ведь теперь плевать на меня, у него теперь есть Гарри. И всё-таки… мы связаны. Мы друг к другу прикованы, и поэтому его всего переломает моментально, как только я отъеду — и физически, и морально. Мы пока не проверяли это, но знаем наверняка оба, чувствуем. Я бы легко убил себя.       Но с Драко я так поступить не могу. Выплёвываю всё в унитаз, а потом сую два пальца в рот, просто потому что реально хочу проблеваться, всего себя вывернуть. Понимаю, почему Зои это делала. Пиздец как хорошо её теперь понимаю. Лежу на плитке. Трясёт. Мозг в кашу, и я даже не понимаю, почему. То ли от ломки, то ли от мысли, что я чуть не подставил Драко, то ли от чего-то ещё — от чего-то, что мозг отказывается обрабатывать. Где-то через полчаса встаю и переодеваюсь в свои вещи — чистые, хоть и остались местами так и не отстиравшиеся пятна. Свалю всего на час-два, вернусь быстро, может, Нил ещё даже не приедет к этому моменту. Знаю, где взять. Достаю сотку из его комнаты (клянусь, верну), хватаю ключи в коридоре, запираю дверь и мчу по Лондону. С бабками что-нибудь придумаю. Отработаю, в конце концов — дело плёвое. Сейчас надо просто убить голову, которая разрывается и вымачивает меня картинками, в которых Драко и Гарри целуются. 16.03.13 Я так и не вернулся к Нилу. Он звонил на мобилу, которую мне дал, и я после этого её сдал. По бабкам фигня, но лучше, чем ничего. Зависаю в заброшке в Бромптоне — здесь много наших, волшебники тоже водятся, но я с ними предпочитаю не контактировать, потому что они все знают Гарри как минимум по имени, а мне любые ниточки сейчас не на руку. Часы надо мной пролетают, как птицы. Здесь спокойно. Здесь никому нет до меня дела, никто не держит меня на цепи, никто не читает нотации, да и вообще не смотрит даже в мою сторону. И никто меня не ищет. Благословение. В какой-то момент, когда я только-только падаю в отходос после прихода, ко мне подваливает Энджи. Пинает матрас, на котором я сижу, прислонившись к стене, и кисло усмехается. — Боже мой, Джимми! Котёночек Джимми. Ты что здесь делаешь? Неужели твои сладкие папочки отпустили тебя гулять? — Отъебись от меня, Энджи. Но она злорадная тварь. До сих пор не забыла, что я сделал с её дружком, а я сам сейчас очевидно не в том состоянии, чтобы и ей въебать (моё правило не бить девушек на шалав-наркоманок из Бромптона не распространяется), так что Энджи только подкидывает дров в огонь. — Что, кинули они тебя, да? Драко даже не ищет — не видела его тут. И национальному герою ты не сдался, выходит. Это карма, ублюдок. Понял? КАРМА! Я валю её на пол, трясу за плечи и посылаю на хуй всеми доступными в лексиконе словами. Слабо получается, вяло, но и она сама в невминозе. Оставляю так, возвращаюсь на место, потому что слабость накатывает моментально. Хочется уснуть. — Джим. Эй, Джим… — ползёт ко мне по грязному полу, хватает меня за колено, ластится щекой о джинсы. — Кто тебя бальзамирует? Скажи, где берёшь, а? Сам я себя бальзамирую. И хер ей скажу, где беру. Отталкиваю от себя, проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь, обнаруживаю её рядом с собой на матрасе. С того самого дня, как пустил по вене после побега, сижу плотно, исключая разве что те два дня у Нила, а потому нос у меня всё время течёт — как начал ещё тогда, так и не останавливается. Или, может, я просто простыл — под дождём ведь гулял столько, неудивительно. Да, определённо из-за этого. 17.03.13 С утра вмазал — часов в шесть. Потом вырубился. Из ноздрей до сих пор льётся, бесит. Не знаю, что писать, слова не складываются. Когда я на вёслах, кажется, что недостоин творчества. Не рисую вообще, могу ещё как-то выговариваться бумаге, но на большее меня не хватает. Беру ещё немного гречки, и всё — бабок больше нет. Надо доставать, пока ещё на нормальном двигаюсь и пока на кармане есть, потому что потом туго будет. На Паддингтон не хочется, в Финсбери тоже — тошнит от этих долбоёбов, у меня даже не встаёт толком, хотя они стараются. Думаю, ночью обнесу какой-нибудь неприметный магаз на окраине. А пока сижу на могиле у Зои. Смотрю на мрамор, на даты её короткой, но такой яркой жизни, и думаю, что на моей собственной плите написано. Даже жалею, что в наших путешествиях с Драко никогда не смотрел. Может, стоило. Хотя… что бы мне это дало?             Моя принцесса, как тебе там?             Я приду к тебе, обещаю.             Мы с вами там встретимся: с тобой, с мамой, с отцом. Будем вместе ещё тусить. Подожди меня немного. Знаю, что недолго осталось, и ты не будешь там одна. 18.03.13 Сорвался вчера. Дело было так: сидел у Зои, писал дневник, а потом чё-то загнался люто. Спиздил из круглосуточного бутылку водки, раздавил в одного, проблевался и рыдал где-то на районах, пока какая-то бабка из окна не вылезла и не начала орать, что бог нас всех, нариков-обсосков, покарает. Послал её нахуй, ещё сильнее вывелся на агрессию и поплёлся к Драко. Не знаю, нахера. Мне плохо без него. Ломает по его глазам, он так сильно мне нужен. И пусть я понимаю теперь, что он был со мной последние месяцы только из-за нашей связи, а любил на деле Гарри, всё равно, дурак, на что-то ещё надеюсь. Плохо помню ночь, чёрные пятна сжирают моменты. Я сидел под его дверью, умолял открыть, ревел, орал. Он всегда открывал. Он всегда впускал. Раньше.             Вчера он не открыл. Драко не захотел меня видеть. И на то, как мне хуёво, ему было похуй. Он меня даже не искал. Я ему больше не нужен. И пусть нас ещё держат цепи, он плюёт даже на это, он готов себя рвать на куски, лишь бы меня больше не видеть, не слышать, не знать. Гарри забрал меня из его подъезда и перенёс на Гриммо. Знает, сука, как я ненавижу аппарацию, и мне было больно, и даже ещё активные эффекты от водки и перца меня не спасли. Я на Гарри орал, а он меня всё называл «солнышком», гладил по голове, обнимал, держал в своих руках, и я так по нему соскучился, иссохся, истосковался, что его эта блядская нежность меня укрыла одеялом, и я в ней расплавился, слабак, ничтожество, нищеброд, жалкий слизняк, улитка без панциря. Я так его любил… так сильно любил, потому что если я его солнышко, то он — моё гигантское, необъятное Солнце, спаситель и убийца души моей. Он меня купал в ванне, а я дрожал, когда обнажённого тела касались его руки, и мне было так хорошо, а потом и так невыносимо плохо, что эти руки не мои, они принадлежат Драко, и я недостоин Гарри, не заслуживаю всей его заботы. И я знаю, что он делал это всё ночью из жалости, ИЗ ЖАЛОСТИ, БЛЯТЬ, а жалость — худшее из всего, что он со мной сотворил за все эти месяцы. Он мне врал, он меня предал, он мою спину дробью изрешетил, но это всё я мог бы простить. Жалость — никогда.             Я ему больше не равный.             Равных не жалеют. Жалеют низших. Сегодня просыпаюсь с мыслью, что наконец-то дома, в пропитанных светом моего Солнца стенах, и тут же себя за эти мысли ругаю, хочу по лицу себя кулаками херачить, потому что идиот, это больше не мой дом, не наш дом, и свет этот больше не для меня, и тепло его меня уже никогда не согреет. Спускаюсь в его комнату. Гарри уже проснулся, его здесь нет. Повсюду его запах, и он меня добивает прямо в грудь, ломает все рёбра и позвонки по одному. Трогаю его стены, его мебель, его вещи. И вдруг нахожу на столе блокнот в чёрной кожаной обложке.       И как будто дьявол мне на ухо шепчет:       «Это важно. Открой. Посмотри. Прочитай». И я читаю. Первые страницы — до каждого слова, и меня тут же взъёбывает, подрывает, как на мине в чистом поле, и руки-ноги мои мясом рвёт от туловища. Это его дневник. Гарри описал в нём всё со дня смерти моего отца — всё, что происходило с нами в этом доме и иногда за его пределами. Впрочем, нет. Это не дневник. Потому что ВОТ ЭТО — дневник, у меня в руках, который сейчас пишу. Здесь всё, вся моя жизнь, разные ситуации, разные люди. А Гарри описывает только то, что касается нас троих, нашей истории. Он не рассказывает про работу, про друзей, про кучу событий, с нами не связанных. Например, про то, как они с Невиллом стояли на ковре перед начальством за то, что проебали где-то целую коробку самопишущих перьев. Или про то, что его хотят повысить до главы Отдела Тайн. Или как они с Роном набухались до зелёных соплей, а мы с Драко не смогли Гарри в невминозе оттащить его в комнату и уложили спать на диване в гостиной. Вот всякого такого там НЕТ. И он постоянно к кому-то обращается, как будто готовится зачитать эту историю кому-то или передать. Это исповедь, чистосердечное признание.       Страховочный трос. Листаю, листаю, дохожу чуть больше, чем до середины. Хватаю со стола перо и чёркаю на страницах — оставляю ярость в коротких комментариях к паре мест, которые меня триггернули, и чернила капают, и слёзы мои мочат листы бумаги. Я нахожу Гарри на кухне и спрашиваю, какого хера он наделал и кому собирается это показать. Потому что главное, что меня волнует, так это факт: он этим всем подставит Драко. Если он его любит, то зачем всё это делает? Он его обманывает!

ОН ЕГО УБЬËТ!

И хоть Гарри сам клянётся и божится, что эти записи не покинут стен дома, я ему не верю. Больше не верю ни единому его слову. Он мразь. Он нас никогда не любил.             «Ты никогда меня не любил» Однако я отмечаю, что в этом дневнике нет многого и о нас. О том, что реально происходило на Гриммо. Почему этого нет? Потому что Гарри слепой. Он реально не понимает, что здесь вообще было, он нихера не видел! Он был ослеплён магией Драко настолько, что верил ему безоговорочно, пока тот пиздел в лицо о нас и убеждал, что не хотел меня никогда и не планировал со мной трахаться. Ладно, может, и не планировал, но лишь потому что себя держал в кандалах, да только я всегда знал, что рано или поздно сорвётся — так и вышло, а Гарри ни-ху-я из этого не понимал и не замечал. Вот об этом и говорим, и ругаемся. И я бы, может, рассказал ему всё, как есть, потому что на эмоциях готов уже вывалить правду, но Гарри меня перебивает. — Знаешь, почему он не открыл тебе дверь? — спрашивает. — Потому что он сделал выбор. Выбор. Драко сделал выбор между мной и Гарри. Гарри заставил его выбирать, и Драко выбрал.       Его.       Конечно, Его.                   Не меня.                         Что ж, я бы и сам себя не выбрал. Теперь ясно. Теперь я разобрал эти плиточки маджонга и в процессе пришёл к просветлению. — Знаешь, забей, — говорю ему. — Может, это я ничерта не знаю. В конце концов, объективность жизни — лишь вопрос субъективной точки зрения. И моя точка зрения всё это время была ошибочной. Они любили друг друга. Не меня. А я верил и шёл за ними, как голодная собака. Хочу съебаться. Ищу куртку, потому что там ещё оставался вес, но, оказывается, Гарри его нашёл и забрал. Крутит перед моим носом пачкой и спрашивает, не это ли потерял. Сука. И давно он научился у Драко быть такой скотиной? Говорит, что вот она — моя благодарность, в этом пакете. Благодарности ещё после всего ждёт! А я такой злой, что готов ему в шею зубами вцепиться, но решаю по-другому разобраться с вопросом: встаю на колени и говорю, что отблагодарю папочку сейчас, как следует, ведь он, такой святой, только и хочет, что засадить мне по самые гланды. Ничем он не отличается от тех гондонов, которые снимают мальчиков на вокзалах. Он сопротивляется, но я продавливаю, потому что вижу уже, как в его зрачках черти пляшут, и как он меня хочет. Я Гарри хорошо выучил за эти месяцы: его всего трясёт, когда он на меня смотрит, и вот прямо сейчас у него и член, и глаза кровью наливаются. Он меня хочет так сильно, что выебет прямо здесь и сейчас, клянусь, а я и не против, потому что если и могу ещё что-то из него вытрясти, так пусть будет хотя бы это — пусть трахает меня так, чтобы колени тряслись, как нам обоим нравится, пусть разорвёт меня своим большим горячим членом к чёртовой матери, пусть напомнит мне, какое я грязное отребье, вот только чем он сам лучше — напомню уже я. После того, как он кончит. И его проламывает, когда стою перед ним на коленях и сжимаю его напряжённые яйца в ладони. Да, у меня рот слюной наполняется, и он знает, что я сам хочу его. Всё ещё хочу. — Отсосать за дозу? Славно. Хочешь, я даже сам тебе её вколю? Только постарайся хорошенько, ладно? — предлагает мне, а я не верю, что он на полном серьёзе мне это предлагает. Наверное, бог решил меня перед казнью на электрическом стуле накормить последним ужином. — Гонишь. — А ты проверь. Мы уже далеко зашли. Насколько дальше сможем? Я ведь скучал по тебе. Скучал по вот этому, — проводит большим пальцем по моим губам. — Скучал по тому, как ты извивался и стонал в моих руках, пока я трахал тебя так, как тебе нравится. Я весь уже в мурашках и теку, как сука. Он воняет сексом так, что я задыхаюсь. Забираю его палец себе в рот и кайфую, вот прямо пиздец как кайфую, потому что соскучился по его вкусу, по его телу, и я сосу его палец, молясь, чтобы он заменил его членом как можно скорее, потому что у меня внизу живота всё горит. Гарри сейчас меня трахнет. Без Драко. Просто возьмёт и выебет. На двоих. И эта мысль выбивает из меня все обиды, всю злость — оставляет только чистое желание, за которое я бы простил ему что угодно, даже жалость бы сейчас простил. И пусть он вытирает об меня ноги, как вытирал Драко, я готов. Я хочу. Я склоняю голову перед его иконой, которую сам нарисовал. — Хочешь, мы вместе ужалимся? — спрашивает. Боже, он не шутит. Он может пойти на это для меня. Но стоит моей крыше отлететь на небеса, как Гарри тут же возвращает на землю и бьёт меня лицом об асфальт. Сжигает магией пакет наркоты, поднимает меня с колен резким рывком и орёт, что если я ещё раз назову его папочкой или что-то такое выкину, он меня через трубочку жрать заставит. А я повёлся. Вот так просто. Но вот в чём штука: если бы он меня трахнул (пусть даже и без героина, плевать на это), просто если бы он реально меня коснулся и доказал, что между нами может быть что-то на двоих, я бы простил его. Я бы поверил, что он меня любил когда-то. Я бы снова свалился в бескрайнее, сверкающее обожание к нему. Но он отрезает меня от себя, как отрезал Драко. Запирает меня в четырёх стенах. И сажает зерно чёрной ненависти в моей душе, которое за ночь успевает прорасти в гигантский бобовый стебель, что упирается в облака, и я ползу по нему, как Джек в страну Великанов, чтобы убить всё живое, что только смогу найти. 19.03.13 Я уже увидел в дневнике Гарри, как легко он ведётся на игры и обман. Поэтому делаю то, чему научил Драко — он меня в данном навыке так хорошо выдрессировал, что я мог бы делать это с закрытыми глазами.             Я играю.             Я всё ставлю на чёрное. Спускаюсь на кухню. Гарри режет сэндвичи, и я тихо подкрадываюсь к нему со спины, чтобы резко и крепко обнять. Больно дышать его запахом, но эту боль заталкиваю поглубже. Она мне больше не указ. От неожиданности у Гарри соскальзывает рука, и острый нож попадает по пальцу. Кровь проступает и капает на разделочную доску. Но он не злится — уже обманут моей короткой нежностью, вот этими объятиями, в которые, разумеется, верит. Гарри выходит из кухни, чтобы палочкой залечить руку и стереть пятна крови с рубашки, а я стою и смотрю на капли его крови на ноже и разделочной доске. И мне требуется всего пара секунд, чтобы сложить в голове новый, улучшенный план действий. Беру нож, стираю лезвием всю кровь с доски, и капли остаются на металле. Потом кидаю его в ящик. Хватаю полотенце и осторожно промакиваю оставшееся, рисуя алые следы на белой ткани. Полотенце отправляю к ножу. Этим позже займусь, а пока дорезаю сэндвичи, варю нам кофе и навожу на кухне порядок. Когда Гарри спускается, я сижу за столом весь такой примерный, послушный щеночек. Извиняюсь перед ним, каюсь, говорю, что соскучился, что не могу без него и без Драко. Он говорит, что с Драко мы не увидимся, пока я не стану чистым. Ублюдок. Скажи мне настоящую причину: ты заставил Драко выбрать себя, а потому я больше не могу надеяться, что мы когда-нибудь ещё встретимся. Гарри мне верит, как всегда верил нам. Думаю, он просто хотел быть обманутым. Он уходит в Министерство к Рону — обещает скоро вернуться, но мне наверняка хватит времени, чтобы как минимум попробовать сделать то, что намереваюсь сделать. Двери и окна в доме запечатаны магией, мне не выйти, но это исправлю — Драко научил меня, что в игре не стоит спешить. Шаг за шагом. Этап за этапом. Уровень за уровнем. Постепенное погружение. Достаю из ящика нож и полотенце, беру ещё один тесак до кучи, и пока капли на металле ещё не успели до конца застыть, поднимаюсь наверх. Откидываю угол ковра в комнате Гарри — там, где мы спрятали агимат. Не надеюсь, что получится, но никто не убьёт меня ведь за попытку. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, и у меня нет ни одной причины не взорвать бутылку сабражем. Чистым ножом вскрываю половицу. Достаю шкатулку, ставлю перед собой на пол. Она запечатана магией — Гарри сделал это, когда мы прятали амулет. Во мне магии нет. Зато она есть внутри этой заколдованной коробки. Мысленно тянусь к артефакту. Знаю, что он живой, он меня чувствует и слышит. Что ещё я знаю? Первое. Агимату необходимо условие. Совершение греха. Нарушение заповеди. И я совершу, да хоть все грехи до единого, ведь их куда больше, чем семь. И первый в данном случае — воровство. «Не укради». Я хочу украсть. Я уже краду. Условие выполнено. Второе. Молитва моя обращена не к Богу, а к самому себе. Я отдаю себя на растерзание водопадов моих, и пусть моя Бездна моя взывает к Бездне, и пусть грех мой порождает грех. Третье. Закрываю глаза. Беру в руки тот нож, на котором краснеют капли крови Гарри. Режу себе ладонь, смешивая нас. И молюсь. Вслух.       Abyssus. Abyssum. Invocat. Капаю кровью на шкатулку. Обматываю руку полотенцем. Понятия не имею, как оно должно работать, но меня как будто что-то ведёт, и я понимаю — это вот он меня направляет, этот проклятый и сам по себе живой кусок латуни. Он хочет, чтобы именно я его открыл, чтобы именно я его забрал, как будто было ещё одно условие, о котором я не в курсе, хотя теперь понимаю — тем условием было признание. Этот амулет должен был сам признать в человеке хозяина. Вот почему чернокнижники не могли до него достучаться. И вот почему сейчас шкатулка щёлкает, и крышка открывается. У меня руки дрожат. Нервными пальцами достаю агимат из его тюрьмы, касаюсь латуни, а она горячая, как будто её грели на батарее. Во мне нет ни капли волшебства, но артефакты для того и нужны, чтобы дарить магию обделённым — так Драко сказал когда-то. И стоит мне коснуться амулета, как я чувствую:             теперь он мой.             его сила принадлежит мне. Снимаю с руки полотенце и растираю ещё влажную кровь по латуни, а потом надеваю амулет на шею, прячу под ворот футболки и чувствую, как он словно впивается в мою кожу, хочет в неё врасти, залезть под рёбра и там навсегда остаться. Невероятно. Если так осязается магия, то как Драко и Гарри живут с ней во всём теле? Итак, я совершил ради этого маленького дьявола первый грех. И я не уверен наверняка, но чувствую: теперь он позволит мне украсть всё, что захочу. Что угодно. Однако этого недостаточно. Когда Гарри возвращается из Министерства, я жду его в гостиной на диване. Меня трясёт и корёжит, потому что ни вчера, ни сегодня я не долбил, хотя и закинулся таблетками, чтобы чуть попустило. Он переодевается наверху, а потом спускается вниз и садится рядом. Агимат всё ещё греет мою кожу под футболкой. Гарри спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? И я совершаю второй грех. Я вру. — Отлично. И это работает! У Гарри глаза загораются. Он смотрит на меня, как на спустившегося с небес ангела — маленького, милого, голожопого, с луком в руках, и я пускаю стрелы прямо ему в сердце и в голову. И вру ещё раз. — Я никогда больше не сделаю тебе больно, Гарри. И он плывёт в реке моей лжи, потому что грех порождает грех, и врать так легко, когда тебе верят безоговорочно. Он обнимает меня, упоённый, умытый моими словами, и амулет на мне горит и ликует, что его выпустили на свободу — он подчиняет себе волю Гарри, не даёт допустить даже крупицы сомнений в моей искренности. — Больше никогда не уйду, больше никуда не пропаду. И с каждым новым словом Гарри падает в меня, отдаётся мне во власть. Он готов сказать мне что угодно. И он готов лгать ради меня — вот это я знаю точно. Агимат заставит его врать кому угодно, когда угодно, о чём угодно, чтобы защитить меня. Грех порождает грех. Эта власть опьяняет. Чем больше я падаю в Бездну водопадов, тем больше амулет напитывается. Он распознаёт тысячи тонких нюансов: контексты, обстоятельства, даже уровень лжи или глубину желаний, а чем хуже и страшнее то, что делаю, тем разъярённее становится этот кусок латуни.             Всё сотворённое и сказанное во грехе безнаказанно для меня отныне. И я не останавливаюсь на этом. Мне хочется пробовать, тестировать, изучать, потому что процессы во мне действительно запущены и лишь сильнее разгоняются, и чем глубже я вхож в воды штормовые, тем яростнее они на меня обрушиваются, заставляя глотать, глотать, глотать солёную воду, а я открываю рот и высовываю язык. Мы с Гарри лежим у него в комнате на кровати. Смотрим фильм, в который я не вникаю. И мне ненадолго становится тоскливо, грустно, плохо от того, что больше у нас всего этого нет. То, что сейчас — лишь иллюзия. Мне так нравится лежать на его груди, обнимать, трогать его кожу, и я хочу плакать, правда, очень хочу, я вот-вот разревусь, вцеплюсь в него руками и буду умолять, чтобы он меня простил, принял, уберёг от ошибки. Я так не хочу, чтобы он меня бросал. Я всё ещё боюсь этого больше всего на свете. Я всё ещё люблю его. Но он сейчас здесь, рядом со мной, лишь потому что амулет его заставляет. И я правда плачу, а Гарри даже не замечает, потому что я вру ему, что всё хорошо и мне весело, и эта ложь принимается за чистую монету.

Мне так плохо.

Я так не хочу больше чувствовать. Ничего. Никогда. Вырви мне сердце, пожалуйста. Вытащи. Выключи. Но я уже принял решение. Заставляю себя разозлиться, и это тоже легко, и гнев — один из самых страшных грехов — питается моей душой и даёт силы идти до конца. Мне нужно ещё кое-что. Похоть. О, это легче всего оказывается, даже легче вранья, потому что Гарри сам давно в ней купается, она его душу уже искусала до дыр. Я целую его. Он целует меня. И это самый ужасный поцелуй в моей жизни, потому что там-то я и умираю. Пока он прижимает меня к себе, пока забирается мне под футболку горячими пальцами, а я рыдаю, и у нас на губах мои солёные слёзы, которых он не чувствует. И я злюсь и на себя, и на всё на свете за эту боль, которую не хочу больше никогда чувствовать. И я засовываю язык глубже ему в рот, как будто в этом последнем (знаю, что последнем) нашем с ним поцелуе мечтаю утонуть и сдохнуть, чтобы не сталкиваться с последствиями всего, что сделаю. Он стонет мне в губы. Это возвращает в злую реальность. И стоит мне лишь сесть ему на бёдра, как я чувствую его стояк, и мы снова целуемся, и он меня лапает — грубо, грязно, как хотят все его извращённые фантазии, потому что вот она — Похоть, пришла во всей красе. Гарри не стал бы меня трогать, не коснулся бы меня, и уже доказал это даже. Всего капля моей жажды разожгла в нём костёр, который даже тушится с трудом. А тушить надо. Я просто проверил, что работает, и теперь пора завязывать. Говорю, что нам лучше подождать, а Гарри сопротивляется, сжимает меня в своих руках, хочет меня и не хочет от меня отказываться, а всё, о чём я могу думать — это…

                        как же, сука, жаль, что всё ненастоящее.

Итак, я украл, солгал, умер в похоти и возродился во гневе. За несколько часов. Когда Гарри уже начинает засыпать, я спрашиваю у него код от сейфа в шкафу, чтобы совершить воровство снова. И агимат дарит мне правду с его губ, и Гарри даже не понимает, что именно сказал и зачем. Он засыпает. А я ещё долго лежу рядом с ним, рыдаю и кусаю костяшки, чтобы не заорать. 20.03.13 Я спал чуть больше часа. Встаю в пять утра от того, что все мышцы перемалывает, из носа льётся, по лбу стекает пот. Закидываю в себя столько зелий, сколько может вынести моя кровь без последствий, но от этого вмазывает так крепко, что валяюсь на ковре в своей комнате больше двух часов. Когда прихожу в себя, одеваюсь и собираю рюкзак. Оглядываю комнату. Когда-то мою. В когда-то нашем доме. Касаюсь стены пальцами. Там наши следы запечатаны. Гарри. Драко. Мои. Стараюсь дышать, но плохо получается. Из меня опять рвутся галимые эти слёзы, и они так уже заебали, мне от самого себя тошно, поэтому просто стою, стараюсь дышать до десяти, да только вот постоянно сбиваюсь, и единственное, на чём могу сосредоточиться — это просто дышать хоть как-нибудь, дышать глубоко, да и это выходит с переменным успехом. Привет, паническая атака. А я не помню, как с ней справляться, хотя Драко учил когда-то. Впервые в жизни признаюсь.                               Даже мне себя жалко. Гарри рассказывал мне, что раньше существовала такая штука — маховики времени. Крутишь колёсико и можешь вернуться в прошлое. Раньше в Отделе Тайн была куча таких, но ещё когда Гарри и Драко учились в школе, все до единого были уничтожены. Печально. Я бы всё отдал за один. Нет, не чтобы что-то исправить. Что тут вообще исправишь? Эти двое всё равно бы встретились, всё равно бы полюбили и всё равно бы я был для них лишним. На четвёртом уровне в глазах Драко не просто так нельзя смотреть в своё будущее — так ты его только приблизишь. Нет, я бы не исправлял. Я бы вернулся в прошлое, чтобы заново перепроживать одно и то же время. По кругу. День за днём, раз за разом, с двадцать первого ноября (когда Гарри впервые заговорил со мной) по двадцать пятое февраля (до того, как умерла Зои и как я всё узнал). Мне было бы этого достаточно. Я бы застрял в этой временной петле с таким удовольствием, с такой радостью, что никогда в жизни ничего больше бы не желал. Но у меня нет маховика времени. Есть только боль и необъятная, безумная жажда мести. А, ну, и агимат. Кусок латуни, который зализывает сейчас мои раны и обещает, что эти двое умоются кровью за всё: за обман, за предательство, за ложные надежды, за разрушенное будущее, за растоптанное сердце. Он шепчет мне на ухо:

«Ещё немного, солнышко. Ещё немного, и всё закончится».

С этим голосом в ушах (до сих пор не уверен, правда его слышал или нет) меня отпускает паническая атака. Поднимаюсь с колен, держась за стену. Целую дверной косяк, прислоняюсь к небу лбом и глотаю.

всё глотаю.

Тихо спускаюсь в комнату к Гарри. Боюсь, что проснётся, но амулет его баюкает, потому что я грешу, я краду, и магия делает всё возможное, чтобы даже моего дыхания не услышали. Открываю шкаф. Ввожу код от сейфа, который вчера сообщил мне Гарри. Там много всего внутри, но мне нужен только ключ от двери. Не беру больше ни кната, ни цента. Смотрю на Гарри. Он спит на животе, как обычно. Закрываю глаза. Кусаю губы. Глубоко вдыхаю его запах. В последний раз.       Прости. Спускаюсь вниз. Захожу на кухню, на которой мы столько раз говорили по душам. Бросаю взгляд на духовку и улыбаюсь, когда мозг подкидывает картинку подгоревшей курицы. Провожу рукой по столешнице, вспоминая, как мы с парнями здесь и готовили, и завтракали, и пили кофе, и говорили, говорили, говорили… Здесь Драко впервые сказал, что любит меня. Заглядываю в столовую, где мы раздавили столько вина и виски за ужинами, что все втроём заебались считать. Останавливаюсь в гостиной. Скольжу пальцами по дивану. Смотрю на коробку с настолкой на комоде, которую давным-давно притащил Рон. Потом стою минут десять и тупо пялюсь в рисунок на ковре. В ушах хлопают удары, раздаются крики, гремят ссоры, бьётся стекло, а потом льётся тёплый смех, шуршит стягиваемая одежда, шепчут тихие голоса, рвётся тяжёлое дыхание, тянутся горячие стоны и трещит огонь то ли в камине, то ли на кончике зажигалки. Выхожу в коридор. На обувнице всё ещё стоят две пары подаренных мне Гарри кроссовок, а на крючке висит подаренная мной ему джинсовая куртка с нашивками. Серого шарфа нет.       «Свет ушедших дней сильно разнится со светом дней нынешних, и всё же в этом доме каждый уголок напоминает мне о прошлом. Но когда я думаю о тебе, то кажется, будто ты ушёл на корабле в море — уплыл в чужестранную яркость, где нет никаких дорог, а есть только звёзды и небо». Оглядываюсь. Дом просит остаться. Живой и дышащий, безмолвно кричит мне в спину гробовой тишиной. Я любил каждый день здесь.             Прощай.

Иду в Министерство. Знаю, как войти и помню дорогу до отдела магического правопорядка. Спрашиваю первого попавшегося мракоборца, где найти Рона Уизли, хотя и так в курсе, где его кабинет, но того требуют приличия. Рон в шоке смотрит на меня, когда закрываю за собой дверь и стою перед ним на ковре, собираясь с мыслями. В его кабинете пять авроров — женщины и мужчины. — Джим, что случилось? — страх в его голосе моет меня мыльной пеной. — Я должен тебе всё рассказать. Я вру. И они верят каждому моему слову. Говорю, что Гарри меня домогался. Совратил, испачкал. У Рона кулаки сжимаются, глаза загораются. Вот что делает амулет — заставляет его ненавидеть даже лучшего друга. — Что ещё он сделал? Расскажи всё, — просит Уизли. — Простите, это тяжело… Можно они хотя бы выйдут? — киваю на мракоборцев, и Рон прогоняет их, просит только своего заместителя остаться, чтобы зафиксировать мои обвинения. И вдруг я слышу голос Драко в своей голове. Где-то позади, под самой черепной коробкой, и то не галлюцинация — он реальный. Он здесь. Он на пятом уровне. «Нам нельзя сюда», — шипит он. — Драко? — обращаюсь к нему и мысленно, и вслух. — Какого чёрта? — Что? Не понял, что ты имеешь в виду, — хмурится Рон. «Обратно», — говорит Драко. Нихрена не понимаю, что пытается донести, но это и неважно, потому что если он здесь, значит, спустился на пятый уровень, прошёл ради этого через третий, а ему нельзя этого делать, особенно в одиночку. Да и с чего бы вообще? Ему было похуй на меня последние три недели! Что сейчас-то здесь делает? — Какого хера ты творишь? — ору на него, а он вопит в ответ. «ОБРАТНО!» Я глубоко вдыхаю, мечусь в собственной голове. Скоро понимаю: он исчез. Но он теперь знает, где я и что я делаю. Уизли и Лангарм смотрят на меня, как на психа, но я вру, что просто перенервничал, и они оба верят, забывают и возвращаются к допросу. У меня сердце колотится, спешу закончить ложную исповедь. Говорю им, что Гарри меня насиловал. Описываю так ярко и жёстко, как только могу, а на вдохновении умею в красках изъясняться, и агимат добавляет сил, и чем больше я вру, тем легче это даётся. Предупреждаю Рона о магии Драко и коротко рассказываю, почему он носит очки. Умоляю не смотреть ему в глаза, если вдруг встретит, потому что тот будет больно кусаться. Когда мы заканчиваем, Рон вызывает Беатрис из отдела опеки, передаёт меня ей, надевает мантию, берёт с собой мракоборцев и яростный, пышущий праведным гневом идёт казнить лучшего друга. Дело сделано.             Я выиграл. 21.03.13 Рон забрал меня к себе вчера вечером. Гермиона была в полном шоке, когда он ей рассказал, и поначалу она отказывалась верить, мотала головой, отрицала, но стоило мне только открыть рот, как глаза ей заволокло пеленой принятия. Гарри в изоляторе. Будет суд. Не хочу пока больше ничего писать. 25.03.13 Мне не составляет вообще никакого труда заливать Уизли, будто хожу погулять и проветрить голову, и они меня легко отпускают куда угодно. Ни Рон, ни Гермиона даже не замечают, что я под кайфом. Они выделили мне комнату на втором этаже и уважают моё личное пространство, а я осмелел до такой степени, что прошу у Уизли деньги, и они их дают, даже не помня об этом, и вмазываю по вене прямо в их доме за закрытой дверью ванной, и они даже не подозревают об этом. Мне плевать. Вообще на всё плевать. Мне поверят все — и судья, и присяжные, и газетчики, и вся магическая Британия, потому что агимат распоясался и хочет грести под себя любую душу, до которой может дотянуться. Я переживу суд. Увижу, как Гарри посадят. А потом… потом я уйду к Зои. Поэтому меня не парит ни количество доз, ни текущий нос, ни постоянная дрожь в пальцах, ни пот на лбу — нихера не парит. Я уже умер. Меня не существует. Настоящий Джим Кэрролл остался там — на Гриммо. Довольный сладкой и убаюкивающей ложью о том, что его любят, что он кому-то нужен. Я похоронил себя за плинтусом в доме, где текут по стенам золотые реки, серебристые нити и бирюзовые отпечатки. Не надо обо мне вспоминать. Не надо меня жалеть.

апрель 2013

05.04.13 Драко приходит в дом Уизли. Я не видел его месяц — с третьего марта. Месяц без его глаз. Месяц без его запаха. Месяц без его рук.       МЕСЯЦ, БЛЯТЬ! ЕМУ БЫЛО ПОХУЙ НА МЕНЯ ЦЕЛЫЙ МЕСЯЦ, И ТОЛЬКО КОГДА Я КИНУЛ ГАРРИ ЗА РЕШËТКУ, ЭТА СУКА ВСË-ТАКИ ОБЪЯВИЛАСЬ! Это лишь убеждает меня в правильности принятого решения. Это лишь доказывает: он любит только его. Не меня. Всё, что есть между нами — это магическая связь, Гарри забрал у меня Драко, а ведь Драко был только моим больше года! Ярость кипит во мне, и агимат под толстовкой пульсирует и едва не пляшет от эйфории, глотая деструктивные чувства. Я верну всё, как было. Пока ещё могу пытаться, буду. Гермиона закрывает двери и оставляет нас одних в гостиной. Говорю Драко, чтобы он не снимал очки, потому что наверняка попробует залезть мне в голову. Он видит, что я на герыче, и не упускает шанса в этом уколоть. Похуй. Разговор у нас особо не клеится. Я-то знаю, зачем он пришёл: просить за Гарри. Но хер ему. — Ты лучше вот что скажи: какого хуя в голове моей делал? — Гулял. — Тебе нельзя дальше второго уровня. — Я был на пятом и когда ты свалил третьего марта на две недели. Думаешь, не видел, где ты шатался? — Чего? Ты в своём уме? Драко, ты мог там сдохнуть! — Ну, в последний раз я был не один. Эти слова лупят по мне пощёчинами. И даже не знаю, от чего хуже: от мысли, что Драко поставил под угрозу себя, или от осознания, что он впервые водил Гарри дальше. Хотя… может, и не впервые. Может, сам я нихрена не знаю. Спрашивает, где агимат. Говорю, что продал. И он мне не верит.       Драко.             Мне.                   НЕ ВЕРИТ! Это сбивает с толку. Он должен мне верить. Я ведь лгу, и все ведутся, потому что амулет взламывает им головы отмычками меньше, чем за секунду. Сижу и думаю, как так. Ну, разумеется. Наверное, до меня так долго доходит из-за… Ответ очевиден: глаза. Драко всегда видит правду, и никакой тёмный артефакт его не обманет. Это плохо. Это усложняет мне задачу. — Врёшь. Я же знаю, когда ты врёшь, — говорит. — И чё? Я больше не твой, у тебя нет права требовать от меня правды. — Не мой? Да что ты? Он поднимает руку и дёргает меня так сильно, что едва не падаю на пол с дивана. Дыхание сбивается, меня окатывает жаром, мышцы ломает, и я весь трясусь, потому что уже давно этого не чувствовал и в моменте даже успеваю понять, что, сука, соскучился. — Ты не закрыт от меня. Всё ещё. — Я не закрыт от тебя, потому что тебе придётся выбрать заново. Я его закопаю. И у меня останешься только ты. Как раньше. Как до всего этого дерьма. — Снова брехня. Ты любишь Гарри. Ты не сможешь без него. Я ору, что это полная хуйня, и агимат вдруг принимается колоть мою грудь ледяными иглами, потому что Драко не пробивает ложь, а амулет от этого бесится, шипит, звенит и злится. Драко всё твердит, что я люблю Гарри, а Гарри любит меня, но это брехня, брехня, брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня брехня БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ БРЕХНЯ! ГАЛИМЫЙ ВОНЮЧИЙ ПИЗДËЖ В КАЖДОМ СЛОВЕ, НЕНАВИЖУ ЭТО ВСË, НЕНАВИЖУ ЕГО ГОЛОС И ВСË, ЧТО ОН ИМ ГОВОРИТ! А потом он достаёт из кармана дневник. Гарри отдал блокнот ему. И я отшатываюсь от него, как от раскалённой кочерги, потому что Драко требует прочитать, а я не собираюсь это делать — ничто меня не заставит! — Это для меня и для тебя. Это на троих. Чушь. Боже, какая же ЧУШЬ! Он говорит, я боюсь того, что там увижу. И даже агимат не может здесь подарить мне ложь — правда слетает с моего языка кричащей птицей. ДА! Да, я боюсь. Только позже, когда Драко уходит злым и ничего от меня не добившимся, кроме этого слова, меня догоняет осознание. Я боюсь. Боюсь понять, что совершил ошибку. Нет. Нет, это хуйня! Они не любят меня. Драко меня не искал. Гарри меня обманывал. Им плевать на меня. Они меня не любят…                   Правда же? 08.04.13 Сегодня было первое судебное заседание. Я видел Гарри на скамье подсудимых. На него надели блокирующие магию наручники, и взгляд у него был такой убитый, что у меня сердце защемило. Он это заслужил. Поначалу всё идёт неплохо — обвинение ведёт заместитель Рона, Цербер Лангарм, потому что сам Уизли отказался. У этого мужика крепкая хватка, и — главное — он мне верит. Все в зале суда верят: вижу по глазам и чувствую по пульсации агимата под белой рубашкой, которую пришлось надеть, как и брюки, как и галстук, и это бесит пиздец, но так надо — быть приличным красивым мальчиком, над которым просто надругался ублюдок, которого все вокруг считают святым спасителем, что умеет ходить по воде. Пока в дело не вступает адвокат Гарри — Тиберий Огден. Драко отдал ему дневник Гарри. Я хочу убить его в этот момент. Когда я не согласился прочитать проклятый дневник, подписал приговор нам обоим. Драко пошёл на самоубийство, чтобы я выслушал. Он хочет, чтобы я узнал. О чём, блять? О том, как вы меня вдвоём наёбывали? О том, как вам охуенно было трахаться? Зачем вы со мной это делаете даже когда я так стараюсь уйти? Мне и правда придётся это выслушивать? 10.04.13 Второе заседание начинается с того, что судья вызывает Драко как свидетеля. Верховная чародейка просит его снять очки, чтобы доказать сказанное Гарри и написанное им в дневнике. Драко снимает. И у меня отвисает челюсть. Его глаза стали темнее. Никто из присутствующих (кроме Гарри, конечно) не может оценить этого, потому что для них в целом эти глаза необычны сами по себе, но я-то наверняка уверен, что чёрная дымка не доставала почти до бровей и не съедала нижнее веко так сильно. Мы с Гарри переглядываемся. Коротко, всего на пару секунд, но словно бы читаем мысли друг друга. Оба предполагаем одно: это из-за меня. И я вдруг понимаю. Тогда, в квартире Нила, когда я открыл банку с таблетками, насыпал горсть в руку и собирался проглотить, меня что-то остановило. Я думал, это моё решение. Я был уверен, что не хочу поступать так с Драко снова. Теперь мне ясно. Это был ОН. Это он заставил меня выплюнуть колёса и проблеваться. И вот почему меня тогда трясло битый час в ознобе — чувствовал последствия, которые набросились на Драко за слом моей воли. И теперь эти последствия смотрят на меня почерневшими его глазами. Когда допрос Драко закончен, Гарри снова говорит. Он читает не всё дословно, но нам всем раздают полные копии его дневника. И я читаю несказанное уже дома у Уизли. Каждое. Сука. Слово. Мне хуёво. Надо переключиться. Хочу забыть. Не хочу знать. Хочу себя убить. Этим, в общем-то, и занимаюсь, когда каждый день закрываю дверь в ванную, затягиваю ремень на руке и грею весло. Иногда по два раза в сутки. Если одна из доз окажется золотой, только обрадуюсь. Собираюсь вот прямо сейчас, после заседания, сделать это, но в коридоре вижу Драко, и меня несёт к нему какая-то большая неотвратимая сила. — Поговорим? — спрашиваю. Он смотрит на меня через стёкла очков, и я чувствую, как что-то давит на солнечное сплетение. Всё та же дрянь, что не отпускает нас друг от друга. Драко оглядывается на людей в коридоре, которые уже бросают на нас косые взгляды — конечно, они ведь уже в курсе всего, на что Драко нас всех толкал. Ну, как, в курсе. Гарри довольно мягко разложил, потому что и сам знал от силы треть. Или меньше. Хуй пойму. Мозги в кашу. Даже слова не собираются, вообще не нравится ничего из написанного за последние пару недель — хуйня какая-то сплошная. — У меня, — коротко бросает Драко и идёт на выход, а я плетусь за ним, как будто он только что накинул мне на шею поводок и потянул. Садимся в такси и до его дома едем молча. Заходим в квартиру, идём на кухню, он заваривает чай, ставит передо мной кружку и коробку шоколадных конфет, садится напротив. Я делаю глоток. Крепкий и сладкий. Думает, мне нужен сахар сейчас — всегда так делает, когда я зависаю. Как будто ничего не изменилось. Как будто мы откатились на год назад, когда я точно так же сидел на его кухне угашенный и смотрел влюблёнными глазами.             Вот только изменилось ВСË. Одно только осталось: я всё ещё люблю его больше, чем наркотики. — Почему ты согласился поговорить? — спрашиваю сразу, без прелюдий. — Сколько времени прошло, а? — Я хотел, чтобы ты выслушал, чтобы прочитал. И не стал бы говорить с тобой, пока не услышишь всего, но увидел, в каком ты состоянии. Поэтому согласился. Честный ответ. Как всегда честный. КАК ВСЕГДА, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ОДНОЙ-ЕДИНСТВЕННОЙ ГАЛИМОЙ ЛЖИ, КОТОРУЮ Я ЕМУ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПРОСТИТЬ! Жалость. Блядская жалость. «Я увидел, как тебе плохо и как тебя жрёт героин, поэтому снизошёл до беседы». Мерзко. Тошно. Да почему так хуёво-то постоянно, господи? — Я уже понял всё. Гарри не знает и половины — ты запудрил ему голову, мы с ним играли, и он слепой. Сократим до краткого пересказа и хватит. — Это неважно, — Драко качает головой. — Я хочу, чтобы ты понял его эмоции. То, что он чувствует к тебе. — Это брехня. Гарри врал нам обоим, ты не видишь? — Джим, он не врал даже себе. Он верил в это всё, — делает рукой круг в воздухе, будто эта кухня имеет ко «всему» какое-то отношение. Хотя… чёрт, имеет ведь. — Просто слушай дальше. Ты сам многого не знаешь. — И не хочу знать, спасибо. Хватает рассказов о том, как вы развлекались за моей спиной, — прекращаю этими словами бессмысленный диалог и требую тут же сделать то, ради чего, собственно, я и захотел диалога. — Сними очки. Драко недолго думает, но всё-таки делает. Кладёт их на стол и смотрит на меня почерневшими своими веками и уставшими глазами, а я киваю на его лицо. — Не хочешь вот это объяснить? — Ты уже всё знаешь. Я следил за тобой. И… оберегал. — Оберегал? — откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди. — Кого, Дрэй? Меня? Или себя? — Ты собирался убить себя! — взрывается на меня криком. Наконец-то, а то я уже заебался смотреть на это якобы спокойное и уравновешенное лицо. — И чё? Ты ко мне не пришёл даже, хотя знал, где я. Да ладно, хер с ним. Ты дверь мне не открыл! Это называется «оберегал»? Он долго молчит, глядя куда-то в стол. Потом поднимает на меня глаза — там кометы падают, искрятся, длинными хвостами мажут по тёмному серебру. Красиво. Я скучал. — Хочешь, скажу правду? — спрашивает. — О, ты умеешь? — кривляюсь. Драко игнорирует сарказм. Облокачивается на стол и придвигается ближе. — Хочешь знать, почему я сделал именно этот выбор? Потому что не хочу для тебя такой жизни. Я не хочу для тебя близости со мной. Я травлю тебя, Джим, душу твою извожу и терзаю. Я хочу, чтобы у тебя была нормальная, устойчивая, крепкая реальность. И сейчас это возможно, впервые по-настоящему возможно. Орсона больше нет, тебе скоро семнадцать, ты освободишься от службы опеки, закончишь школу, и всё будет хорошо. Выбор, который тебя так разъебал, имеет двойное дно. Да, я выбрал взрослого мужчину, которого люблю и который может меня удержать от ошибок. Но я выбрал ещё и свободу для тебя, потому что слишком сильно люблю и тебя тоже, чтобы продолжать так издеваться. Как мне с этим? Хочу взять эту кружку с горячим чаем и запустить её прямо Драко в ебало — вот как. Не делаю этого, конечно. Всё, что могу себе позволить — наорать. — Свободу для меня? Я торчу, Драко! Это свобода? Я сдохну без тебя. — Я был в твоей голове, Джим — я знаю о тебе больше, чем ты сам. Тебя нужно ограничить, один раз помочь, и ты больше не прикоснёшься к этому дерьму. — Ты уже пытался это сделать. И как, сработало? — Сейчас сработает. Потому что ты видел, что случилось с Зои, у тебя есть плохой пример. А есть хороший — этот парень, Нил. Он тебя вытащит. — Ты говорил с ним? — хмурюсь. При чём тут он вообще? — Нет, но собирался, пока ты сам ко мне под дверь не пришёл. Разговор становится всё запутаннее. Я в целом хуёво соображаю последние дни, но вот сейчас совершенно теряюсь. Может, даже не совсем дословно и не совершенно точно записываю сюда наш диалог, потому что воспоминания расплываются и путаются, как разноцветные нити мулине в корзине какой-нибудь бабушки, что вышивает на пяльцах цветочный узор на наволочке, но… я так услышал и запомнил. Поебать. — Ты знаешь, кто он такой? — Не в моих правах рассказывать это — он сам сделает, когда вы снова встретитесь. Не цепляйся к словам, я другое пытаюсь донести. У тебя есть шанс, солнышко. И я не открыл дверь, чтобы дать тебе этот шанс. — А что насчёт тебя? Ты выбрал Гарри, ты его любишь, здесь всё ясно. Но мы всё ещё связаны. Что с этим планируешь делать? — Это уже моя проблема. — Неужели? Я тоже в этой лодке! Это не только наш выбор — это магия, и она не отпустит ни меня, ни тебя! — Джим, неужели ты думаешь, что чувствуешь всё то же самое, что и я? — он коротко смеётся. — Это от силы половина, потому что в тебе нет этой магии, да и в принципе её нет. Хочешь знать, что я чувствовал, когда мы занимались сексом? Или что я чувствовал, когда ты пускал по вене? Или что я чувствую прямо сейчас, когда тебя мажет от наркоты и ломает по моим глазам? Поверь, ты не хочешь знать. Ты справишься с той частью, которую несёшь. Я со своей как-нибудь сам разберусь — не твоя забота. Я знал, конечно, что Драко чувствует нашу связь сильнее и ярче — это очевидно, это ведь ЕГО магия, но он никогда не говорил об этом вслух. Неприятно, ведь по всему выходит, что я убиваю не только себя. Делаю глоток сладкого чая. Успокаиваюсь понемногу, потому что мне в целом приятно с ним даже просто рядом находиться, а разговаривать — тем более. Как мало всё-таки нужно, чтобы эта ебучая дрель под черепной коробкой перестала вибрировать и дрочить мою нервную систему с утра до вечера: просто оказаться с Драко на одной кухне. — Как думаешь, оно станет слабее когда-нибудь? Хотя бы для тебя. — Без понятия, — пожимает плечами. — Не надеюсь, по крайней мере. — Отлично. Ты предлагаешь принять твой идиотский выбор терзать себя, чтобы я обрёл якобы лучшую жизнь. Без тебя. Самому не смешно? — Это всё вообще нихуя не смешно. Ты знаешь, что я не вру. Гарри — одна из причин, но не единственная, мой выбор не только в его пользу. Знаю. Он правду говорит. Но это не делает всё легче, хотя мне и нужны были, оказывается, эти слова, эти причины, потому что я думал, будто не нужен ему просто-напросто. А он любит меня всё ещё… об этом не врёт. Драко встаёт, огибает стол, подходит ко мне и садится на корточки. Протягивает руки. — Дашь свои лапки? Как на него злиться? Особенно когда вот это пульсирующее чувство вины в его груди бьёт по мне воздушно-капельным, когда он говорит со мной вот таким умоляющим тоном и когда произносит слова, ставшие когда-то для нас опорой? Вкладываю свои ладони в его. Он целует мои костяшки и кладёт голову мне на колени. Я запускаю руку ему в волосы. Та же кухня, тот же запах моря и бергамота, тот же сладкий чай, та же связь между нами. Всё как раньше.             Почти.             Почти всё.             Почти как раньше. И всё-таки мы другие. И всё между нами по-другому. Вот этого я хотел, когда сдал Гарри мракоборцам? Вот этого я хотел, когда говорил, что верну Драко, и всё у нас будет по-прежнему? Никогда уже не будет. И не этого я хотел. Он всё лежит головой на моих коленях и с каждой секундой и ему, и мне становится легче дышать, потому что мы не были настолько близки и открыты друг к другу больше месяца — непозволительно долгий срок. — И вот от этого ты хотел отказаться? — я не упрекаю, просто отмечаю, как ему сейчас спокойно, как ему меня не хватало. — Ты сидишь на наркоте, я — на тебе. Мы квиты. Ты воняешь героином, кстати. — А ты — тоской. Что будем делать? — А чего ты хочешь? — Не знаю. Хочу всё обратно. — Это выполнимо отчасти. Прочитай дневник Гарри, хорошо? Ты умный, поймёшь. Как будто у меня есть выбор. Меня из зала суда никто не выпустит, я обязан присутствовать на каждом заседании и слушать, даже если читать откажусь. Но… кого обманываю. Всё равно читаю. И это худшее из всего, что я читал в своей жизни. Драко встаёт и треплет меня по волосам. Задерживает руку и проводит пальцами по моей щеке. Воздух искрит, дыхание перехватывает. В нос бьёт морская вода и хвоя, меня тянет к нему проволокой, а он отрезает приговором: — Ты должен слезть. — Что, опять прицепишь меня к батарее? — смеюсь и падаю щекой на его ладонь. Уже даже не могу вспомнить, когда в последний раз смеялся. — На это нет времени. Нужно быстрее. Он смотрит на меня многозначительно. До моего уставшего от обилия стресса и расплющенного героином мозга не сразу доходит вся суть этого взгляда.             О, нет. — Нет, — отталкиваю его руку. — Ты себя видел? Чего тебе стоило даже просто удержать меня от попытки проглотить таблетки? — У нас нет выбора. Ты же хочешь всё обратно? Давай, расхлёбывай кашу, которую заварил. Тиберий говорит, что дневник Гарри многое меняет — придётся отвечать за то, что там написано, но я был к этому готов, иначе не отдал бы проклятый блокнот суду. Мы должны пойти на встречу с адвокатом и решить, что будем делать дальше. Нас ждут последствия. И я знаю, как нас спасать, всех троих. Но без тебя ничего не получится. Ты мне нужен, Джим. Живым. Мыслящим. Чистым. Слишком много информации. А я ведь ещё даже не решил, хочу ли вообще вытаскивать Гарри из-за решётки, потому что — на минуточку — никто никого не простил, один разговор с Драко на кухне нихера не меняет. В мою голову стучится какая-то мысль, но я ей не открываю — только жмурюсь и уделяю время тому, что кажется наиболее важным прямо сейчас: Драко хочет залезть на восьмой уровень, чтобы вытащить меня из зависимости, а этого, блять, не произойдёт! — Я сам справлюсь, не лезь. — Ещё раз: на это нет времени. Я был уверен, что ты слезешь сам или с помощью Нила, но это было до того, как ты додумался отдать Гарри на растерзание стервятникам. Теперь уже некогда. Я не против очищения, понимаю всё, хотя и сложно сейчас отказаться от наркоты, потому что без Драко у меня просто не было других вариантов, но если он продолжит со мной видеться и разговаривать, я соглашусь, правда, потому что хочу быть чистым для него, быть чистым рядом с ним. Но не могу позволить Драко этого сделать. Слишком опасно. Убийственно. Буквально: это может быть смертельно, и лучше я сам как-нибудь… Стоп. Вот она — та самая мысль, что стучалась ко мне в голову. Впускаю её в окно и примерзаю к месту. Поднимаю глаза на Драко. Сердце пропускает удар — одно на двоих, наше общее. — Что ты сказал? — О чём? — Драко уже чувствует, что проебался, и пытается сделать вид, будто ничего не происходит, и он мог бы кого угодно обмануть, но вот меня — хуй получится. — Ты сказал, что я тебе нужен. Чистым. Но только для того, чтобы вытащить Гарри. — Вытащить нас троих. ВСЕХ НАС, — он хватает меня за ворот рубашки и встряхивает. В шаге от того, чтобы набросить по привычке, но пока держится. — Блять, Джим, вот об этом я говорю! У тебя когнитивные способности вместе с памятью уже на уровне того идиота Баркли. Отвожу взгляд, смотрю в стену. Он прав, как всегда. Наверное. Я запутался. Меня трясёт. И тошнит. И вообще я устал от этого разговора. — Джим, — Драко берёт меня за подбородок и возвращает зрительный контакт, — я чувствую всё. Каждый твой приход и каждый отходос. Ты мне выбора не оставил — тебя НАДО спасать, хотя, клянусь, мечтал дать тебе шанс вылезти самостоятельно. Но я даже спать не могу, когда тебя так мотает. Хотя бы меня, блять, пожалей. Это манипуляция чувством вины. Нечестно. Но разве могу и правда так оставить? — Я подумаю, — стряхиваю с себя его руки. — Джим… — ПОДУМАЮ! Если пообещаешь мне кое-что, — вздыхаю, прочёсываю пальцами волосы, собираюсь с мыслями, которые меня уже вообще не слушаются. — Дай нам шанс. Я постараюсь принять, постараюсь быть нормальным. Я сделаю всё, что ты хочешь, я готов в ногах твоих ползать, только будь рядом. Делай выбор в пользу Гарри, если так хочется — переживу как-нибудь. Но я без тебя не смогу. Открой мне дверь. Он какое-то время просто стоит молча, а потом обнимает меня, прижимает к себе, и я слышу его сердцебиение, чувствую его запах и его боль. Да, лучше нам точно никогда не станет. — Я уже открыл, солнышко. Ты же здесь, видишь? 15.04.13 Меня проверили на наркоту и отдали заключение суду. Да и похуй. Похуй! Что это меняет? Ничего. И дневник Гарри ничерта не меняет. Все его извинения, все его признания в любви ко мне ничерта не меняют. Это враньё! Я убеждаю себя в этом, по крайней мере. Так хочу убедить… Так хочу, чтобы это не было правдой, но Гарри с таким видом читает это, так на меня смотрит, и глаза у него за стёклами очков влажные, и голос у него ломается на каждом слове, и я вижу, господи, я вижу, как сильно он меня любит… и правда… любит…       Больно.                         Мама, мне так больно жить с этим. На суде мне так хуёво, что даже сижу с трудом. Крутит всего. Кажется, переборщил ночью — меня вырубило часа на четыре, вообще нихера не помню, и сегодня весь в холодном, губы белые. Сразу после заседания Драко ловит меня в коридоре. — У нас больше нет времени. Тиберий говорит, что следующее заседание может стать финальным, и нам выдвинут обвинения. А тебе становится хуже. — Я справляюсь, — машу рукой и приваливаюсь плечом к стене, потому что стоять тяжело. — Давай позже, после того, как всё кончится. — Джим, — он притягивает меня к себе за ворот рубашки и шипит в лицо, — ты себя в зеркало видел? Ты должен быть чистым сейчас. Это важно. Завтра мы должны пойти к адвокату. Мы нужны Гарри. И я больше не могу смотреть на то, как ты себя убиваешь! Да, кажется, я должен здраво размышлять в этот момент, но что-то хуёво получается, потому что дыхание перехватывает. Мы давно не были вот так близко. Смотрю на бледную кожу на шее под воротом чёрной водолазки, и сердце бьётся быстрее, когда вспоминаю, как там красовались мои засосы. Некоторые вещи всё-таки не меняются: он орёт на меня за наркоту, я хочу его облизать. Мимо нас по коридору проходит женщина из присяжных. Она останавливается и хмуро глядит на Драко, потом на меня. — Джим, у тебя всё в порядке? — Да, всё отлично. Нам нужно кое-что обсудить, тут ничего особенного. Дамочка верит. Лицо принимает умиротворённое выражение, как будто ей только что жахнуло дротиком с лошадиной дозой успокоительного в задницу, и она удаляется. Чёрт, а ведь если бы не агимат, меня сейчас принялись бы защищать всем Визенгамотом, а на Драко посыпались бы новые шишки за то, как двусмысленно прижимает меня к стенке. — Что это было? — хмурится Драко, провожая дамочку взглядом. — Что? — невинно хлопаю глазами. — Вот это! — он скалится на меня и тянет ещё ближе к лицу. — Я всё думал, что кажется, но нихера не кажется. Они все каждому твоему слову верят безоговорочно, даже у Рона и Гермионы вопросов не возникает о твоём состоянии. Как ты это делаешь? Догадливая сволочь. У него наверняка даже теория есть. Ладно, это будет тяжёлый вечер. — Расскажу. Наедине. Не здесь. И желательно в горизонтальном положении. Вообще-то в последнее предложение я не выкладываю никакого пошлого подтекста: реально так ебашит, что не могу на ногах стоять, предпочту прилечь. Но Драко расценивает по-своему: презрительно фыркает и кивает в сторону коридора. Иду с ним. Ведомый за ним, потому что так хочу к нему. Пусть он заберёт меня, пусть выкачает всё, что может, своими глазами, выжмет, как мокрую тряпку, и выбросит на помойку, чтобы я больше ничего не чувствовал, потому что мне так хуёво от того, что сделал. И пока ноги как-то ведут меня по Министерству, мысли делают круг и возвращаются клином обратно к источнику всех бед в моей голове. Гарри ещё не дочитал последних страниц дневника, но я уже всё понял, увидел и услышал. И главное — вот что:

я облажался.

Я люблю их всё ещё. Я люблю Гарри и Драко больше всего на этой грешной земле, и Бездна хоронит меня в себе. Меня убили мои же ошибки. И если с Драко всё понятно, то вот это…

я люблю Гарри.

Блять. Моё Солнце. Мой Бог. Мой святой спаситель, что ходил по воде. Он за нас обоих понёс этот крест. Он нам обоим верил. А теперь он полковник, которому никто не пишет — я сам это с ним сделал, я его обманул, я клялся ему никогда не бросать, не отворачиваться, всегда писать и помнить. Кто я после этого? Последний ублюдок. Мразь.

Дрянь.

Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь Дрянь…       Это не Гарри меня предал.       Это мы с Драко его предали.       Это Я его предал! Он написал этот дневник для нас. Не для суда, не для присяжных — для нас. Это на троих. Каждая страница, каждое слово — всё дышит тем, как сильно он нас обожает, как жалеет о каждой своей ошибке, как терзает себя чувством вины и как хочет, как и я, вернуть всё назад. Как мне его вытащить теперь? Что мне, блять, теперь делать? Мы у Драко в квартире. Доезжаем опять на такси — он боится меня трансгрессировать в таком состоянии. Сажает меня на пол на кухне, прислоняет спиной к тёплой батарее и опускается на колени напротив. Гладит меня по щеке. Он чувствует. Знает все мои мысли даже без погружения. — Сколько, солнышко? — Сотня. Драко, мне так плохо. Забери это. Пожалуйста, забери. Или убей меня. Я не хочу с этим жить. Я ничтожество. Пожалуйста. Пожалуйста… Я грязный, Драко, я такая дрянь… Он прикладывает два пальца к моим губам. — Джим. Посмотри на меня. Я поднимаю взгляд. Радужки у него бледные и пустые. Он не более жив, чем я. Говорит: — Я люблю тебя. И плотину во мне прорывает. Последние ниточки, которые меня держали, рвутся с треском, и я падаю ему на грудь, кричу, и мы оба рыдаем в голос. За всё, что сделали.                   С самими собой.                   Друг с другом.                   С Гарри.                   С тем, что у нас было «на троих». Мы всё проебали. Я. Я проебал. Мой косяк. Хватаемся друг за друга на полу, и он шепчет, что любит меня, ещё раз тридцать, извиняется, просит покаяния, а я такой грязный… Боже, отправь меня дальше Ада, потому я и всех девяти его кругов не достоин — это слишком слабое наказание. Выбрось меня с этой планеты, пусть меня космическим мусором затянет в бермудский треугольник, в чёрную дыру и скрошит там в пыль, пусть от меня ничего не останется. Драко берёт моё лицо в ладони. У него на щеках солёная вода, глаза убитые, зрачки бледно-серые, и я не могу на это смотреть, просто не могу… — Солнышко, я должен тебя вытащить. — Нет, — мотаю головой. — Нет, Драко, нет, нетнетнетнетнет… Он гладит меня большими пальцами по щекам, стирает мои слёзы. Драко думает, что слабый, но он — самый сильный человек из всех, кого я знаю. Его ничто не может переломать. Кроме меня. — Я тебя не брошу здесь. Я не могу потерять тебя. Не уходи от меня. Я всё мотаю головой. Я обещал ему подумать, и я подумал: не могу ему этого разрешить. Это самоубийство. — Солнышко, — так произносит это слово, что у меня перестаёт биться сердце, — позволь мне. Я не прощу себе, если хотя бы не попытаюсь. Я слишком сильно тебя люблю, и я не буду, блять, держать на руках твоё мёртвое тело! Не поступай так со мной. Драко всегда умеет найти нужные слова. И пусть он манипулирует моим чувством вины, и пусть заставляет вспомнить, как я держал на руках мёртвую Зои и целовал в лоб мёртвого отца, я ведусь. Глубоко дышу. Меня трясёт на отходах, и я уже хочу вмазаться снова, и каждая доза для меня уже может стать золотой, потому что этой дряни слишком много в крови, и меры уже несколько дней не вижу. Но я постараюсь. Ради него. Выдвигаю лишь одно условие. — Поцелуй меня. — Поцелую. Если позволишь тебя вытащить. Я подписываю это отравленной своей кровью. Бьюсь затылком о батарею, вою, как подстреленный зверь, но сдаюсь. Слабый. Не он. Я. — Сначала я должен кое-что рассказать. Ты спросил, как я убеждаю людей в любых своих словах. В общем… Рассказываю ему про агимат. Как мне удалось его спереть, как я использовал магию на Гарри, на Роне и на всех остальных, и как и почему эта дрянь не действовала на Драко. Я ведь всё думал: «Плевать, что написано в дневнике. Плевать, что говорит адвокат. Присяжные и судья поверят мне. Потому что вот эта штука на моей шее работает». Какой дурак… Драко слушает спокойно, и когда заканчиваю, протягивает раскрытую ладонь. — Снимай. Я хмурюсь. Артефакт на шее вибрирует и кусается — сопротивляется. И он бы не отдался никому другому, он бы заставил меня врать и изворачиваться перед кем угодно, может, даже убить того, кто посмел требовать меня его снять. Но это Драко. Драко сильнее. Его не берёт эта тварь. Я срываю с шеи чёрную нить и вкладываю агимат Драко в руку. Пишу так, будто это легко, но нихера не легко — от меня как будто кусок отрывают. И всё-таки когда Драко отправляет амулет левитировать куда-то в комнату, становится легче. Он говорит, что отдаст эту дрянь суду, потому что её нужно прикрепить к делу и вернуть в Отдел Тайн. Оказывается, Гарри рассказал про агимат Драко в тот же день, как я его спиздил, но они не могли сложить, нахрена он мне нужен. Понимаю, почему Драко у меня забрал амулет — эта сволочь не дала бы пробиться в мою голову. Или сделала бы всё, чтобы оттуда не выпустить. — Прости. Это была ошибка, — каюсь перед ним, потому что этот грёбаный амулет, точнее, моё с ним обращение, и привели Гарри на судебную скамью. Без него Рон бы вряд ли так легко мне поверил, он бы сначала поговорил с Гарри, и Гарри бы заставил его передумать, но я сделал всё, чтобы его похоронить, а теперь не могу себе этого простить. — Уже неважно. Я разберусь, оставь это мне, хорошо? И если спросят, помни: в их глазах ты всего лишь ребёнок, буйный подросток, вспыльчивый и не думающий о последствиях. Остальное — за мной. Почему он вообще должен расплачиваться за мои ошибки? Зачем на это подписывается? Чем я заслужил такое отношение? Ответ очевиден, и он греет мне сердце, потому что только Гарри и Драко за меня готовы стоять до последнего, кровь проливать и свою, и чужую, и по головам идти, и приговоры себе подписывать. С этим так сложно. Я благодарен, я в этом нуждаюсь, но всё думаю об одном:

сколько же, блять, это стоит?

Драко садится передо мной, скрещивая ноги. Глубоко дышит. Берёт меня за руки. Смотрим друг другу в глаза. — Будет больно, солнышко. — Я помню. — Я могу не вернуться. Пообещай, что постараешься меня вытащить, хорошо? Но если не получится… если ты вдруг поймёшь, что не получается, проваливай оттуда. — Драко, я не бро… — Слушай сюда, — он до боли сжимает мои пальцы. — Ты должен. Если увидишь, что меня засасывает, уходи. Один. Сразу отправляйся к адвокату, объясни ситуацию. Он знает, что делать дальше. Он защитит и тебя, и Гарри. Вы справитесь. — Так, нет, это плохая идея, — я передумываю, порываюсь встать, но он усаживает меня обратно. — Джим. У нас есть шанс. И пока он маячит на горизонте, я его не проебу. Больше — нет. Дай мне хоть раз в жизни сделать что-то правильно. А что я могу? Он давит на чувство вины, а я и без того никогда не мог сопротивляться Драко. В конце концов, он лучше меня знает, что делает. — Пообещай сделать всё, чтобы выйти вместе. Ты не будешь закапывать себя там, ты будешь бороться, — всё, что могу — это просить. — Обещаю. Я знаю, что он и правда это сделает. Потому что он нужен мне и нужен Гарри, он нас любит и не оставит. Молюсь, чтобы мы справились. Молюсь, чтобы Драко вышел оттуда. Живым. — Нам на восьмой? — спрашиваю. — Нам на восьмой, — отвечает. И мы идём. Я так давно там не был, что поначалу немного страшно, тревожка затуманенного наркотой мозга царапается, но Драко крепко сжимает мои руки. «Джим, ты мне нужен. Я не смогу сделать это один, помоги мне» Собираю все силы, которые во мне ещё остались. Я должен вести нас обоих, чтобы у Драко остался ресурс на восьмой уровень. Всё вплоть до седьмого — моя работа. Первый и второй этажи мы даже не замечаем. Столько раз уже прыгали по лестницам, что сейчас делаем это чисто на автомате — чем меньше задерживаемся, тем лучше для нас обоих. Третий — всегда тяжело, но сегодня он покажется нам сказкой по сравнению с тем, что будет дальше, так что оба отлично держимся. Драко почти не сопротивляется мне, зато отбивается и отталкивается от своей силы с особенным рвением. Смотрю ему в глаза и тащу дальше. Быстро. Это хорошо. Падаем на четвёртый. Драко закрывает мне глаза руками — чувствует, что сегодня я особенно сильно хочу посмотреть на дату на надгробии. Благодарю его за это, касаюсь пальцами плиты, и мы проваливаемся на пятый. Это легко. Самое главное — пройти третий, а четвёртый и пятый всегда поддаются нам без вопросов. Но на пятом я кружусь вокруг себя. В голову стучится безумная идея. «Давай найдём Гарри? Вы ведь ходили с ним сюда — он уже подключён к тебе» «Нет, Джим, подсознание тебя уводит, оно сопротивляется, потому что знает, что будет дальше» «Брось, это фигня. Я хочу поговорить с ним. Я должен ему сказать, что…» Драко бьёт мне пощёчину. «Перестань убегать! Мы идём дальше. Мы уже всё решили» Я больше не успеваю ничего сказать. Он хватает меня и забирает в глаза — опускает ниже. Шестой. Вот здесь уже страшно. Драко далеко отшвырнуло. Я поднимаюсь на ноги и бегу по белой бесконечной безжизненной пустыне. В прошлый раз, когда мы были тут, я лежал в отключке, проваливался в кому, а потому толком не помню, что здесь и что дальше, но сдаваться не собираюсь. Мозг убит веществами, поэтому бегу я медленно, будто ноги тонут в трясине, точно как во сне, когда мышцы не слушаются. Вижу, как Драко орёт и покрывается слоем нефти передо мной, и я кричу тоже, рвусь вперёд, пока, наконец, не падаю перед ним на колени, не хватаю за плечи и не заставляю открыть залитые чёрной жижей глаза. Мы проходим. Мы проходим шестой! Но радуюсь я недолго. Седьмой. Ох, блять, седьмой… Агимата на мне больше нет, но это не значит, что нет и его влияния. Он достаёт до меня даже дистанционно, окунает меня во грехи — в каждый по порядку. Драко рвётся мне помочь, но я отталкиваю. Ему ещё пригодятся силы. Да и я должен пройти через это сам.       Гордость. Передо мной стоит отец. Он не сразу меня видит: я словно проявляюсь перед ним постепенно, как будто кто-то выкручивает в фоторедакторе ползунок непрозрачности от нуля до ста. И как только он понимает, кто перед ним, падает на колени. — Джим… сын… прости меня… Он хватается за мои ноги, но я отшвыриваю его. Слишком много дерьма. С самого детства он ездил по мне камазом, материл, обвинял, бил. Простить? Никаких слов не хватит. Отворачиваюсь от него. Он жалок. Ничтожный червяк, алкаш, ублюдок, который вытирал об меня ноги. Он недостоин моего прощения. «Солнышко, это гордость. Если ты не перешагнёшь через неё, мне придётся толкать», — говорит Драко и кладёт руку мне на плечо. Смотрю на него. Потом смотрю на отца у моих ног. Чёрт, это сложно. Простить за шестнадцать лет агонии? Заткнуть в жопу гордость и извиниться в ответ? Слишком большая цена. У меня не получится. Но пальцы Драко греют моё плечо, и я не хочу, чтобы он вмешивался. Это я должен вести нас. Отрабатывать ошибки. Со вздохом опускаюсь на колени перед отцом. Колотит всего, челюсти сжимаются, будто слова платные, потому что солгать здесь не получится. Чистилище потому так и называется — оно очищает, чёрт бы его побрал. Ломаю свои челюсти голыми руками, кости трещат. Больно. Кровь брызжет. Но Драко верит в меня. Он ждёт. Значит, справлюсь. — Прости меня, отец. Прости, что не смог помочь тебе справиться со смертью мамы — я должен был оставаться рядом, не должен был убегать от тебя и бросать на обочине. Прости, что подсел на наркоту. Прости, что убивал жизнь, которую ты дал мне. Прости, что огрызался, что бил тебя в ответ. Прости меня за всё. Я хотел бы быть хорошим сыном. Если бы я открылся тебе, мы бы смогли поладить. Прости, что не смог. И прости, что не простил тебя при жизни. Не помню, в какой момент начинаю плакать, но последние слова вырываются из меня уже вперемежку с воем. Убитая гордость льётся из моей кожи фонтаном.       Зависть. Нил. Стоит передо мной, такой нормальный, счастливый, любимый и любящий. Говорит по телефону со своим парнем, а я смотрю на него и не хочу, чтобы у него было всё вот так хорошо. Почему он? Почему не я? Неужели я не заслуживаю того же? Как мне забрать это себе? «У тебя уже всё это есть» «Что?» — я не вижу Драко, лишь кручу головой в поисках источника его голоса. «У тебя уже. Всё. Есть. Тебя уже любят. И ты уже нормальный. И всё. С тобой. Так» Я купаюсь в этих словах. Они так нужны мне были, оказывается. Нил растворяется.       Гнев. Мои руки в крови всех, кого я убивал или калечил. Я толкаю на рельсы, отрезаю части тел, стреляю, бью, ломаю кости, вонзаю лезвие ножа в плоть, и кровь, густая и горячая, течёт по моим рукам, а мне её всё мало, мало, мало, мало, мало… Я иду по телам босиком — они голые, где-то мёртвые, где-то ещё живые, хватают меня за щиколотки, и я бью их ногами по лицам. Я бы убил их всех. Всех.             ВСЕХ! Мои пальцы сжимаются на чьей-то шее. Я давлю, рычу, вкладываю всю доступную ненависть, а доступной целый океан, и во мне столько силы, столько желания забрать жизнь, и я могу это сделать — вот так просто, только ещё немного надавить на это трепыхающееся подо мной тело. Поднимаю глаза.             Это Гарри.             Я душу Гарри! Он хрипит, царапает мои руки, бьётся в конвульсиях, и я душу, душу, душу его. Я не хочу.       Я не хочу!                         И не могу остановится. «Драко, я не справляюсь, помоги мне!» Тишина. Его нет. Не знаю, просто откинуло дальше или он специально не выходит. Гарри медленно умирает, бьётся всё слабее. И я боюсь: а что если это реальность? Что если после пятого уровня я могу действительно до него дотянуться? Что если я и правда его убиваю прямо сейчас? Это пугает так сильно, что я весь дрожу и умоляю его не уходить от меня. Не бросать. Не помогает. Потому что дело во мне. Это Я злюсь. Это Я его душу. Это МНЕ ярость залила глаза настолько, что теперь моё Солнце судят. Только я имею власть над своим гневом: я его порождаю, кормлю и взращиваю. Никто никогда не виноват в том, что я чувствую. Пальцы мои на его шее разжимаются. Он глубоко вдыхает. Всё распадается на пиксели, чтобы собраться снова.       Уныние. Лежу на берегу Северного моря, пока меня омывают его холодные волны. Размазанный, пустой, совершенно незаинтересованный ни в чём. Птицы кружат над моей головой, хлопают крыльями. Пена льётся мне в уши. Мне всё равно. Я останусь здесь. Я не хочу себя поднимать. Не хочу двигаться. Не хочу ничего делать. Закрываю глаза. Зачем идти дальше? Зачем вообще что-то делать? Зачем вставать по утрам, зачем создавать видимость жизни? Учиться, работать, завести семью и сдохнуть, как все? Я всё равно ничего великого не сделаю, ничерта не добьюсь. Я не нужен этому миру, а он не нужен мне. Никто даже не заметит, если меня размоют эти волны. Пусть забирают. Плевать. «Ты должен встать, Джим» «Отстань от меня. Иди назад» «Вставай» Молчу. Какой смысл? Ничего у нас не получится. А даже если получится, что дальше? Жизнь. Тоже мне. Зачем она нужна? Что в ней хорошего? «Джим, вставай!» Молчу. Птицы летят на юг. Даже у них вот какой в жизни смысл? Порхать туда-сюда, есть червяков, срать и спать. И всё. Зачем? Потом сдохнут. Попадают тушки лапками кверху, и червей будут кормить уже они. Круговорот бессмысленности в природе. «Солнышко, пожалуйста, ты должен подняться» «И что потом? Какой смысл?» «А разве нужен смысл?» «А разве нет?» Он молчит. Не может ответить на этот вопрос, потому что мы с Драко одинаковые — он тоже не видит. Никакого. Блядского. Смысла. «Да уж, Гарри здесь бы лучше справился…», — вздыхает Драко. «Да, он всегда находит смысл во всём, даже в какой-то чуши», — я улыбаюсь. «Ты помнишь? Над Лондоном просто расходятся тучи, выходит солнце, и он уже счастлив. Этого ему достаточно» «Или я кладу перед ним рисунок, и он гладит его пальцами, и глаза у него светятся. Или мы едем в машине, слушаем музыку, и он смеётся и говорит, какая классная это штука — жизнь. Или мы просто сидим на кухне, пьём кофе, и он вдруг говорит, какой день сегодня хороший, хотя ничего особенного в этом дне, казалось бы, нет» «Он научил нас этому» «Я бы ещё поучился» «Я тоже. Пойдём дальше?» Я встаю. Стряхиваю с себя мокрый песок. И ухожу с пляжа.       Жадность. Гарри и Драко стоят передо мной, но между ними метров десять и стена растёт — живая изгородь рвётся из земли и поднимается, поднимается, поднимается… Так быстро! Я не успею забрать их обоих. Неужели нужно выбрать? Я люблю их обоих. Не хочу выбирать — мне нужны двое. Только двое. Без полумер. Мечусь между ними. Боже, я не знаю! На что ты здесь меня проверяешь? Я хочу всё! Почему ты просто не можешь отдать мне их? «Драко, я не могу выбрать!» Он молчит. Просто стоит и смотрит на меня издалека. Меня трясёт. Я рыдаю, бьюсь в истерике и не могу ни единого шага сделать ни к одному из них, потому что не могу даже мысленно представить, как можно заплатить цену за одного ценностью второго. Это самое сложное испытание из всех. Выбор, который я не могу сделать. Думай, Джим. Думай. Какой это грех? Вспоминаю, через что уже прошёл. Считаю. Это жадность. Конечно, жадность. И мне нужно… Ох, чёрт. Я понимаю. Я не должен выбирать. Потому что даже выбор одного из них — это всё ещё желание получить себе. Я должен выбрать… себя. Отпустить их обоих. Дать им жить свою жизнь, а себе — свою. Живая стена зеленеет до самого неба. «Я не хочу вас отпускать» Падаю на колени. «Но я должен» Я отказываюсь от них. От обоих. Я справлюсь. Они разворачиваются и уходят. Каждый — своей дорогой.       Чревоугодие. Огромный чупа-чупс рвёт мне рот. Карамель со вкусом вишнёвой колы льётся в горло. О, это простое испытание — я могу запросто от этого отказаться. Леденец хлопает. Я слизываю сладкий вкус с губ, но дальше меня почему-то не пускает. Не понимаю. Нихрена не понимаю. «Я застрял?» «Нет. Ты ещё даже не начал» «В каком смысле? Я прошёл» Драко усмехается. Ничего не отвечает. Оглядываюсь. Знакомые стены, исписанные граффити и матерными словами — я в заброшке в Бромптоне. Из-за угла выходит Зои. Улыбается мне. Такая красивая и хорошая, вся светится. Щёки у неё персиковые, живые, глаза яркие, волосы блестят. Здоровая, чистая, моя принцесса. Она протягивает мне кулак. Разжимает. На ладони шприц лежит. И вот тут я понимаю. С меня пот льётся градом, волосы липнут ко лбу, каждую мышцу в узел скручивает, из носа течёт, зуб на зуб не попадает. Сгибаюсь пополам и тянусь к ней. К её руке. Всего один раз. Мне это нужно сейчас, потому что нужны силы пройти испытание — осталось всего-ничего до восьмого уровня. Одна доза. И на следующем этаже брошу. На следующем этаже стану чистым. Я больше не буду. Но вот сейчас надо. Драко встаёт передо мной и хватает за запястье. Злой. «Не трожь» «Драко, нам надо дальше. Дай мне, я только один раз» «Нет. Вспомни, зачем мы здесь» «Это на восьмом — это дальше. Сейчас ничего не будет, ты же видишь, всё хорошо, Зои жива!» Он вмешивается. Он не должен вмешиваться, но этот грех заставляет его подключиться. А я ведь обещал пройти всё сам… Но вот с этим не справляюсь — оно сильнее меня. Драко меня целует. Забирает себе, уводит меня от желания вмазаться героином. Знаю, что даже такое простое действие даётся ему очень тяжело. Мы за это оба поплатимся. Он меня спасает.                   Снова.       Похоть. Они трахают меня. Плавят горячими руками, дарят тонны наслаждения, под которыми меня плющит и кроет. Стояк истекает смазкой, тело пульсирует, и я чувствую сразу два их члена в своей заднице, и это так хорошо, твою мать, так хорошо… И ещё охуеннее становится, когда я понимаю: Драко настоящий. Он здесь, в моей голове, и он реально меня сейчас целует, ебёт и стонет мне в рот. «Ещё», — умоляю их обоих не останавливаться, потому что я на грани, и мне так этого не хватало, я так по ним соскучился, я так их хочу. «Джим, я не смогу здесь тебя вытащить. У меня нет тормозов», — Драко задыхается на мне. «Знаю. И не надо. Давай останемся» Он не сопротивляется. Он хочет меня, он меня трахает, и Гарри меня трахает, и мы меняем позы, и они оба рвут меня на части, и секс с ними — лучшее, что со мной вообще когда-либо случалось, и никакой героиновый кайф, даже самый первый, вот с этим не сравнится. Последний мой грех. Финальная ступень Чистилища перед Раем. И я отказываюсь отсюда уходить. Горячие языки. Дыхание из губ в губы — одно на троих. И тела, тоже как одно — бескрайнее, космическое, полное наслаждения. Я как будто всё время кончаю, и это не прекращается. Здесь слишком хорошо. «Солнышко, мы не можем остановиться» «Мы не хотим останавливаться, Драко» В этом и заключается проблема. Почему секс имеет над нами такую огромную власть? Мы ведь можем любить друг друга и без него, правда? Я хочу большего. Хочу утро, которое пахнет свежесваренным кофе. Хочу вечер, когда мы обнимаемся и смотрим какой-то дурацкий фильм. Хочу смех, когда кто-то из нас роняет глупую шутку. Хочу тепло. Хочу понимание. Хочу нежность, доверие и знание: я всегда могу вернуться домой и получить их поддержку. И если за окнами штормовой ветер и дождь бьёт в окна, пусть мы просто вместе и просто счастливы в своей тихой гавани. Мне не нужен секс. Мне просто нужны они рядом. Я проваливаюсь под матрас.             Мы идём на восьмой уровень. Обнимаю Драко, и он целует меня в лоб. Дрожит, тяжело дышит — его ещё не отпустило. «Успокойся. Я нас вывел, видишь?», — пытаюсь стабилизировать, потому что моя работа на этом, к сожалению, закончилась, а его — только началась. «Ты умница. Ты очень сильный» «Куда дальше?» Он отпускает меня и осматривается. Мы стоим на берегу реки Ахерон. Её бурные воды накатывают на берег. Смущённый взор склонив к земному лону, Боясь докучным быть, я шел вперёд, Безмолвствуя, к береговому склону. И вот в ладье навстречу нам плывёт Старик, поросший древней сединою, Крича: «О, горе вам, проклятый род! Забудьте небо, встретившись со мною! В моей ладье готовьтесь переплыть К извечной тьме, и холоду, и зною». Драко вдруг смеётся. Громко, в голос, истерично. Проводит рукой по лицу, и я бы спросил, что его так веселит, да только понимаю, что это не радость нихера — он в таком ебучем ужасе, что его накрывает безумием. «Это должен быть Рай. Почему мы на входе в Ад?» — я с полным непониманием пялюсь на реку и на приближающуюся лодку, на корме которой качается золотой фонарь. «Я же говорил тебе не называть этажи библейскими терминами. Оно не то, чем кажется» Проклятый лодочник веслом направляет ладью к берегу, пока та не врезается в землю. Харон взмахивает сухой жилистой рукой, приглашая на борт. А Драко снова заливается хохотом, хватаясь за живот, и мне кажется, что он сейчас нахрен разрыдается. Ладно, хер с ним. Делаю шаг в сторону лодки. Драко резко перестаёт смеяться и хватает меня за руку. «Ты не идёшь» Он говорит это так грубо, что меня перетряхивает. Перевожу взгляд с него на лодочника. Старик ухмыляется гнилыми зубами, светит дырами отсутствующих, пытливо глядит на нас слепыми глазами. Твою мать. Нет. «НЕТ!» — вырываю запястье из пальцев Драко. — «Нет! Я не согласен! Мы идём обратно! Возвращай нас!» «Джим, это плата за проезд, всё просто» «Я сказал НЕТ! Я отказываюсь. Возвращай. Вытаскивай нас отсюда!» Драко смотрит на меня, как на идиота. С нежностью, любовью, тоской, но всё-таки, как на идиота. Конечно, он не пойдёт назад. Упёртый баран! «Уходи, солнышко» «НЕТ! Ты не умрёшь за меня, слышишь? Или мы уходим вместе, или я иду дальше один, без тебя» «Джим, пожалуйста, мы здесь оба потонем. Я сам на это подписался — это не твой выбор, он мой» Вот так, да? Что ж, ладно. Я плюю на всё и иду к лодке. Драко кричит мне в спину, но я игнорирую. Останавливаюсь перед стариком. Он склоняет голову. «Одна душа. Двоих не повезу» «Моя душа. Я плыву с тобой» «Его душа дороже», — он смотрит на Драко. «Знаю. Но он не поплывёт» Харон окидывает меня внимательным взглядом. Кивает и кладёт обе руки на весло. «Садись» Я шагаю в лодку. Драко рвётся ко мне, но лодочник толкает его веслом в грудь. «Одна душа», — повторяет. Я справлюсь. В конце концов, это моя голова и мои демоны на той стороне реки. Это я заварил эту кашу. И я сожру её до последней ложки, и ещё тарелку вылижу. Харон отталкивается веслом от берега, и ладья разворачивается навстречу волнам. И только я собираюсь сесть, как меня хватают за руку, грубо тянут на берег и толкают на землю. Секунда — и вот уже лежу на спине и успеваю только увидеть, как лодка удаляется, а губы Драко изгибаются в улыбке. Не знаю, как было на восьмом уровне в прошлый раз, потому что не помню ничего о том дне совершенно, но вот сейчас на меня обрушивается убийственное осознание: с противоположного берега Драко не вернётся. Ладья режет волны, плывёт быстро, Харон уносит от меня любовь всей моей жизни, а я стою на берегу и совершенно не понимаю, что делать. Думай. Думай, блять, ты же не идиот, думай! Мысли расползаются, сознание гасят маяки героина, и я реально дико туплю, но заставляю каждую извилину в своём мозгу шевелиться быстрее. Мы здесь, чтобы очистить меня от зависимости. Она у меня и в теле, и в голове. Но моё тело сейчас, вот здесь, на восьмом уровне — и есть голова. Мы внутри моего подсознания. А что лучше всего очищает тело?             Вода. Разгоняюсь и прыгаю в реку. Ледяная, жгучая, бьёт мне в лицо волнами, крутит в своих потоках, но, чтоб я сдох, я не оставлю его, не отпущу и не позволю заплатить собой за меня. Драко думает, он умнее всех. Но он придурок. Он слишком сильно меня любит, и эта любовь надела на него шоры и не даёт увидеть других вариантов. А я вижу.             Выход — на дне. Я плыву за ними, и лодочник орёт, и Драко орёт, а вода в моих ушах орёт, а мне поебать — я гребу быстрее, пока не оказываюсь достаточно близко, чтобы Драко мог разобрать мои слова. «Прыгай! Прыгай в чёртову воду!» «Ты спятил? Мы оба утонем!» «Ты попросил меня довериться тебе и пойти сюда. Теперь я прошу о том же. Доверься. Прыгай!» У него пара секунд на принятие решения, иначе лодочник не даст соскочить, потому что он-то знает, что это действительно рабочий вариант, и я знаю. Уже вижу, как Харон тянет к Драко свою лапу. Пожалуйста. Пожалуйста, верь мне. И он прыгает. Костлявые пальцы хватают лишь воздух за его спиной. Я плыву к нему, а он — ко мне, и стоит нам только схватить друг друга за руки, как что-то тянет нас вниз. То мертвецы, пленники реки, которые так и не смогли перебраться на другой берег, топят нас обоих в буйной пучине. Вода. Повсюду вода. Тёмная, почти чёрная, штормовая, разъярённая, злая и недовольная. Льётся в уши, в нос, в рот, рвёт лёгкие, а руки всё тянут нас вниз. И я знаю, что Драко сказал бы мне, если бы мог: «Ты идиот, Джим, это путь в один конец». Но я уверен. Я никогда ещё не был ни в чём так уверен. Это моя голова, в конце концов. И я здесь хозяин, пусть даже магия Драко считает иначе и хочет убить нас за самоуверенность прямо сейчас. Я обнимаю его, пока мертвецы всё тащат нас на дно. И он понимает, что делать — теперь он видит дорогу. Дальше я плохо помню. Нас херачит в шторме, крутит в водоворотах, и мне ломает все кости по одной, и каждую конечность выворачивает в обратную сторону, и это больно, это пиздец как больно — это как если бы героиновая ломка ускорилась в тысячи раз и прожевала меня за час вместо нескольких недель. И от того, как это невыносимо, я и проваливаюсь в черноту. Плотную, крепкую, сквозь которую не могу пробиться обратно. Я кричу, но из горла моего льются лишь пузыри остатков кислорода прямиком из груди, и всё, что могу — это в невминозе хвататься за Драко. Слышу, как он кричит откуда-то из кухни в своей квартире, далеко из реальности, и чувствую, как ему больно, как магия убивает его, как мертвецы рвут его кожу ногтями, забираются пальцами в живот и мотают кишки на руки. Плата за проезд, да? Заебись катаемся. И я становлюсь таким злым, что хочу наброситься на эту живую невидимую суку, которая истязает его. Его собственная магия, безудержная стерва, мразь, дрянь, да я и сам виноват в том, что это сейчас происходит. Но если я что-то и могу сделать, то сделаю до конца. Я не отпущу. Мы ударяемся о дно. И проваливаемся в чёрное бесконечное ничто. Девятый. Хватаю руками пол, которого не существует, и бегу по дороге, которой нет. Драко лежит на спине, у него глаза закрыты, и он точно такого же цвета, как всё вокруг, а потому я бы его даже не увидел, но здесь эта мразь проебалась — я его чувствую, блять, мы связаны, и я бы нашёл его даже будучи лишённым зрения, слуха и обоняния. Я бы нашёл Драко и на том свете. Оттуда и достаю, собственно. Я уже чистый. Во мне бьётся сила, сознание яркое, мозг работает быстро, потому что мы прошли, прошли, прошли через восьмой, он меня вытащил, и я его здесь не брошу. Беру его лицо в ладони. «Открой глаза»       Он не открывает.             Он не дышит.                   Он слишком дорого заплатил. Я замираю в темноте. Холодею весь. Прикладываю два пальца к сонной артерии на его шее. Я не чувствую. Я.       Не чувствую.                               Его.                                           Пульс. Две ладони на грудь. Сто ударов. Дыхание рот в рот. Повторить. Перед глазами у меня стоит мёртвое лицо Зои с потёками крови и рвоты на губах, и я отгоняю проклятые картинки. Давай. Давай. Давай. Пожалуйста. Я не могу тебя потерять. Я всех теряю. Но только не тебя. Пожалуйста. Только не тебя. Ещё сто. Ещё один вдох. Не работает. Меня самого жрёт темнота. Драко меня больше не держит. Его магия растворяется, утекает. Я один в собственной голове. Надо уходить отсюда. Надо уходить, иначе здесь и останусь. Хер я куда уйду. Ещё сто. Ещё один вдох. Всё крошится. Магия распадается, трещит, чёрные стены рушатся, камни падают откуда-то сверху, земля дрожит. Меня здесь похоронит. Но знаешь, что, смерть? ИДИ ТЫ НА ХУЙ! Драко со свистом вдыхает. Открывает глаза, и я хватаю его лицо и моментально падаю в глаза, потому что времени нет. Мы падаем обратно. Река Ахерон выплёвывает нас на берег, и я обнимаю Драко, держу в своих руках, пока его трясёт. Его надо вытаскивать. Срочно. Я знаю, где выходы. Я здесь уже ориентируюсь, как дома. Седьмой, шестой, пятый, четвёртый, третий, второй, первый, наружу. Провожу его через каждый. И когда мы возвращаемся в реальность, я весь мокрый от пота прижимаю его к себе, качаю на руках и бесконечно повторяю: — Я держу тебя. Я держу тебя, солнышко. 16.04.13 Есть три новости: хорошая, плохая и хуй-знает-какая-ещё-не-решил. Хорошая: я чистый. На восьмом уровне меня переломало, выжало и выплюнуло свежевыстиранным. Не сказать, конечно, что я совсем уж здоровый, без единого следа токсинов в венах, но рука моя не тянется ни к шприцу, ни к таблеткам, меня не ломает, нос не течёт, мышцы не бьёт в ознобе. Да, я чистый. Как будто полгода в рехабе провалялся — ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу. Плохая: Драко заплатил за это большую цену. Сижу сейчас на его кухне. Шторы задёрнуты, чтобы лишний свет не травмировал сетчатку, и я не могу смотреть на него без дрожи под кожей. Когда пришёл в себя вчера — первое, что увидел: эта дрянь расползлась. Снова. И если раньше Драко был похож на обдолбанную рок-звезду, то теперь… мне даже не с чем сравнить. Как будто какое-то проклятье, страшная зараза сожрала его глаза — от век расходятся во все стороны полосы, как молнии, как будто каждая вена и каждый капилляр вместо крови в этих местах истекают нефтью, и почти до самых щёк чернеют разводы краски. А радужки и зрачки слились, стали серо-бензиновыми, словно он слепой, хотя это, слава богу, не так — скоро пройдёт. Я мог бы сказать, что выглядит даже красиво, потому что делает его похожим на какого-то сексуального демона, посланного на землю изводить людей грехами, если бы не знал, ЧТО это на самом деле такое. Хуй-знает-какая-ещё-не-решил: нас связало сильнее. Я думал, что сильнее некуда. Драко тоже так думал. Но два раза сходить до девятого уровня вместе — это не пиццу на ужин заказать и не кино посмотреть. Нас разъебало обоих. Сейчас он пьёт кофе, а я нет, но готов поклясться: чувствую вкус на своём языке. Страшно даже представить, что ощущает он сам. Я ночевал у него, мы спали в одной кровати, так что пока не знаем, станет ли легче на расстоянии. Надеемся, станет. О, и ещё. Прикол. Я теперь вижу его глазами. Не всё время, а только когда он эмоционально нестабилен. Думаю, это тоже работает, когда мы рядом. И всё-таки. Как будто я теперь всегда на нулевом уровне, но даже не смотрю ему в глаза, чтобы там оказаться. Сейчас он спокоен, но вчера вечером и всю ночь я видел серебристые реки его магии и свои бирюзовые отпечатки на стенах и мебели. Хуже всего: я видел свои отпечатки на теле Драко, а когда посмотрел на себя в зеркало… меня обвивают эти серебристые нити: шею, грудь, руки, ноги — всего меня, десятки тонких сияющих верёвок из жидкой ртути. Сейчас их не вижу, но всего час назад любовался ими на своих запястьях. Стоило ли оно того? Это мы узнаем позже, наверное. Я был нужен Драко чистым для разговора с адвокатом и дальнейших судебных заседаний — так он говорил. На самом деле, он просто так сильно боялся отдавать меня героину, что пошёл на это по своей воле. Не знаю, жалеет ли он. Не решаюсь спросить — всё равно не ответит. — Как ты? — спрашиваю. — Лучше, — отвечает. — Когда ты рядом, становится лучше. Побудешь у меня до суда? Конечно, блин, побуду! Я его ни на секунду не оставлю, ни на шаг не отойду. Надо будет только Рону сказать и вещи свои забрать. Не знаю, правда, что наплету (после всего, что рассказал Гарри, Уизли точно меня к нему не отпустят), ведь агимат у меня Драко забрал, так что ложь нужна убедительная, но что-нибудь придумаю. — Можно вопрос? — Ты всё равно задашь. Дай только… Он протягивает руку на последних словах, и я без слов понимаю, чего хочет: наши ладони смыкаются на столе. Он с облегчением выдыхает. В ахуе ли я? В полном. Я ему теперь физически нужен, как вода живому организму для спасения от обезвоживания. Непонятно, это только сейчас, пока он ещё отходит от путешествия, или всегда теперь так будет. Он кивает, показывая, что готов отвечать на вопросы и объяснить мне что угодно, хотя ненавидит это делать. Пользуюсь случаем, спрашиваю. — Ты на восьмом уровне себя странно вёл. Ты знал, что придётся идти одному, без меня? Меня это парит, потому что если Драко знал с самого начала и не предупредил меня заранее, я его убью нахер. — Не знал. Допускал эту мысль, но не знал, правда, — он переплетает наши пальцы, кладёт вторую руку на стол и укладывает голову в сгиб локтя. — Меня другое удивило. Джим, как ты думаешь, сколько раз мы с тобой были на втором уровне? Не понимаю, к чему вопрос, но пробую посчитать: мы познакомились в августе две тысячи одиннадцатого, на второй уровень вышли впервые в конце октября. С тех мы могли гулять туда или глубже пару раз в неделю примерно, значит… — Чуть больше сотни? — предполагаю. Он улыбается. — Я перестал считать на ста пятидесяти. Это было в сентябре. — Ох, ебать. — Да, ебать. Прикинь? — Ладно, это пугает, потому что теперь, получается, у нас должно быть раза в два больше — за три сотки наверняка перевалило. Мы часто плаваем. Особенно когда начали трахаться, — рассуждаю вслух, и Драко всего передёргивает, а меня это выбивает на улыбку. — Боже, тебя до сих пор триггерит это слово? Мы трахаемся, солнышко. — Я тебе сейчас всеку. Давай обратно к теме. Сколько раз мы были в моей голове? — Точно меньше трети. Обычно это ты в моей башке копаешься. — Как будто ты против. Но да, ты прав. Сорок два раза. — И? — всё ещё не понимаю, к чему он клонит. — Сколько раз из сорока двух ты видел в моей голове на втором уровне Харона? — Не знаю. Раз десять точно видел. — Я не считал, но, думаю, чаще. Это стандартная картинка. — Как и собор. — Как и собор, — он кивает. — И что ты хочешь этим сказать? — У тебя на восьмом уровне мои рисунки, Джим. Тебя нихуя не смущает? Хлопаю на него глазами. Доходит. — Вот теперь смущает. — Ага. Я заистерил вчера, потому что понял, насколько глубоко забралась эта связь. Теперь понимаешь? У нас подсознания переплетаются. А хочешь знать, что у меня на пятом? — Эм… Я там был. Там много всего — это ебучий астрал. — ТЫ. Ты у меня на пятом. Всегда. Прежде чем найти кого-то или что-то, я всегда сначала прохожу через тебя. А у тебя — я. Если бы ты мог туда один ходить, сам бы увидел. Зашибись. И так было ещё до вчерашнего дня, а теперь что? Я даже начинаю сомневаться, все ли мои мысли вообще мне принадлежат. Сколько там моего на самом деле? Какие страхи, эмоции и чувства — мои, а какие — Драко? Он тихо смеётся, когда видит, что до меня дошло. — Теперь понимаешь, почему я не открыл дверь? Это зашло слишком далеко, солнышко. Теперь всё ещё хуже. — Ну, а ты теперь понимаешь, что твоя идея — хуйня полная? Выбрал он, блин. Нихрена мы не выбираем больше — твоя магия всё за нас решает. Он хмурится, поднимает голову и сжимает мои пальцы так сильно, что я морщусь. — Давай вот только не будем, если не хочешь, чтобы я напомнил, как вообще так вышло, что нам пришлось два раза погулять на восьмом этаже. Да, реально, давай не будем. Я это с себя никогда не смою и никогда не прощу, что не сдох раньше, чем Драко нашёл меня тогда в полной крови ванной. Честно? Я бы хотел пройти этот ритуал на Байкале, который он сам пережил. Жаль, что не волшебник. Хотя Драко говорит, что, даже будь я магом, он не дал бы мне этого сделать. А я всё думаю: если бы посмотрел ему в глаза в таком случае, после всего, что случилось бы? Вселенная бы схлопнулась? Как воздушный шарик, который прожгли тлеющей сигаретой. Днём еду к Уизли и говорю Рону и Гермионе, что хочу побыть один у себя дома. Они отговаривают, но в итоге сдаются. Что ж, даже без агимата удаётся успешно лгать — навыки не пропьёшь, не прокуришь, не проколешь. Возвращаюсь к Драко — он первым же делом с порога меня прижимает к себе и глубоко дышит. Долго держит. Потом целует в губы и пьёт, пьёт меня, жадный и безумный. Наваждение. Мы оба чувствуем себя старым и заржавевшим часовым механизмом, который вот-вот остановится, стрелки перестанут идти и тикающий звук пропадёт. И как мы теперь должны с этим, сука, справиться? Сейчас уже вечер. Он вырубился рядом со мной на кровати, сквозь сон держит меня за руку, пока я свободной правой пишу это в дневник и поглядываю на него, проверяя, что дышит. Я мог потерять его вчера. Уже почти упустил — мы были чертовски близки к этому. Вспоминаю, как пытался вернуть его к жизни, как давил ему на грудь и вдыхал воздух в лёгкие, как камни сыпались едва не на голову… Я не сдался. Никогда не сдамся. Пока я, блять, дышу и живу, всегда буду рядом. 17.04.13 Драко с самого начала знал, что если Гарри начнёт рассказывать, нас это похоронит. Но он был готов, конечно, ведь у него всегда есть план — он всю жизнь играет. И сейчас этот план воплощается в реальность. Это моя вина. Это я не согласился прочитать дневник. Если бы прочитал, успел бы снять с Гарри обвинения ещё до суда, и Драко не пришлось бы идти на крайние меры, чтобы я узнал правду. Теперь придётся расхлёбывать кашу, которую заварил. Жаль только, что разбираться с этим предстоит не мне. Почему опять кто-то другой платит за мои ошибки? Однако кое-что сделать всё-таки могу. Драко не преувеличивал, когда говорил, что я ему нужен чистым и думающим — две наших головы теперь варят густой мысленный бульон в одной кастрюле, и я должен быть на суде отныне без грамма наркоты в венах и совершенно здоровый на вид — это реально важно, ведь без агимата иначе мне хер кто поверит, а верить должны, как миленькие. Я предлагаю всё-таки использовать амулет (потому что он сам всё ещё того просит, стремится вернуться ко мне, вернуть меня всеми доступными способами, но Драко меня держит, и если бы не он, я бы уже спиздил агимат обратно), но и адвокат, и моё небо режут эту идею на корню, потому что, как оказалось, Гарри и это описал в своём дневнике (суд до того ещё не дошёл, но Драко и Тиберий давно в курсе), и с меня обязательно спросят — это усложнит дело и вставит Огдену палки в колёса при защите. Так что амулет придётся всё-таки отдать. Жаль. Не хочу этого пиздец, не хочу его никому отдавать. Адвокат говорит, что между присяжными уже ходят шепотки о том, что нас не отпустят. Мы все готовимся к тому, что на меня и на Драко повесят обвинения, а дело переформируют. Возможно, уже завтра. Времени нет — нам всем нужно быстро принимать решения и рубить топором корни проблем ещё до того, как проросли. Разумеется, мы знаем, что делать и как защищаться. Этот мужик отличный адвокат всё-таки, да и Драко ему доверяет, значит, я доверяю тоже. Пересказывать весь наш разговор здесь не буду, потому что уже знаю, что будет с моими записями дальше. Это большой риск, но Драко и Тиберий уверены, что вывезут. Надеюсь, Гарри тоже вывезет, когда узнает всю правду. И вот это главное. Гарри всё узнает. В своём дневнике он описал многое, но главное, что мы с Драко поняли — он вообще нихрена не видел. Так сильно нас любил, что не допускал даже мысли об обмане, потому что сам никогда бы так не сделал. Но это он святой. А мы его опорочили. Теперь мы откроем ему правду. И всем остальным — судье, присяжным, репортёрам, магической Британии — всем откроем. Это единственный верный и стопроцентный вариант вытащить Гарри, и мы готовы идти ва-банк. Перед этим… Прости меня, моё Солнце. Прости нас. Если сможешь, конечно. Знаю, что мы тебя не заслуживаем, и прощения твоего — тем более. Но, клянусь, с самого того дня, как ты вошёл в мою жизнь двадцать первого ноября, я не мог без твоего света уже жить. Ты вытащил меня из апатии и тоски, научил жить без уныния: просто радоваться лучам солнца, музыке в ушах и разговорам на кухне. Ты показал мне, что это такое — быть любимым без условий, быть окружённым заботой, чувствовать себя в безопасности и             хотеть                         возвращаться                                           домой. Я просил вселенную подарить мне человека, который просто придёт и скажет: «Похуй, что у тебя там случилось, Джим, я всё решу». И ты появился. Ты был послан мне небесами, а я, дурак, даже не понял сразу, какое счастье на меня свалилось. Помнишь, ты сказал мне, что всегда будешь стоять за моим плечом? Если я ещё могу тебя о чём-то просить, умоляю на коленях: постой ещё немного. Погрей меня ещё, пожалуйста. Не потухай. Не сгорай. Посвети для нас всех. И пусть мы этого не заслуживаем — никто из нас вообще, никто на этой планете — ты так сильно нам нужен. Итак, вот она — правда. Написана на этих страницах, где-то мятых, где-то перепачканных кровью, грязью, дождём и слезами. Дорого нам встанет, но мы готовы. Не скажу, что это было простое решение, потому что оно ставит под удар и меня, и Драко, но если мой дракон говорит, что оно того стоит, я верю и иду за ним до конца.             Я отдаю свой дневник Драко. Технически тут три тетради — со дня смерти отца и по сегодняшний. Как-то… даже жалко расставаться. Но так надо. Это спасёт Гарри. Спасёт и нас, если мы сделаем всё правильно — так, как говорит Тиберий. Одно могу сказать точно: вслух я весь этот дневник читать не буду. Здесь слишком много того, что к делу вообще никак не относится. И слишком много того, что я предпочёл бы забыть. Пусть сами читают, пусть подавятся своей правдой. Слышите? Вы хотели правды? Хотели смаковать эту историю от начала и до конца, с разных сторон? ПОДАВИТЕСЬ! Как вам? Понравилось? Подрочили? Вот и славно. Увидимся в Аду, суки. Харон нас в одной лодке переправит через Ахерон. Так что… на этом заканчиваю третью тетрадь. И вручаю Драко в руки свою душу, своё сердце и свою судьбу. И последнее. Что бы дальше ни случилось, хочу, чтобы вы оба знали одно.

Я люблю вас.

Вас обоих.