Бессмертная надежда

      Пробуждение Тоору стало для Тобио едва ли не пыткой. Он потратил слишком много сил, был морально истощён, а воспоминания возвращались к нему мучительно медленно — по крохам, с болезненной остротой. Он молчал всю дорогу, переваривая всё внутри себя, как делал всегда, и Шоё на этот раз не настаивал. Он не знал, что именно Тобио видел в Лимбе, и мог лишь догадываться, насколько сложными были переплетения братских уз. Шоё не лез с расспросами, не давил — просто был рядом: тихой, молчаливой опорой и проводником в физическом мире, полном опасностей, который после пространства чужой памяти казался особенно зыбким.       Но быть опорой для другого оказалось страшно. Впервые Шоё брал на себя ответственность не только за свою жизнь — и при этом должен был прокладывать путь в незнакомой местности. Он не умел находить общий язык с чужаками, не знал нужных слов для стражников, а его внешность чаще вызывала подозрения, а не доверие. Он никогда не уходил так далеко от дома, и каждый поворот здесь мог таить смерть.       Страх подкатил к горлу, когда на горизонте показались массивные ворота, а голоса стражников зазвучали отчётливо. Шоё крепко сжал руку Тобио. У него не было пропуска, не было заученных фраз, не было ни капли той уверенной, чуть надменной легкости, с которой Хаджиме вёл переговоры. Тобио всё ещё блуждал в лабиринтах сознания — и даже если бы очнулся, вряд ли бы помог: он был таким же неловким в простых разговорах, порой неоправданно резким, слишком юным и неопытным для принца. Они вообще были парочкой ещё той: вампир, за которым охотился весь континент, и парень с цветом волос, который в половине городов до сих пор считался меткой нечисти.       Шоё остановился у основания подъёмного моста. Внизу, под каменными арками, чернела узкий ров с водой, отделяющий город от внешнего мира. В ночной тишине оглушительно шелестела рябь, и от этого звука становилось ещё страшнее. Шоё казалось, что глаза стражников уже впились в него, что они видят его нутро — сквозь одежду, сквозь кожу. Что они знают.       Он перевёл дыхание, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла, и ещё крепче стиснул холодные пальцы Тобио. Он пытался дышать ровно, но подкатившая паника сжигала кислород, и вдохи выходили судорожными, рваными. На лбу выступила испарина. Шоё поддался инициативе Тобио, его желанию поскорее спрятаться от брата, но только теперь понял, насколько это было безрассудно — и как безответственно со стороны старших было отпустить их одних.       Он стоял как вкопанный, не в силах сделать шаг вперёд. Паника сдавила горло комом, и даже ветер, казалось, шептал проклятия. Напряжённое до предела сознание рисовало тени, готовые в любую секунду опустить гильотину. Шоё было страшно. С ним до сих пор никто не говорил о той несостоявшейся казни — да и он сам не пытался поднять эту тему. Он был тем, кто поддерживал Тобио, кто искал в себе силы каждый раз, когда вампир вновь терялся в себе, но сам потихоньку тонул в собственном новом кошмаре. Его пугали люди. Теперь, после того как его едва не сожгли на костре, после того как открылась истинная личина тех, к кому он всю жизнь тянулся, ему казалось, что каждый человек его ненавидит. Каждый встречный взгляд — лишь прикрытие для заговора, каждая улыбка — предвестие удара.       И сейчас, впервые после встречи с Тобио оставшись с этой паранойей наедине, Шоё почувствовал, как она накрывает его с головой. Дыхание сбилось окончательно. Он уже не дышал — он хватал ртом горячий, сухой, спёртый воздух. На мгновение ему почудился запах дыма — тот, что въедался в волосы и одежду, пока пламя касалось пяток. В ушах зазвенел чужой крик, перед глазами вспыхнул оранжевый свет, отражающийся в искажённых презрением лицах. Он зажмурился, отгоняя видение, открыл глаза — и снова увидел ворота, но теперь уже отчётливо ощутил крупную дрожь, бьющую всё тело.       Он попытался сжать руку Тобио сильнее, чтобы тот очнулся, чтобы почувствовал его панику через связь. Но ладонь вампира оставалась неподвижной. Шоё впервые осознал: их «первородная» связь — не всегда спасение, не панацея. Иногда это просто тишина на том конце, в которую можно кричать бесконечно. Тобио не реагировал — будто его здесь не было, будто в Лимбе его сознание попросту стёрли.       Голова закружилась, пальцы разжались, выпуская руку Тобио. Шоё хотел быть сильным — сильнее, чем когда-либо. Должен был. И пытался: вспомнить, что делал Хаджиме, что говорил; цепляться за реальность, которая нещадно искажалась; дышать ровно, как учил Кенма. Вдох — выдох. Но воздух превратился в вату, лёгкие отказывались наполняться. В голове билась одна-единственная навязчивая мысль: «Они знают. Они видят. Они уже идут». Шоё перебивал её, повторял про себя слова, способные стать якорем: «Приди в себя», «Очнись», «Забудь». Но они рассыпались, не складывались в действие. Он хотел развернуться и уйти. Хотел просто закрыть глаза. Но тело не слушалось, ноги будто приросли к камню, земля под ним казалась вязкой, затягивающей. Шаг вперёд казался невозможным, а шаг назад — предательством. Пульс забился в висках, заполняя уши бешеным гулом крови.       До стражников было не меньше двух сотен метров. Они стояли в свете фонарей у ворот, и Шоё видел их, а они его — вряд ли. Но логика больше не работала. Страх сгущался, окутывал, парализовал. Он уже не мог мыслить трезво — кажется, полностью потерял связь с реальностью. Он начал задыхаться. Мышцы ослабли; Шоё рухнул на колени, схватившись за горловину доспеха, пытаясь оттянуть её, освободить горло, но пальцы не слушались, не сгибались, не цеплялись за ткань.       Мир вокруг потерял чёткость. Краски потускнели, звуки стали приглушёнными, будто он смотрел на всё сквозь толщу воды. Он больше не чувствовал коленями земли — только смутное осознание, что падает. И где-то на границе сознания, перед тем как всё потемнело, он ощутил прикосновение. Не холодное, как рука Тобио, — тёплое, почти горячее. Чьи-то пальцы сомкнулись на его затылке, удерживая голову от падения, другая рука подхватила под плечи, не давая рухнуть на камни.       — Я держу, — сказал низкий голос. — Ты не упадёшь.       Это был Хаджиме, но Шоё не узнавал его. Он всё ещё задыхался, утопая в собственном страхе. Глаза не видели, уши не слышали, тело ничего не чувствовало. Только одно — медленное угасание. Ему казалось, что он снова там, на костре, планомерно и мучительно умирает.       — Шоё, слышишь меня?       Хаджиме легко хлопнул ладонью по щеке. Реакции не последовало — и тогда он ударил сильнее, коснувшись кожи металлическим щитком облегчённого доспеха. И именно этот резкий, ледяной контраст будто пробил первый слой пелены. Шоё моргнул, но перед глазами всё ещё плыло. Он попытался что-то сказать, но воздух застрял в горле — вместо слов вырвался только хрип.       — Дыши, — голос Хаджиме стал твёрже, но не потерял спокойствия. — Ты можешь. Медленно. Носом.       Шоё почувствовал, как его голову аккуратно приподняли, запрокинув назад, чтобы открыть дыхательные пути. Пальцы Хаджиме скользнули к горлу, расстёгивая верхнюю застёжку доспеха, которую Шоё сам не мог сдвинуть. Ткань ослабла, и воздух наконец хлынул в лёгкие рваным, судорожным глотком.       — Вот так. Ещё.       Хаджиме не говорил ничего лишнего. Он просто был рядом — дышал вместе с Шоё, показывая пример. Шоё слышал его ровное, размеренное дыхание и невольно подстраивался. Ритм выравнивался. С каждым вдохом паника отпускала — медленно, с неохотой, но вместе с ней уходили и силы. Сознание всё ещё блуждало на опасном пограничье, и сквозь толщу непроглядного тумана и шума в ушах пробился ещё один голос — незнакомый, надменный, с нарочитой ленцой, в которой угадывалась усталость. Шоё не узнал его: он едва удерживался на краю, и все силы уходили на то, чтобы не провалиться.       Этот голос принадлежал Тоору. Он стоял перед Тобио, сунув руки в карманы форменных брюк, и смотрел на него с неприкрытой небрежностью. Лицо его было бледным и измождённым — пробуждение подкосило обоих, но он, как и подобает старшему брату, держался куда лучше Тобио. В его взгляде мелькнула алая искра, когда он, чуть подавшись вперёд, впился глазами в остекленевшие зрачки.       — Позорище, — проговорил он ровно, без единой эмоции. — Стоишь, как истукан, пока твой дражайший фамильяр борется за жизнь с собственными страхами. Это ли хвалёный принц? Эй, малыш Тобио, — он вытащил одну руку и болезненно вцепился в плечо брата, ощутимо встряхнув его. — Наконец-то стал полноценным, нашёл недостающую частицу спустя сотни лет — и так легко готов с ней расстаться, потому что тронули твою ранимую душу? — Голос стал твёрже, жестче. Тоору вцепился в плечи Тобио обеими руками и развернул его лицом к Шоё. — Не видишь, отрицаешь проблему, прячешься за ледяной маской — ты совсем не изменился, не повзрослел ни на йоту.       — Прекрати, — вмешался Хаджиме, бросив на Тоору строгий холодный взгляд.       Он всё ещё держал Шоё, который уже мог дышать сам — пусть сбито и шумно, с хрипами на вдохе и болезненными стонами на выдохе. Лицо Шоё было бледным и влажным от пота, онемевшее тело била дрожь, он медленно терял сознание. Хаджиме не хотел вмешиваться в братские разборки сейчас, когда Тобио стал старше, но метод Тоору — пусть и продиктованный желанием помочь по-своему — казался чересчур жестоким. Ведь он уже знал, что Тобио и не жил всё это время, он просто не мог измениться и повзрослеть.       — Нет, Ивачан, — произнёс Тоору, вставая за спиной Тобио и обхватывая его голову руками. Он сжал её крепко, фиксируя так, чтобы пустой взгляд, в котором лишь на миг мелькнул живой блеск, был устремлён прямо на Шоё. — Задержись мы на пару минут — и этот малыш задохнулся бы. Захлебнулся слюной, пеной или собственной рвотой. Он умер бы, Ивачан. Слышишь меня, братец? — Тоору шептал ему прямо в ухо. — Твой Шоё едва не умер, пока ты себя жалел, пока утопал в своих обидах, пока был эгоистом, как и всегда.       Тело Тобио дёрнулось. Он очнулся и сделал неуклюжий шаг вперёд. Тоору шумно выдохнул, покачал головой и устало усмехнулся:       — Вот так… Иди и помоги ему, маленький принц.       Тоору стоял сзади и не видел лица брата. Не мог видеть, как вместо привычного синего блеска в глазах Тобио разлилось глубокое алое море, как губы растянулись в зверином оскале. Не слышал, как тот повернул голову с сухим хрустом, разминая затекшую шею, и глубоко втянул прохладный ночной воздух, пропитанный запахом хвои и сырой земли. На неестественно искажённом лице принца отразилось странное, болезненное наслаждение — но в ночной темноте оно осталось незамеченным.       Хаджиме стирал испарину со лба Шоё мягкой хлопковой салфеткой, одновременно освобождая его грудь от сковывающих дыхания доспехов. Атмосфера сгустилась: ночь будто уплотнилась, стала вязкой. Он почувствовал холод на спине раньше, чем услышал шаги. Ледяные мурашки скользнули по позвонкам, и дыхание перехватило. Время словно замедлилось, растянулось. Хаджиме обернулся плавно, инстинктивно прикрывая Шоё собой, и встретился с этим голодным, жаждущим взглядом. Его глаза расширились, но не от животного ужаса — от отрезвляющего осознания.       — Это не Тобио! — крик вырвался сам собой. Хаджиме отпрыгнул в сторону, удерживая Шоё, и рука его уже потянулась к мечу.       Это был Лестат. Тот самый демон, о котором Кейшин рассказывал вполголоса. Древний прародитель, одержимый властью и собственным искажённым понятием порядка. Он проснулся, потому что воля Тобио истончилась, а силы Шоё, сковывавшие его всё это время, иссякли. Слишком удачным оказалось стечение обстоятельств для существа, которое жаждало лишь одного: уничтожить сдерживающую силу и освободиться, поглотив своего носителя окончательно.       Тоору, уже расслабившийся было, среагировал мгновенно. Инстинкты, отточенные в сотнях сражений, не притупились даже за долгую спячку, но тело слушалось плохо — мышцы казались чужими, одеревеневшими, и он был совершенно безоружен. Однако он успел за долю секунды оценить: Лестат, при всей своей давящей, леденящей кровь ауре, был куда слабее, чем в рассказах Кейшина. Кажется, Тобио всё ещё боролся где-то глубоко внутри, а Шоё даже без сознания продолжал неосознанно давить на древнего вампира чужеродной силой. Они были почти наравне, но Лестат был ограничен телом Тобио. Тоору же, при всей своей временной скованности, всё-таки превосходил брата в опыте и силе. Он рванул вперёд, схватил Лестата за плечо и грубо развернул к себе. В глазах вспыхнул алый отблеск боевой ярости, но концентрация не пропала. Он впился взглядом в чужие, кровавые зрачки и усмехнулся:       — Как быстро предоставился шанс познакомиться с тем, кто терзает моего младшего братца. Так, значит, ты — тот самый Лестат, что держал в страхе древние народы, но пал от рук нашего Короля? — Тоору наклонил голову, пальцы сжались на плече с глухим хрустом. — Не так страшен чёрт, как его малюют, если он способен лишь исподтишка нападать на ослабленного ребёнка. Это всё, на что ты способен, древнейший?       Лестат слушал с нескрываемым презрением. Он дёрнул плечом, но хватка оказалась мёртвой. Тогда он шагнул вперёд сам, сократив расстояние между лицами, и его голос — сладкий, ядовитый — заструился в ночи:       — Дерзок прах, возомнивший себя пламенем… Ты, бастард без капли благородной крови, бросивший родного брата на перепутье, смеешь говорить о чести? — Лестат холодно улыбнулся. — Это ты, — протянул он, смакуя слова на языке, — только ты — и никто другой — поселил тьму в Тобио. В каждом его страхе, в каждой обиде я находил приют. Ты делал меня сильнее, мальчик. Ты питал демона внутри едва научившегося ходить мальца, а теперь нравоучаешь? Смешно.       — Демон — верно, — усмехнулся Тоору, не отводя взгляда. — И не тебе диктовать, как жить людям и вампирам.       — Люди? — Лестат низко рассмеялся. — Не ведают ни рода, ни чести. Они неинтересны мне. А вот вампиры, мальчик... — он упёрся лбом в лоб Тоору с подавляющей силой, — вампиры — моя плоть и кровь. Я начало их, и я буду концом. Каждый из вас — моё порождение, и я волен делать с вами всё, что пожелаю. А фамильяры, — его голос упал до шёпота, — суть чада магии вампирской, а значит, и ваш «малыш» — мой.       Напряжение достигло предела. Тоору не мог ударить — он не желал причинять вред телу Тобио. Лестат не мог вырваться — хватка была мёртвой. Они застыли в этом противоестественном танце, и время, казалось, остановилось. Но Лестат не собирался сдаваться: его цель, Шоё, лежал без сознания всего в нескольких шагах — без ворона, без защиты. Хаджиме и Тоору для него были лишь досадной помехой. Досадной, но преодолимой даже в таком уязвлённом состоянии.       И в этот миг воздух разорвал пронзительный вороний крик.       Огромная чёрная птица рухнула сверху, сбивая Лестата с ног. Тоору не успел среагировать — его отшвырнуло в сторону волной незримой силы. Он рухнул на колени, вскинул голову и замер: чёрный, огромный ворон с горящими жёлтыми очами вцепился в тело брата и оттащил его на десяток метров в лес.       Корвус впился лапами в рёбра Лестата, раздирая плоть глубокими бороздами. Раны затягивались мгновенно — но зрелище от этого становилось лишь страшнее. Лестат зарычал, пытаясь сбросить птицу, но Корвус держал его мёртвой хваткой, вонзая когти всё глубже, подбираясь к горлу.       — Прекрати! — закричал Тоору, рванув вперёд.       Он налетел на невидимую стену — плотную, пульсирующую, сотканную не из магии, а из самого столкновения двух равно древних сущностей. Концентрация неземных сил создала физический барьер, непроницаемый для обычного вампира. Тоору ударил по нему кулаком, но стена даже не дрогнула.       — Хаджиме! — крикнул он, оборачиваясь. — Что это?!       Хаджиме сидел неподвижно, прижимая к себе Шоё. Лицо его было бледным, но в глазах не было страха — лишь настороженность и странная уверенность. Он знал Корвуса не настолько хорошо, чтобы предсказывать его действия, но понимал природу демонической связи и надеялся, что ворон не причинит непоправимый вред тому, кто дорог Шоё.       — Это Корвус, — ответил он дрогнувшим голосом. — Связанный демон Шоё. Он не враг…       — Не враг?! — Тоору резко вскинул руку, указывая на смертоносную лапу, сомкнувшуюся на горле Тобио. — Он душит Тобио!       — Он душит Лестата, — поправил Хаджиме. — Он знает, что делает. По крайней мере… — он сглотнул, наблюдая, как когти впиваются в незащищённую плоть. — По крайней мере, я на это надеюсь.       Силуэт птицы дрогнул, расплылся дымчатой завесой — и перед ними предстал Корвус в почти человеческом обличье: неестественно высокий, пугающе тощий, с глазами, горящими серным огнём. Его длинные чёрные пальцы сжимали горло Лестата, впиваясь в плоть так глубоко, что регенерация едва справлялась. Он с силой пригвоздил обездвиженное тело к шершавому стволу дуба, и Лестат выдохнул лишь рваным рывком. Он не кричал и не сопротивлялся, будто вовсе не чувствовал боли. С уголков его губ стекала кровь, рот наполнился медным привкусом — но он улыбался, а в его взгляде, почти беззлобном, плескалась странная нежность. Казалось, он был обездвижен и побеждён, но воздух сгущался не только от мощи ворона — всю эту первородную магию они творили вдвоём. Сильную, подавляющую. Они сражались не физически: это была схватка на совершенно другом уровне, изолированная от реального мира. Хаджиме смотрел на битву внутренних энергий с широко распахнутыми глазами и не мог даже представить, что произошло бы, если бы оба были в своих истинных воплощениях, не скованные смертными оболочками.       Корвус с силой прижался лбом ко лбу Лестата. Послышался страшный хруст — будто череп раскололся надвое. Тоору передёрнуло. Он смотрел на это, не в силах поверить: Тобио, весь испачканный кровью, был зажат в лапах чудовища, раздирающего его на куски. И он ничего не мог сделать. К горлу подкатил ком, в глазах отразился неприкрытый ужас. Кажется, он впервые по-настоящему понял, что может лишиться брата — не формально, прервав связь, а физически, окончательно. И это чувство сдавило его тисками неподдельного страха, обездвижило, лишило сил.       — Ты не убьёшь меня, Корвус, — прошептал вдруг Лестат, глядя в жёлтые глаза снизу вверх. — К чему эта сцена? Ты ведь знаешь, что будет, если падёт этот сосуд? Твой птенчик… о, твой птенчик не простит тебе этого. Никогда.       Корвус не дрогнул. Он наклонился, приблизившись к окровавленному лицу Лестата, и его голос наконец зазвучал — низкий, глухой, как рокот адских глубин.       — Мне не нужно прощение моего птенца и не нужен его кивок. Я несу эту ношу не ради благодарности — я принял её в память о той, чьим дыханием стал этот мальчик, и склоняю голову перед принцем лишь затем, чтобы в глазах Шоё зажглась искра света. Но если на него упадёт тень беды, я не стану ждать, не стану мешкать ни мгновения — я шагну сквозь пламя и лёд, не оглядываясь. — Его пальцы сжались сильнее, голос стал тише, отчётливее: — Если ты ещё раз замахнёшься на то, что мне дорого, я вырву тебя из этой оболочки, даже если ради этого придётся разорвать душу принца в клочья. И тогда ты познаешь безмолвие, в котором не останется ни эха твоего имени, ни отголоска твоей крови — даже те, кого ты породил, забудут, что ты когда-то существовал. — Он наклонился к самому уху Лестата и прошептал почти нежно, обманчиво тепло: — Ты ведь помнишь, кто стоит перед тобой? Разрушение. Я — та трещина, с которой начинается крах. Энтропия, способная растворить в себе даже незыблемый Стазис, Лестат. Может быть, сама материя породила нас лишь затем, чтобы однажды мы столкнулись и рухнули друг в друга, сгорая дотла в этой последней пустоте. Я готов к этой встрече здесь и сейчас, если ты сделаешь ещё одно движение в сторону моего птенца. Клянусь, Лестат, я вернусь к самому истоку — туда, где меня ещё не коснулся свет, — и сотру тебя, разверзнув бездну, что поглотит весь тот слабый огонь, который пророс во мне благодаря Соларин. — Пальцы Корвуса сомкнулись плотнее, сдавливая дыхательные пути. Энергия обоих медленно ослабевала, воздух вокруг становился чище. — Сложи оружие, Лестат. Прими свою участь — не как оковы, а как русло, по которому тебе суждено течь. Стань для принца не камнем на шее, а опорой. Живи так, как тебе отмеряно судьбой, не пытаясь вырваться за её границы, — и тогда мы вновь срастёмся в тот первозданный узел, каким были задуманы изначально. Но если нет… Если нет, Лестат, то ради того света, что теплится в моём птенце, ради его будущего, я разорву нас обоих — и пусть от нашего симбиоза не останется даже пепла.       Он сдавил пальцы до хруста — до того мгновения, когда блуждающее сознание Тобио наконец отключилось, забирая с собой тень Лестата. Тело обмякло, обвисло в чёрной хватке, и Корвус небрежно, почти с брезгливостью, бросил его на землю.       Тоору наконец смог вздохнуть. Барьер исчез, воздух стал разреженнее, и он рванул к Тобио, хватая его за неподвижное тело, разглядывая медленно затягивающиеся кровавые борозды на груди. Он лихорадочно проверял пульс и дыхание, пытаясь убедиться, что Тобио жив.       — Ты… — выдохнул он, убедившись, и поднял взгляд на Корвуса. — Ты чуть не убил его.       Корвус, снова принявший облик ворона, склонил голову набок. Жёлтые глаза блеснули в темноте.       — Я не произнесу этих слов при птенце, но ты, первый сын павшего Селинвейла, запомни то, что услышал. Моё бремя — вон там, — он указал клювом на Шоё, — и ради того, чтобы его сердце билось, я пройду сквозь саму бездну, не замедляя шага. А нянчить королевскую кровь — твоя ноша. Приглядывай за своим братом получше — не дай этой чёрной плесени снова прорасти сквозь его душу, иначе... — Он многозначно оборвал фразу и угрожающе расправил крылья. — Идём, рассвет близко.       Тоору какое-то время молча смотрел на Корвуса, который взлетел и выжидающе завис в воздухе. Словно пытался понять его истинные мотивы, угадать, на чьей стороне этот демон. Затем, скинув плащ, он накрыл Тобио и поднял его на руки.       — Наши распри — это наше дело. Семейное кредо, если хочешь, — проговорил он, всматриваясь в бледное, окровавленное лицо Тобио. Он стёр кровь рукавом рубахи и снова взглянул на Корвуса. — Я тоже не буду стоять в стороне, если моему брату будет угрожать опасность. И весь оставшийся Селинвейл встанет за него, даже Кей, который не может его терпеть. Наш принц ещё зелёный, он далеко не король, но он наш — это главное.       Тоору двинулся вперёд. Хаджиме, аккуратно подхватив Шоё, пошёл следом. Корвус висел среди высоких хвойных веток, провожая их взглядом до ворот, а затем взмахнул крыльями и стрелой рванул над каменными стенами города.