Avatar: Легенда о буревестнице

      Словно крыса, прижатая к стене, я метнулась вдоль груды камней, туда, где оборвался его голос. Каждый шаг по развалинам отдавался глухим ударом в висках. Хаос первого кольца Ба Синг Се обрушился на меня со всей силой. Узкие улочки, превращенные в адские коридоры. Крики. Женщины звали детей, солдаты Земли — подмогу, солдаты Огня — в атаку. Раненые стонали, заваленные обломками люди взывали о помощи. Надрывный плач ребенка резал воздух острее любого клинка. Где-то рядом рухнула стена дома, подняв тучи пыли, смешавшейся с дождем в серую пасту под ногами. Я спотыкалась о брошенный узел, о тело в зеленом, о разбитый кувшин. Мир сузился до полоски мокрого камня под рукой и навязчивого звона в ушах, сквозь который я прорывалась, как сквозь густой туман.       Что я делаю? Что я, бл*ть, делаю?       Вопрос бился в черепе, как пойманная птица. Бесполезно. Бессмысленно. Я — Эйрин. Мелкая песчинка в этом океане смерти. Никто. В прошлом — прикованная к креслу одиночка без привязанностей. В этом — случайная находка сына наследного принца. Почему он? Почему его голос, его глупая улыбка, его нелепые попытки сделать меня «нормальной» впились в душу глубже любого ножа? Была ли это благодарность? Зависимость потерянной души от первого луча света? Или… что-то еще? Что-то теплое, щемящее, пугающее своей новизной? Брат? Друг? Единственный островок в этом безумном мире? Вихрь в груди сжался во что-то острое и толкал в сторону последнего звука его голоса.       Найти! Сейчас!       Он забирал весь страх, все сомнения. Но где-то глубоко, под этим наваждением, копошился взрослый разум, с ужасом осознающий: ты идешь на верную смерть. И зачем? Чтобы увидеть его труп?       Вывод пришел сам, короткий и безжалостный: потому что без него мир снова станет серым и бессмысленным. Потому что он — мой первый лучик света. Тот, кто вытащил никому не нужную сироту из рабства, грохнул ее обидчиков и научил улыбаться.       Я свернула за груду обломков, обшарпанную стену полуразрушенного дома… и замерла.       Трое солдат Огня в потрепанных доспехах, лица залиты потом, грязью и кровью, копошились у основания каменной колонны, некогда поддерживающей ворота. Колонна была сломана, и из ее острых обломков, словно зубы каменного чудовища, торчали вверх смертоносные шипы. На одном из них, пронзенный насквозь, висел он.       Лу Тен.       Красный доспех был разорван чуть ниже груди, обнажая страшную рану. Острый камень вошел спереди, выше пупка, и вышел сзади, под лопаткой, удерживая его тело в жутком полусидячем положении. Голова безвольно склонилась на грудь. Руки свисали. Под ним уже образовалась темная, размытая дождем лужа. Солдаты, рыча от усилий, пытались аккуратно сдвинуть камень, освободить тело, но камень был огромен, врос в землю, а ранение… Оно было смертельным. Они знали. Я видела это по их отчаянным, рваным движениям, по тому, как они избегали смотреть друг другу в глаза.       Весь воздух вырвался из легких. Мир сузился до этой точки. До него. До кровавого камня. До лужи, растекающейся по мокрой земле. Грохот битвы, крики — все стихло, заглушенное оглушительным гулом в ушах. Внутри что-то рухнуло. Огромное, теплое, единственное светлое. Снова… Снова я останусь одна.       «Нет…» — хрип вырвался из горла. Я не помнила, как подошла. Спотыкаясь, падая на колени в липкую грязь рядом с ним. Руки сами потянулись к нему, схватили за плечи, за холодный, мокрый от дождя доспех. — Лу! — Голос сорвался на шепот. — Лу, открой глаза! Слышишь? Это я! Эйрин! Открой глаза, дурак! Не смей! Не смей!       Я трясла его, теребила, не веря этой страшной, холодной неподвижности. Слезы текли ручьем, смешиваясь с дождем, капая на окровавленные доспехи.       Не верю. Не может быть. Вот так просто.       Тут его веки дрогнули. Медовые глаза, тусклые, замутненные болью и близостью конца, сфокусировались на мне. Сначала — пустота. Потом — недоумение. И наконец — слабое, почти призрачное удивление. — Ка… Карин? — прошептал он, голос был едва слышен, хриплый, как скрип несмазанных петель. Взгляд его блуждал, не видя реальности. — Ты… пришла? Прости… прости меня… Не уберег… Я виноват, — слеза скатилась по его щеке, смешавшись с дождем. — Не плачь… Я скоро приду… Жалко… Эйрин жалко… Девочка которая как… Как ты… Я соврал… ей…— Он слабо пошевелил окровавленной рукой, будто пытаясь дотронуться до призрака.       Сердце сжалось в ледяной ком. «Карин». Его невеста. Погибшая. Та, в честь которой он назвал «меня» — потерянную девочку у работорговцев. Его последние мысли — о ней. Обо мне. Смешанные в предсмертном бреду.       Я схватила его холодную, липкую от крови руку и прижала к своей щеке. — Это я, Лу! Эйрин! Настоящая! Я здесь! Смотри! — закричала я, не в силах сдержать рыдания.       Прикосновение. Реальное. Не призрачное. Его взгляд резко прояснился. Золото вспыхнуло последним, яростным пламенем жизни. Удивление сменилось шоком, а затем — дикой, животной яростью. — Ты?! — он попытался дернуться, но тело, пронзенное камнем, лишь слабо дрогнуло. Боль скривила его лицо. — Идиотка! Без… безмозглая! Сюда?! Сюда?! — каждый слог давался ему мукой, но гнев придавал сил. — Убьют! Убьют тебя здесь! Зачем?! — он закашлялся, изо рта выступила алая пена.       Один из солдат, коренастый сержант, попытался грубо оттащить меня: — Отойди, девчонка! Не мешай! Капитан… — Не трогай ее! — хрип Лу Тена прозвучал как удар хлыста. Он собрал последние силы, голос стал громче, командным, несмотря на хрипоту. — Это… моя сестра. Моя… родная кровь. Пусть… будет, — его взгляд, полный невыносимой боли и упрека, снова устремился ко мне. Ярость медленно таяла, уступая место чему-то невыразимо горькому и печальному. Он смотрел куда-то сквозь меня, в прошлое или будущее. — Отец… — прошептал он, и в этом слове была вся вселенская тоска. — Старик… Он… останется… совсем один… — голос его дрогнул. Слезы смешались с дождем и кровью на лице. — Эйрин… клянись… Не бросай его… Пожалуйста… Он… потеряет… все… — он снова закашлялся, судорожно, тело напряглось от боли. Из раны на животе толчком хлынула алая струя, смешиваясь с дождевой водой. Он стиснул зубы, подавив стон. — Живи… — он с трудом поднял окровавленную руку. Пальцы, дрожа, коснулись моей щеки, смазывая слезы и грязь. — Живи… как хочешь… Не бойся… любить… Говори… об этом… Улыбайся… каждому… дню… Никогда… не унывай… — его пальцы слабо сжали мою щеку. — Мое… солнце… У тебя такая красивая улыбка…— Золото в его глазах начало меркнуть. Силы покидали его стремительно, после этого последнего яростного рывка. Он перевел мутнеющий взгляд на сержанта. — Солдат… Доведите ее… до… безопасного… Капитан Райк… знает… — его голос стал едва различимым шепотом. Дыхание стало хриплым, прерывистым. Он смотрел на меня, но взгляд уже был незрячим, устремленным куда-то вдаль. — Заполни… пустоту… в сердце… отца… — прошептал он. — Завещание… у Райка… Он… друг… Ненавидит… войну… как я… Как… он проморгал… тебя… — последние слова были почти беззвучными. — Передай… Люблю… отца… Прости… за… непутёвого… сына… Скажи… пусть… не спешит… ко мне… в мир… духов… живет. Подольше… — его рука соскользнула с моей щеки и безжизненно упала. Голова окончательно склонилась на грудь. Золотые глаза, еще секунду назад пытавшиеся удержать пламя жизни, застыли. Пустые. Невидящие. Навеки утратившие свой солнечный свет. Только легкая дымка пара поднималась от раны в холодном воздухе.       Тишина. Не настоящая — вокруг все еще ревел ад. Но моя тишина. Глухая, ледяная, всепоглощающая. Я смотрела на его мертвое лицо. На застывшие золотые глаза, потерявшие весь свой блеск. На страшную рану, из которой уже не хлестала кровь, а лишь сочилась алая влага, размываемая дождем. Ни слез. Ни крика. Внутри был вакуум. Затем — треск. Громкий, как падающее дерево. Это ломалось что-то во мне. Опора. Надежда. Вера в хоть каплю справедливости этого проклятого мира.       А потом вакуум заполнился. Не горем. Горе было слишком благородным. Его заполнила ярость. Белая, каленая, острая в своем страшном великолепии. Не к солдатам Земли, пытавшимся защитить свой дом. Не к конкретным людям. К войне. К тупой, бездушной, прожорливой машине, перемалывающей жизни, ломающей судьбы, оставляющей после себя только горы трупов и сломанные души. К человеческой жестокости, жадности, глупости, которые эту машину кормят. И к себе. Я ничего не изменила. Я слишком поздно вспомнила все то, что видела ещё при той жизни. Да и чем я лучше этих солдат?       Всплыло воспоминание: хруст кости под камнем, теплая кровь на руках, тупой взгляд солдата Земли. Меня вырвало. Прямо тут же, на мокрую землю, рядом с лужей его крови. Спазмы выворачивали нутро, выплескивая наружу весь ужас, всю грязь, всю безысходность.       Я убила. Он убит. Все вокруг убивают.       Что если бы я вспомнила раньше… Если бы я выбила эту сцену из своей пустой башки до того как Лу отправился на штурм? Ничего. Ничего бы не изменилось, скажи я ему об этом. Он бы посмеялся успокоив меня, говоря про глупые сказки и все равно бы пошел под эти стены… Потому что должен.       «Потому что война.»       Я поднялась. Вытерла рот рукавом. Посмотрела на Лу Тена. На его застывшее, бледное, все еще прекрасное лицо. На потускневшие глаза, которые больше никогда не засветятся смехом. Внутри кипела та самая ярость, но теперь она кристаллизовалась. Стала холодной и острой.       Тишина во мне взорвалась. Не плачем. Не стоном. Низким, хриплым голосом, который вырывался из самой глубины моей души, из центра смерча, который рвал меня изнутри, окрашенный яростью и отчаянием: — Клянусь… — шёпот был едва слышим. — Клянусь тебе, Лу Тен. Клянусь себе. Клянусь этому проклятому миру. Я буду жить, — я сжала его холодную руку. — Я буду улыбаться. Каждому. Новому. Дню. Я буду счастлива. Чего бы мне это ни стоило, — я подняла голову, глядя сквозь дождь и пелену горя на его застывшее лицо. — И я сделаю так… — голос окреп, в нем зазвенела та самая сталь. — …чтобы меньше людей гасло вот так. В грязи и крови. Забытые и никому не нужные.       «Я затушу этот пожар. Я сломаю эту машину. Ради тебя. Ради Айро. Ради всех, кого она сожрала и сожрет. Улыбкой ли, ножом ли — но я заставлю этот мир перестать убивать своих детей.»       Солдаты осторожно тронули меня за плечо. «Девочка… Пора. Капитан приказал». Их голоса звучали приглушенно, как из-под воды. Я разжала пальцы, отпустив руку Лу Тена. Она безжизненно упала в грязь. Я поднялась. Ноги дрожали, но выдержали. Я посмотрела вниз, на его тело, на застывшие золотые глаза, утратившие пламя. Навсегда. — Прощай, солнечный дурак, — прошептала я. И повернулась, чтобы идти. — Капитан… — начал сержант, но я перебила его голосом, не допускающим возражений, странно спокойным после рыданий и рвоты: — Райк. Ведите меня к Райку. Сейчас. — Н-но… Капитан Райк сейчас за стеной… — странная нерешительность прозвучала в голосе взрослого солдата. — Мне плевать. Ведите. Выполните последнюю волю… его высочества.       Я бросила последний взгляд на солнце, погасшее в золотых глазах. Потом повернулась спиной к телу брата и шагнула в пекло, ведомая солдатами. Внутри горел лед. И пламя. И клятва, выжженная кровью на сердце. Я шла, не чувствуя ног, не видя дороги.       Улыбаться. Жить. И тушить огонь войны — хоть одной слезами, хоть морем крови. Я действительно стала Эйрин. Сестрой Лу Тена. И отныне — вестница его заката и, возможно, рассвета чего-то иного. В горле стоял ком, но это был не плач. Это был сгусток невыплаканной ярости. Я глотала его, шаг за шагом. Живи. Улыбайся. Измени всё. Солнце село. Но его огонь — его яростный, упрямый огонь — теперь горел и во мне.