Прайд Паркера

Возраст: 11 лет. Место: Куинс, квартира Паркеров. На следующее утро после пробуждения. Утро Рассвет прокрался в комнату мальчиков серым, нерешительным светом. За окном моросил дождь — мелкий, нудный, под цвет настроения. Теодор открыл глаза первым. Он лежал на боку, вжатый между стеной и Гарри. Питер был с другого края, одна его рука всё ещё обнимала обоих братьев — видимо, во сне он так и не разжал хватку. Гарри свернулся между ними, уткнувшись лбом в плечо Тео и тихо, размеренно дыша. Со стороны они напоминали трёх щенков в коробке — переплетённые конечности, растрёпанные волосы, одинаковые лица, безмятежные во сне. Боль ушла. Вместо неё осталось странное, звенящее ощущение — как будто кто-то выкрутил ручку громкости мира на максимум, а потом включил дополнительный канал восприятия. Теодор смотрел на спящего Гарри и видел не просто брата — он видел тепло. Оранжево-розовое свечение там, где кожа была открыта, более тусклое — сквозь одеяло. Сердце Гарри билось ровно, и это тепло пульсировало в такт. Он перевёл взгляд на свои руки. Они светились. Он видел сосуды под кожей не глазами — каким-то другим чувством, которое не имело названия. Тепловые контуры, как на картинках из научных журналов, только живые, объёмные, цветные. — Я знаю, что ты не спишь, — пробормотал Питер, не открывая глаз. — Откуда? — Дыхание изменилось. И я слышу, как твоё сердце ускорилось. Теодор помолчал. — Это жутко. — Немного, — согласился Питер и наконец открыл глаза. Его зрачки в полумраке комнаты были огромными, почти чёрными — ловили каждый фотон света. — Зато я вижу вон ту трещину на потолке так чётко, будто сейчас день. И ещё... Он замолчал, прислушиваясь. — Что? — Тётя Мэй не спит. Она на кухне. Сидит за столом. Я слышу, как она дышит. И... пахнет чаем. Бергамот. Она пьёт чай с бергамотом. — Ты чувствуешь запах чая через две комнаты? — Теодор сел, стараясь не потревожить Гарри. — Через две комнаты, через коридор и через закрытую дверь кухни, — уточнил Питер. В его голосе не было гордости — только растерянность. Гарри завозился между ними, просыпаясь. — Что случилось... — он зевнул, потянулся и вдруг замер. — Ого. — Ого? — переспросил Теодор. — Я чувствую... вас. Обоих. Не как обычно. Я знаю, где вы находитесь. Я знаю, что Тео только что сел, а Питер лежит на левом боку, подвернув руку. И я не вижу этого. Я просто знаю. Он помолчал, прислушиваясь к себе. — И ещё... у меня во рту что-то не так. Не как у тебя, Тео. Не протоки. Что-то в нёбе. Как будто... — Железы? — подсказал Питер. — Да. Но я не знаю, для чего они. Они замолчали. Дождь барабанил по подоконнику. Где-то вдалеке завыла сирена — слишком громко, слишком отчётливо для обычного утра. — Нам нужно поговорить с тётей Мэй, — сказал Теодор. Это был не вопрос. --- Часть 2. Разговор Они вышли из комнаты втроём. Не сговариваясь, выстроились клином — Теодор впереди, Гарри и Питер по бокам, чуть позади. Инстинктивный боевой порядок, которого они никогда не тренировали. Мэй сидела за кухонным столом. Чашка с чаем — бергамот, Питер не ошибся — стояла перед ней, давно остывшая. Она подняла голову, когда мальчики вошли, и что-то в их лицах заставило её выпрямиться. — Садитесь, — сказала она тихо. Они сели. Три табурета напротив неё. Три пары ореховых глаз. Три одинаковых лица, на которых больше не было утренней сонливости — только спокойная, недетская серьёзность. Теодор заговорил первым. Как всегда. — Тётя Мэй, с нами что-то происходит. Мы не знаем, что. Но это не болезнь. Мэй медленно кивнула. Она не выглядела удивлённой. Не выглядела испуганной. Она выглядела как человек, который давно ждал этого разговора, но надеялся, что он никогда не случится. — Расскажите, — сказала она. — Всё. И они рассказали. Теодор говорил чётко, по-военному, словно докладывал командиру. Он описал жар, боль, волны трансформации. Рассказал про тепловое зрение — как он видит тепло, исходящее от живых существ. Про странные протоки под языком, которые сжимаются, если на них надавить, и выделяют что-то, чего он пока не понимает. Про гибкость суставов — он согнул руку под углом, который был невозможен для обычного человека, и Мэй даже не вздрогнула. Гарри рассказывал сбивчиво, жестикулируя. Про паучье чутьё — он назвал это именно так, потому что ощущение действительно напоминало паутину: тонкие вибрации, идущие отовсюду. Он знал, где сидит Мэй, не глядя на неё. Знал, что в квартире этажом выше кто-то ходит. Знал, что голубь сел на подоконник их комнаты — он «почувствовал» колебание воздуха за секунду до того, как раздался мягкий стук когтей по жести. — И ещё я стал быстрее, — закончил он. — Я не знаю, как измерить, но... Мэй взяла со стола карандаш и без предупреждения бросила его в Гарри — быстро, резко, так, как бросают нож. Гарри поймал его в сантиметре от лица, не успев даже моргнуть. Мэй коротко выдохнула. Это был единственный признак того, что она впечатлена. Питер говорил последним. О ночном зрении — он видел трещины на потолке в полной темноте. О движениях — его тело вдруг стало плавным, как у кошки. Он встал и прошёлся по кухне, и Мэй заметила: он не издал ни звука. Ни скрипа половиц, ни шороха одежды. Хищник на охоте. — И ещё сила, — добавил Питер и замолчал. — Что с силой? — спросила Мэй. Вместо ответа Питер подошёл к столу — тяжёлому, дубовому, который Бен с трудом передвигал в одиночку, — и одной рукой приподнял его за край. Без усилий. Как картонную коробку. Он тут же опустил его обратно, испугавшись собственных возможностей. В кухне повисла тишина. Мэй смотрела на них — на трёх одиннадцатилетних мальчиков, которые вчера были просто племянниками, а сегодня стали чем-то большим. Её лицо ничего не выражало, но Теодор — со своим новым зрением — видел, как изменился тепловой рисунок её тела. Сердце билось чаще. Кровь прилила к лицу. Но внешне она оставалась спокойной, как озеро перед грозой. — Я должна была рассказать вам раньше, — сказала она наконец. — Но я надеялась, что гены так и останутся спящими. Видимо, зря. — Какие гены? — спросил Питер. И Мэй рассказала. --- Она говорила долго. О Мэри Рамлоу — своей младшей сестре, которая была не просто учёным, а одержимым учёным. О том, как Мэри экспериментировала на себе, пытаясь создать сыворотку, которая превзошла бы формулу суперсолдата. О чёрной мамбе, о ягуаре, о десятках видов пауков — их яды, их ДНК, их уникальные способности. О том, что у Мэри ничего не вышло — она не получила сил, о которых мечтала. Но когда она встретила Ричарда Паркера и родила тройню, её изменённые гены передались сыновьям. — Она хотела, чтобы вы были сильными, — сказала Мэй. — Она хотела, чтобы вы выжили в любом мире. И она добилась своего. — Она знала? — спросил Гарри. — Что мы... такие? — Нет. Вы родились обычными. Гены были спящими. Мэри думала, что эксперимент окончательно провалился. А через несколько лет их с Ричардом не стало. Мэй не сказала, как именно их не стало. И никто из братьев не спросил. Сейчас было не время. — Обвал в Озкорпе, — продолжила Мэй. — Стресс, опасность, выброс адреналина. Этого хватило, чтобы разбудить то, что спало. Ваши тела изменились. И, судя по тому, что вы рассказали, изменились по-разному. — Потому что у мамы было три источника ДНК, — медленно произнёс Теодор. — Паук, змея, ягуар. И каждый из нас получил... уклон. — Похоже на то. — Я — змея, — сказал Теодор. Это был не вопрос. — Тепловое зрение, ядовитые протоки. Как у чёрной мамбы. — Я — паук, — подхватил Гарри. — Паучье чутьё. И, наверное, железы для паутины? Но паутина пока не... — Проявится, — перебила Мэй. — Дайте себе время. — А я — ягуар, — закончил Питер. — Ночное зрение, скрытность, сила. Мэй посмотрела на них — на каждого по очереди. — Вы не мутанты. Вы — наследники своей матери. Она отдала вам всё, что у неё было, даже если сама не смогла этим воспользоваться. Помните об этом. Они помолчали. — Что нам теперь делать? — спросил Питер. — Учиться, — сказала Мэй. — Контролировать силы. Скрывать их. И никогда — слышите, никогда — не показывать их посторонним. Мир не готов к таким, как вы. А теперь... Она встала, подошла к шкафу и достала оттуда старый альбом — кожаный, с потёртыми краями. — Теперь я покажу вам вашу маму. --- До самого вечера они листали фотографии. Мэри Рамлоу-Паркер оказалась красивой женщиной с такими же миндалевидными глазами и волосами шоколадного цвета, как у сыновей. На одном снимке она смеялась, держа на руках трёх младенцев. На другом — стояла рядом с Ричардом, и оба выглядели так, будто только что спорили о чём-то научном и оба победили. — Она дала нам вторые имена, — сказал Гарри, разглядывая фото. — Маргарет, Лилиан, Персефона. — Она хотела дочерей, — улыбнулась Мэй. — А получила трёх сыновей. И решила, что не даст мечте пропасть. — Мне нравится, — сказал Питер, и это было правдой. — Это как будто часть неё всегда с нами. Гарри кивнул: — Я тоже так чувствую. Это не просто имена. Это её выбор. Её любовь. Теодор ничего не сказал. Но когда вечером они вернулись в свою комнату, он положил альбом на прикроватную тумбочку — туда, где его можно было увидеть сразу, как проснёшься. --- Часть 3. Недели после Следующие несколько недель были наполнены открытиями. Они учились контролировать свои новые способности. Это было похоже на то, как учатся ходить заново — или, может быть, на то, как учатся летать. Всё требовало концентрации, терпения и бесконечных повторений. Теодор практиковал тепловое зрение. Оно включалось само в темноте или при стрессе, но днём, при ярком свете, его приходилось вызывать усилием воли — глаза начинали слезиться, если он держал его слишком долго. Зато с каждым днём он видел всё более тонкие градации тепла. Уже мог отличить Мэй от Бена через стену — по температуре тела, по рисунку сосудов. Ядовитые протоки он пока не трогал — Мэй запретила, сказала: «С этим мы разберёмся позже, когда будем знать, что именно ты вырабатываешь». Он не спорил. Гарри тренировал паучье чутьё. Это оказалось сложнее всего, потому что чутьё нельзя было «включить» — оно просто было. Фоновое, постоянное, иногда утомительное. Он учился фильтровать: отличать важные вибрации от неважных, угрозу — от случайного шума. Каждый вечер он садился посреди комнаты с закрытыми глазами и называл, где находятся братья и тётя Мэй. Через две недели он уже ни разу не ошибался. Железы в нёбе набухали, но паутина не появлялась — видимо, нужно было ждать. Питер работал над скрытностью. Выходил из комнаты, когда никто не смотрел, и появлялся за спиной то у Тео, то у Гарри, то у Мэй. Тео с его тепловым зрением и Гарри с его чутьём рано или поздно его засекали, но Мэй — нет. Однажды он простоял у неё за спиной три минуты, прежде чем она обернулась. — Питер! — она схватилась за сердце. — Прекрати. Он прекратил. Но в его глазах мелькнуло удовлетворение. Если даже бывший агент Щ.И.Т. не заметила его приближения, значит, способность работает. Силу они тренировали вместе — на заброшенном складе в трёх кварталах от дома, куда ходили «гулять». Поднимали обломки, отрывали арматуру, учились дозировать усилие. Первые несколько дней всё вокруг ломалось и гнулось от малейшего прикосновения. Через две недели они уже могли взять сырое яйцо и не раздавить его — это была победа. В школе они старались вести себя как обычно. Не выделяться. Не показывать способностей. Это было трудно — особенно когда мяч летел в лицо и приходилось нарочно пропускать удар. Особенно когда хулиган из старших классов попытался толкнуть Гарри в коридоре и наткнулся на плечо, твёрдое как бетон. — Что за... — он отшатнулся. — Прости, — сказал Гарри с ангельской улыбкой. — Ты не ушибся? Хулиган смотрел на него — на невысокого одиннадцатилетнего мальчика, от которого только что отскочил, как от скалы, — и ничего не понимал. А потом рядом с Гарри возникли Теодор и Питер. Три одинаковых лица. Три пары ореховых глаз, в которых мелькнула та самая холодная нотка. Хулиган решил, что ему срочно нужно в другой конец коридора. — Мы не дерёмся, — напомнил Теодор, когда тот скрылся. — Я и не дрался, — пожал плечами Гарри. — Я просто стоял. Питер тихо рассмеялся. Впервые за эти недели — по-настоящему. --- В одну из ночей, когда дождь снова барабанил по подоконнику, они снова спали втроём. Это уже вошло в привычку — после пробуждения сил спать порознь было тревожно. Как будто отдельная кровать означала отдельную жизнь, а они не были готовы разделяться. — Как думаешь, мы станем героями? — спросил Гарри в темноту. — Героями? — переспросил Теодор. — Ну, знаешь. Как в комиксах. Люди с суперспособностями спасают мир. — Мы — три одиннадцатилетних мальчика, — резонно заметил Теодор. — Какой мир мы можем спасти? — Пока никакой, — согласился Питер. — Но когда мы вырастем... Он не закончил. Но братья поняли его без слов. Потому что они всегда понимали друг друга без слов — а теперь, с их новыми чувствами, это стало ещё проще. — Если мы станем героями, — медленно произнёс Теодор, — мы должны быть осторожны. Никто не должен знать, что нас трое. — Почему? — спросил Гарри. — Потому что это наше преимущество. Три человека — это больше, чем один. Мы можем быть разными, и никто не догадается. Мы можем быть одним героем, который никогда не спит, никогда не устаёт и всегда оказывается в нужном месте. — Один за всех, — сказал Питер. — И все за одного, — закончил Гарри. Они ударили кулаками — старый детский жест, который вдруг наполнился новым смыслом. --- Часть 4. Дядя Бен Бен Паркер был человеком простым. Он не знал о генах, не знал о прошлом Мэй в Щ.И.Т., не знал, что его племянники за несколько недель превратились в нечто большее, чем люди. Он просто был дядей — тёплым, заботливым, немного неуклюжим в своей любви. Он учил их бейсболу. Рассказывал дурацкие шутки, от которых Гарри стонал, а Питер смеялся до слёз. Чинил их велосипеды и никогда не ругал за разбитые коленки. — С коленками всё в порядке, — говорил он, заклеивая очередную ссадину. — Лишь бы голова была цела. Когда он умер, головы у них уцелели. А вот сердца — нет. Это произошло вечером, когда они возвращались из зала — не того зала, куда они запишутся в тринадцать, а старого, школьного, где у них были занятия по единоборствам. Бен пошёл в магазин за молоком — Мэй попросила. Он помахал им рукой на перекрёстке и свернул за угол. Через три минуты они услышали выстрел. Их новые уши уловили звук за три квартала. Питер побежал первым. Гарри и Теодор — за ним. Они неслись быстрее, чем бегал кто-либо в их возрасте, быстрее, чем олимпийские спринтеры, быстрее, чем позволяли человеческие возможности. Но всё равно не успели. Бен лежал на тротуаре. Молоко разлилось рядом — белая лужа на сером асфальте. Мэй стояла над ним на коленях, и её лицо было лицом человека, который потерял не просто мужа — часть себя. — Скорая уже едет, — сказала она, когда мальчики замерли в нескольких шагах. Голос был ровным, слишком ровным. — Я слышу сирену. Но Теодор, глядя на дядю своим тепловым зрением, уже видел: цвета гаснут. Оранжево-красное тепло уходило, сменяясь синевой. — Дядя Бен... — прошептал Питер. Бен открыл глаза. Нашёл каждого из них взглядом — по очереди. — Слушайтесь тётю, — сказал он. Голос был слабым, но спокойным. — Заботьтесь друг о друге. Вы хорошие ребята. Самые лучшие. — Не говори так, — голос Гарри сорвался. — Как будто... — Всё будет хорошо, — сказал Бен. — Вы сильные. Я знаю. И улыбнулся. Это была его последняя улыбка. Сирена выла где-то рядом. Мэй держала его руку. А три мальчика стояли на тротуаре и смотрели, как уходит человек, который учил их бейсболу, смеялся над дурацкими шутками и верил, что они — самые лучшие. --- Часть 5. После Похороны были тихими. Мэй настояла на этом. Никаких долгих церемоний, никаких толп. Только она, мальчики и несколько соседей, которые знали Бена. Священник сказал слова, которые положено говорить в таких случаях. Мэй стояла прямо, с сухими глазами, и держала за руку Питера. Гарри и Теодор стояли по бокам, заслоняя собой тётю и младшего брата от ветра и любопытных взглядов. Когда всё закончилось, они вернулись в пустую квартиру. Вчетвером. Мэй села на кухне — туда, где всегда сидел Бен. Мальчики стояли перед ней, не зная, что сказать. — Его убил человек, который охотился за мной, — сказала Мэй тихо. — Мой старый враг. Из прошлой жизни. — Из Щ.И.Т.? — спросил Теодор. Мэй подняла голову. В её глазах мелькнуло удивление — она не ожидала, что они знают или догадываются. Но она не стала отрицать. — Да. — Мы найдём его, — сказал Питер, и это была не угроза, а констатация факта. — Нет, — отрезала Мэй. — Вы — дети. Вы не будете... — Тётя, — перебил Теодор, и в его голосе прозвучала та самая командная нотка. Холодная. Спокойная. Взрослая. — Мы давно не дети. Мэй посмотрела на них. На трёх мальчиков, которые за месяц изменились до неузнаваемости — не только физически, но и внутренне. Их глаза больше не были детскими. Их плечи — распрямились, будто готовясь нести груз, который не каждому взрослому по силам. Она могла бы запретить. Могла бы запереть их дома. Но Мэй была бывшим агентом и понимала: некоторых вещей не остановить. — Тогда слушайте меня, — сказала она. — Никакой самодеятельности. Никакого геройства в одиночку. Если мы будем охотиться на того, кто убил Бена, мы сделаем это по правилам. Вы будете слушаться меня. И мы начнём с тренировок. Настоящих тренировок. — Мы согласны, — сказали все трое хором. И началась новая глава их жизни. --- В ту ночь они снова спали втроём. Но теперь это было не просто утешение — это было обещание. Прижавшись друг к другу под одним одеялом, они молча дали клятву, которую никто не произнёс вслух, но каждый услышал. Бен мёртв. Но они живы. И они станут теми, кем он мог бы гордиться.