В ритме танца

Атмосфера вокруг накалена настолько, что воздух кажется сплошным потоком лавы, но Тарталья знает: во всём виноват выпитый алкоголь, жаром растекающийся по венам, приятно ударяя в голову. Вся эта глупая церемониальность, показное дружелюбие, само приглашение сюда — всё это было попыткой хозяина вечеринки возвыситься за его, Чайлда, счёт. А после, чтобы добить его окончательно, последовало пари, которое, конечно, тут же поддержали несколько голосов. Ничего сложного: всего-то станцевать в пьяном виде. Количество алкоголя определят сами судьи. Тарталья осознавал, что всё это было провокацией чистой воды. И хотя он поддался этому, но не потому, что его взяли на «слабо». Он сам решил напиться и показать этим высокомерным снобам, что и он чего-то стоит. И сейчас, когда он вертится на танцполе, словно волчок, совершая хаотичные, ни на что не похожие, но безумно грациозные и совершенно завораживающие движения, он выглядит по-настоящему притягательно. И чувствует себя победителем. Его причёска слегка растрёпана, а пряди рыжих волос торчат во все стороны, но даже так, Чайлд хорош. Чертовски красив и привлекателен. И его танец притягивает к себе сотни взглядов, так что те, кто заставил юношу пройти через это пари, должно быть, сейчас уже сожалеют, что вообще связались с ним, опозорив, скорее, себя, чем Тарталью. Чувствовать на себе чужие взгляды чертовски приятно — и Чайлд позволяет себе увлечься игрой чуть сильнее. Ритм понемногу ускоряется, тело вторит ему, не отставая ни на секунду, а движения бёдер становятся такими чувственными, что это почти непристойно. Но всё же он продолжает удерживать грань между «невинно» и «пошло». Даже когда быстрыми, нетерпеливыми движениями расстёгивает на себе рубашку, небрежно поправляя цветочную гирлянду на своей шее: знак этой проклятой гавайской вечеринки у бассейна. Даже когда срывает с себя ту самую рубашку и вертит ею у себя над головой. Даже в тот момент, когда отбрасывает её прочь, оставляя торс абсолютно обнажённым, не считая украшения поверх рельефной груди. Толпа улюлюкает, но никто не смеётся. Вероятно, не такого исхода они ожидали. Уж точно не того, что окажутся загипнотизированы танцем и безумной энергетикой драйва, заложниками харизмы Тартальи. Среди всей этой толпы, вдали от танцпола, в самом углу, куда едва добивает неоновый свет, застыла ещё одна фигура. Это мужчина, одетый явно не для этой вечеринки. По сравнению с теми, кто пришёл сюда, на нём, пожалуй, слишком много одежды: брюки, рубашка, пиджак и галстук кажутся слишком строгими для этого места, а гавайская гирлянда лишь добавляет абсурдности к его строгому облику. Чжунли впервые за свои почти 30 лет оказался в подобном месте. Его нельзя назвать завсегдатаем вечеринок, потому что он всегда был занят. Сперва — учёбой, потом — практикой, а после — карьерой. И в конечном итоге, он стал самым успешным адвокатом в этом городе. Только вот… Успех не принёс удовлетворения. Лишь горький привкус пустоты на губах, и глубокую, глубже самой бездны Ада, печаль. Против апатии не помогали ни сигареты, ни алкоголь, ни отпуск, который сам Чжунли никогда не просил, но на котором, как ни странно, настояло его начальство. Однако спиртное и табак уже давно перестали будоражить кровь, так что, от безысходности юноша давно бросил и пить, и курить, даже в свободное время, а отпуск лишь стал для Чжунли своеобразной пыткой. Он по целым дням не выходил из дома и метался из угла в угол, не зная, чем себя занять. Пока однажды… «Сходи, развейся», — сказал ему один коллега, случайно заглянувший в гости. И пригласил его сюда, на эту несчастную вечеринку. Поначалу было дико скучно, и Чжунли уже собирался, было, уходить, когда его взору открылось своеобразное представление. Рыжий юноша на танцполе выглядел дерзко, но не вульгарно. Что-то в его облике, в его ярко-голубых глазах, откликалось где-то в глубине сердца Чжунли, заставив даже разок улыбнуться одним уголком губ. От Чайлда веяло жаждой жизни и безудержной энергией. Такой мощной, какой сам Чжунли не ощущал, даже в студенческие годы, хотя, судя по всему, Тарталья был почти его ровесником, немногим младше. Но весь его облик, движения, взгляд разжигали в тёмноволосом юноше искру, какой он уже и не надеялся ощутить. Последние годы жизнь Чжунли представляла собой чередование работы и кратких зависаний в баре с коллегами. Сперва работа вдохновляла юношу, и он подолгу мог беседовать о любимом деле. Пока не осознал, насколько прогнившей была сфера его деятельности. И когда пелена с его глаз спала, работа стала невыносимой. Мечта детства разлетелась на миллион осколков, а сам Чжунли, казалось, состарился на пару десятков лет. Тогда у юноши появилось несколько вредных привычек, которые могли хотя бы ненадолго вытащить его из депрессивного болота. Чжунли приходил домой всё позже и позже, стараясь всеми способами заглушить пустоту, пожирающую его изнутри. Но он проигрывал. И каждый раз, оставшись один, разваливался на части. Жизнь, состоявшая из влётов и падений, всё больше напоминала собой прямую линию, свидетельствующую об остановке сердца. И теперь эта линия неожиданно дёрнулась, резко рванув вверх, в ритме танца, возвращая сердцу его привычное, живое движение. Чжунли и сам не мог с уверенностью сказать, почему. Тарталья был не в его вкусе. К тому же, за весь вечер Чжунли не выпил ни капли алкоголя и сильно выпадал из общего «праздника жизни», потягивая безалкогольный коктейль на основе кокосового молока. Однако танец приворожил и его, заставив что-то глубоко внутри дрогнуть. И неожиданно сам для себя юноша сделал несколько шагов вперёд, подходя максимально близко к танцполу — и внезапно пересекаясь взглядом с рыжим танцором. Его глаза, сияющие азартом напополам с отчаянием, словно искали кого-то в толпе - и Чжунли ответил на этот взгляд. В этот самый момент Чайлд вдруг ощутил всем своим существом: здесь, прямо перед ним, стоит человек, которому не плевать, человек, который не смотрит на него свысока. И, поддавшись порыву, он резко протянул вперёд руку, с игривой ухмылкой произнёс: «Станцуешь со мной?» — и, не дожидаясь ответа, потянул на себя, уводя Чжунли на танцпол, в безумное действо, которое с трудом можно было назвать танцем. Чжунли, вовсе не ожидавший такого поворота событий, машинально позволил вовлечь себя в танец, поначалу следуя за движениями, но вскоре взял инициативу на себя, внося в хаотичную мешанину более академические элементы, и даже чуть заметно улыбнулся своему партнёру по танцам, отчего Чайлд ощутил себя капельку польщённым и даже смутился где-то глубоко внутри себя. Но в этот самый момент песня закончилась, и Тарталья, наконец, отпустил руку оппонента и, следуя заданному самим собой образу, слегка фривольно произнёс: — А ты неплохо двигаешься. Чжунли беззлобно усмехнулся в ответ и коротко кивнул: — Я два года ходил на танцы. Что-то ещё помню. Неожиданно темноволосый юноша сам протянул руку Чайлду и мягко переспросил: — Тебя хватит на ещё один танец? Я покажу тебе, как стоит двигаться профессиональному танцору. Дождавшись короткого, но уверенного кивка головой, Чжунли улыбнулся снова, чуть теплее, и объявил в наступившей тишине, обращаясь к диджею: — Группа «Queen», песня «Love of my life», будьте так добры. Все замерли в лучших традициях немой сцены в театре. Между тем, спокойная, размеренная мелодия полилась из динамиков, и Чжунли начал вести, нимало не смущаясь ни прикованных к ним взглядов, ни наготы Тартальи, на котором в данный момент красовались только чересчур яркие, даже для неформальной вечеринки, шорты, и гавайское украшение на груди. Следуя за чужими умелыми движениями, Чайлд почувствовал себя голым и внезапно смутился, пробормотав, не сбиваясь, впрочем, ритма: — Мне бы не помешало найти свою рубашку. Однако Чжунли лишь благосклонно кивнул с мягкой иронией во взгляде — и молча набросил на его плечи пиджак, унося рыжего юношу в вихре спокойного, но довольно ритмичного танца. Когда музыка закончилась, обоих накрыли неожиданные аплодисменты, Тарталья, с трудом придя в себя, перевёл дыхание и придвинулся чуть ближе, негромко проговорив: — Надеюсь, в твоём плотном графике найдётся время, чтобы провести его со мной в более приличном месте, чем это. Чжунли шутливо сощурился, приходя в хорошее расположение духа и также тихо отозвался: — Я подумаю над твоим предложением. Но в следующий раз не забывай о рубашке. — В заведении, куда я хотел бы отвести тебя в следующий раз, действует строгий дресс-код, — шутливо отпарировал Тарталья, — так что, рубашка будет с галстуком. Рыжий юноша подмигнул — и Чжунли не смог удержаться от улыбки, самой искренней и широкой из всех, что он позволял себе за последнее время. Его сердце снова билось, как подобает. Чжунли снова чувствовал себя живым и помолодевшим. И отчего-то — почти счастливым.