До первой крови

Дом Стилински на тихой улице Бейкон-Хиллс всегда кажется убежищем — местом, где можно снять маску, выдохнуть и на время забыть о монстрах, которые прячутся в тени. Но сейчас даже стены родного дома давят на него, сжимаются, как тиски, не оставляя пространства для воздуха. Стайлз сидит на полу в своей комнате, прислонившись спиной к кровати, и смотрит в одну точку на противоположной стене. Его колени подтянуты к груди, руки обхватывают голени, а пальцы впиваются в ткань джинсов. Он не плачет — слезы застревают где-то в горле, превратившись в ком, мешающий дышать. Вместо них в груди пульсирует тупая боль, разрастающаяся с каждой минутой, заполняя каждую клетку тела. Комната погружена в полумрак. Шторы задернуты — он сам закрыл их, когда вернулся домой, не в силах видеть солнечный свет, который казался насмешкой над его состоянием. Единственным источником освещения остается настольная лампа на столе, которая отбрасывает желтый, теплый круг на старые плакаты и разбросанные тетради. Тени дрожат на стенах, искажая знакомые очертания, превращая комнату в странный, сюрреалистичный мир. Он все еще слышит голос Дерека. Эти ледяные, жестокие слова, которые вонзались в него, как осколки стекла, оставляя глубокие, кровоточащие порезы. Он зажмуривается, пытаясь стереть эти слова из памяти, но они въелись в кожу, в кости, в самую душу. Почему Дерек так с ним? Почему он всегда злой? Почему он не может просто… быть рядом? Без криков, без унижений, без этого вечного холода в глазах? Стайлз проводит рукой по лицу, чувствуя, как горячая, сухая кожа горит под пальцами. Он измотан. Выжат до дна. Физическая усталость от тренировки смешивается с эмоциональным истощением, и теперь он просто сидит в полумраке спальни, слушая, как за окном начинает завывать ветер. Звук входной двери, открывающей внизу, заставляет Стайлза вздрогнуть. Он не слышит знакомых шагов отца — шериф должен быть на ночной смене. На секунду он напрягается, инстинкты обостряются, но шаги на лестнице слишком мягкие, слишком уверенные, чтобы быть чужими. Он узнает этот ритм. Тео. Стайлз не удивляется, что тот нашел его. Тео настойчив, когда хочет чего-то. Но внутри, где-то глубоко, шевелится теплая благодарность — хоть кто-то пришел, не оставил его одного. Тео входит без стука, приоткрыв дверь и просунув голову в щель. Его лицо озабоченное, мягкое, а в глазах светится то самое выражение заботы, которое Стайлз так отчаянно хочет видеть в чужих глазах чаще. — Стайлз? — голос Тео тихим, почти шепот. — Я волновался. Ты в порядке? Стайлз пытается улыбнуться — привычная маска, привычная защита, — но уголки губ дрожат и опускаются. — Как видишь, — отвечает он с горькой усмешкой. — Весь в порядке. Сплошной позитив и жизнелюбие. Просто решил, что стена в тренировочном зале слишком скучная, чтобы на нее смотреть, и перебрался сюда. Он хочет сказать еще что-то острое, колкое, чтобы отогнать Тео, как отгоняет всех, кто пытается подойти слишком близко. Но в этот раз слова застревают в горле. Он слишком уставший, чтобы притворяться. Тео шагает в комнату, закрывая за собой дверь. Он двигается бесшумно, грациозно, как хищник, которые знает, что добыча уже устала и не убежит. Он опускается на корточки напротив Стайлза, оказавшись на одном уровне с ним, и его глаза встречаются с чужими глазами — теплые, проницательные, понимающие. Он не торопится, просто сидит рядом, давая Стайлзу время привыкнуть к его присутствию. Ветер за окном усиливается, бросая первые крупные капли в стекло, и в комнате становится темнее, будто само небо сгущается над ними. — Он не имел права так с тобой разговаривать, — говорит Тео, и в голосе его звучит искреннее возмущение. — Дерек — это… он слишком много берет на себя. Он думает, что может контролировать всех, унижать, принижать. Но ты не заслуживаешь этого. Ты самый умный, самый смешной, самый важный человек в этой стае. Но он этого не видит. Стайлз поднимает взгляд, и в нем мелькает что-то похожее на удивление. Тео говорит так уверено, так тепло, что каждое слово ложится на рану, как прохладная ткань, облегчая боль. — Он всегда так со мной, — выдыхает Стайлз севшим голосом. — Я не понимаю, что я ему сделал. Я пытаюсь быть полезным, пытаюсь помогать, но он смотрит на меня так, будто я ошибка. Будто я должен был родиться волком, но природа ошиблась. И каждый раз, когда я думаю, что мы становимся ближе, он находит способ оттолкнуть меня. Его пальцы цепляются в собственные волосы, дергая их с такой силой, что Тео хмурится. — И знаешь, что самое смешное? — Стайлз усмехается, но в этой усмешке столько горечи, что Тео на секунду замирает. — Я все равно бегу к нему. Всегда. Он разбивает меня в щепки, а я возвращаюсь. Потому что… потому что я не знаю, как по-другому. Голос Стайлза срывается, и он замолкает, уставившись в пустоту перед собой. Гроза за окном набирает силу — ветер воет, раскаты грома становятся громче, и первые вспышки молний освещают комнату белыми резкими вспышками. — Знаешь, я думал, что он ненавидит меня, — продолжает Стайлз, и голос его становится тише. — Я думал, что я просто раздражаю его, что он терпит меня только ради Скотта. Но иногда… иногда я вижу его взгляд. Когда он думает, что я не смотрю. И там есть что-то… что-то, что я не понимаю. Он поднимает голову и смотрит на Тео глазами полными слез. Он пытается их сдержать, но они все равно скатываются по щекам, оставляя на коже мокрые теплые дорожки. — Я хочу, чтобы он смотрел на меня, как смотрят на человека, а не на проблему. Я хочу, чтобы он перестал быть злым. Я хочу… — Стайлз молчит, и его голос ломается окончательно. — Я хочу так много, но он не дает мне ничего. И каждый раз я надеюсь, что в следующий раз будет иначе. Но ничего не меняется. Я просто устал, Тео. Я так чертовски устал. В комнате повисает тишина — только дождь барабанит по стеклу, да гром рокочет где-то вдалеке. Тео смотрит на него, и в его глазах появляется что-то новое — не холодный расчет, а, кажется, настоящее понимание. Он протягивает руку и касается щеки Стайлза, стирая слезу большим пальцем. Его прикосновение теплое и мягкое, Стайлзу не хочется отстранятся. Он закрывает глаза, позволяя себе на секунду почувствовать эту заботу, которой ему так не хватает. — Ты не должен быть один, — говорит Тео тихо. — Ты не должен плакать в пустой комнате, пока все делают вид, что ничего не происходит. Ты заслуживаешь, чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то видел тебя настоящего. И я вижу, Стайлз. Он подается ближе, и его дыхание, мятное, касается лица Стайлза успокаивающе. Его пальцы скользят с щеки на подбородок, приподнимая его голову, и их взгляды встречаются. — Я вижу тебя, — повторяет Тео, и Стайлз почти верит. — И я не уйду. Я не брошу тебя. Я буду рядом, сколько бы это ни потребовалось. Стайлз смотрит на него, и внутри что-то тает. Он хочет сказать что-то — может быть, что это слишком и он не готов, что его сердце все еще болит от взгляда и слов Дерека, — но слова застревают в горле. Он такой уставший и опустошенный, что просто позволяет себе раствориться в этом моменте, в этом тепле. Тео наклоняется ближе. Это не поцелуй — просто прикосновение губ. Без страсти и давления. Будто химера просто проверяет, не разобьется ли парень, если надавить сильнее. Губы Рейкена холодные, а губы Стайлза горячие, соленые от слез, и они соприкасаются на долю секунды. Стилински замирает, внутри него все сжимается — не от удовольствия, от чувства неправильности. Он не знает, что это. Открывает рот, чтобы сказать что-то, остановить Тео, но слова не успевают сорваться с губ. Дверь комнаты распахивается с такой силой, что она с грохотом ударяется о стену, оставляя на обоях глубокую вмятину. В проеме стоит мокрый Дерек, с глазами полными ярости и боли. И в этот момент мир останавливается для всех троих.