Хризантема для госпожи

— Всем выйти, — скомандовал Су. В палате воцарилась тишина. Доктор растерянно посмотрел сначала на молодого человека в белом, затем на господина Ляня. — Простите? — Всем, кроме него, — повторил Люхуэй уже мягче. Он кивнул в сторону Ань Цзюйхуа, который стоял у двери, лениво перекатывая в пальцах почерневшее зеркало. Доктор нахмурился. — Послушайте, я не знаю, во что вы играете, но это отделение интенсивной терапии. Здесь нельзя проводить… — Если останетесь, — перебил его Су, — можете умереть. В его голосе не было угрозы. Только усталая констатация факта. Именно эта спокойная уверенность заставила врача замешкаться. Он привык спорить с родственниками пациентов, привык к эмоциональным сценам, но этот молодой человек говорил так, будто смерть для него — всего лишь соседняя комната, куда он заходит по делам. Господин Лянь медленно поднялся со стула. Взгляд его был мутным от слёз. — Я… я не могу оставить Мин-эр. Она боится оставаться одна, когда просыпается. Она всегда зовёт меня, даже если не узнаёт. — Господин Лянь. На этот раз заговорил Цзюйхуа. — Через несколько минут здесь станет очень холодно. Затем Вы начнете слышать голоса людей, которых давно похоронили. Потом они станут просить открыть дверь. Думаю, не стоит рисковать Вашей психикой, когда в палате находятся два профессионала, правда же? — Это уже переходит все границы… — нервно усмехнулся доктор, но не успел закончить. Свет на секунду погас. Снова включился. Затем снова погас. Кардиомонитор коротко захрипел, и на мгновение его ровный писк сменился протяжным гулом — тем звуком, который в старых больницах всегда связывают с чем-то нехорошим. Температура в помещении упала на несколько градусов, и господин Лянь невольно обхватил себя руками. Когда свет зажёгся вновь, он был чуть тусклее, чем прежде, словно лампы устали гореть. — Прошу, — сказал Су, и в его голосе послышалась усталость. — Вам правда стоит выйти. После долгой, тягучей паузы, когда тишину нарушал лишь писк аппаратов и тихое дыхание спящей женщины, господин Лянь наконец разжал пальцы. Он наклонился к жене, коснулся губами её лба — прохладного, как мрамор, — и прошептал что-то, чего Су Люхуэй не разобрал. Затем он выпрямился и, не оборачиваясь, вышел из палаты. Доктор последовал за ним, бросив на прощание растерянный взгляд на двух странных молодых людей. Дверь закрылась с мягким щелчком. Люхуэй медленно повернулся к старому знакомому. В этом взгляде читалось всё: годы вражды, общая история, которую невозможно было стереть, и та странная, почти болезненная привязанность, что возникает лишь между теми, кто слишком хорошо знает тёмные стороны друг друга. — Ты понимаешь, что будет, если ритуал пойдёт не так? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Понимаю, — Цзюйхуа пожал плечами, но в этом жесте не было прежней беспечности. — Я не впервые работаю с Вратами Инь. — С зеркалом — впервые, — отрезал Су. — Эти артефакты — не игрушки. Даже в древних свитках о них упоминается лишь вскользь, как о чём-то, чего следует избегать. Ты хоть знаешь, кто создал это зеркало? — Знаю, — голос Цзюйхуа вдруг стал тише. — Тот же мастер, что создал гробницу первого императора Цинь. Тот, чьё имя вычеркнуто из всех летописей. Су замер. Он знал эту историю. Все, кто хоть немного касался тёмных искусств, знали её — легенду о придворном алхимике, который за свою жизнь создал три артефакта. Два из них были уничтожены, когда люди поняли, какой ценой они работают. Третий — исчез. — Откуда он у тебя? — голос Люхуэя стал ледяным. — Какая разница, А-Лю? — Цзюйхуа усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Он здесь. Он настоящий. И это единственный способ вернуть душу госпожи Лянь, не заплатив за это её вечностью. Су молчал. Он не знал, можно ли верить Цзюйхуа. Он вообще никогда не знал, можно ли этому человеку верить. Но в одном он был уверен: если зеркало действительно подлинное, то в руках Аня оно может стать оружием страшнее любого меча. Он глубоко вздохнул и протянул руку. — Давай сюда. Цзюйхуа передал ему зеркало. Оправа оказалась холоднее, чем ожидал Люхуэй, — холоднее мрамора и льда, холоднее самой смерти. Такой холод бывает лишь у предметов, что слишком долго пролежали в земле, впитывая в себя сырость могил и тишину склепов. Поверхность зеркала была затянута матовой дымкой, похожей на замёрзший пруд, в котором отражаются не звёзды, а нечто совсем иное. Су подошёл к кровати. Госпожа Лянь лежала неподвижно, но её дыхание, казалось, стало чуть глубже, будто она чувствовала приближение чего-то важного. Люхуэй осторожно коснулся её запястья — пульс был слабым, но ровным. Ци, как и прежде, почти не ощущалась, лишь тоненькая ниточка жизни, что едва теплилась в меридианах. — Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросил Ань из-за спины. — Я могу справиться сам. Су не обернулся. — Если я позволю тебе сделать это одному, ты непременно что-нибудь испортишь. Цзюйхуа хмыкнул, но промолчал. Люхуэй закрыл глаза и медленно, сантиметр за сантиметром, поднял зеркало так, чтобы его затуманенная поверхность оказалась точно напротив лица женщины. В тот же миг он направил тонкую нить своей ци в артефакт. Энергия вошла в холодное серебро неохотно, словно та вода, что не желает смачивать промасленную ткань. Но Су был настойчив. Он сосредоточился, отбросив все лишние мысли, и позволил своей ци течь медленно и ровно. Сначала ничего не происходило. Затем поверхность зеркала начала слегка подрагивать, будто по воде пошли круги. Дымка зашевелилась, начала рассеиваться, открывая не отражение палаты, не лицо госпожи Лянь, а нечто совсем иное. Су увидел серое, бескрайнее пространство, где не было ни неба, ни земли, ни горизонта. Только туман — густой, липкий, подсвеченный изнутри слабым голубоватым светом, похожим на лунное сияние в самую глухую ночь. Это место не имело ни стен, ни дверей, и всё же оно казалось тесным, как запертый склеп. — Врата Инь, — прошептал Цзюйхуа. — Они приоткрылись.