Чешуя под формой.

Лена вошла в комнату Такэси и остановилась на пороге, чувствуя, как дрожат ноги. Старик сидел на кровати, опираясь спиной на подушки, и смотрел на неё с той же детской доверчивостью, которая появлялась у него в моменты просветления. Его глаза были мутными, но он узнал её. Он всегда узнавал её. — Лена, — сказал он, и голос его был слабым, хриплым. — Ты здесь. Я слышал шум. Всё в порядке? Лена сглотнула. Голос отказывался слушаться, связки саднило после пальцев Элис. Она провела рукой по горлу и заставила себя улыбнуться. — Всё хорошо, Такэси, — сказала она, и голос её звучал тихо, почти шёпотом. — Просто я уронила что-то на кухне. Всё нормально. Он смотрел на неё долго, изучающе, и в его взгляде мелькнуло что-то тревожное. — Ты выглядишь испуганной, — сказал он. — Ты в порядке? Лена подошла к нему, села на край кровати и взяла его руку. Его ладонь была тёплой, сухой. Она чувствовала, как внутри неё успокаивается дрожь. — Я в порядке, — сказала она, и на этот раз голос прозвучал твёрже. — Правда. Не волнуйся. Такэси смотрел на неё, и в его глазах мелькнула слабая улыбка. — Ты хорошая, — сказал он. — Ты заботишься о нас. Обо мне. О моих детях. Лена замерла. Она не знала, что сказать. Не знала, как объяснить ему, что его дочь только что пыталась её убить, но приняла верное решение не беспокоить мужчинус этим. Лишнее волнение подвергло бы его риску, а она в состоянии сама разобраться. — Твои дети хорошие, — сказала она, и голос её дрогнул. — Они тоже заботятся о тебе. Такэси кивнул, закрывая глаза. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Он заснул, держа её руку в своей, и Лена сидела неподвижно, чувствуя, как его дыхание становится ровным. Она не знала, что будет дальше. Не знала, как она сможет смотреть на Элис завтра. Но она знала, что она жива. И что кто-то нуждается в ней. Этого было достаточно. Кай стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь комнаты отца. Он слышал голос Лены, тихий и успокаивающий, и чувствовал, как внутри него поднимается странная смесь облегчения и тревоги. Он сделал шаг к лестнице, намереваясь подняться к сестре, но остановился. Он не знал, что сказать ей. Не знал, как подойти к человеку, который только что пытался убить другого человека. Человеку, который был его сестрой. Он развернулся и пошёл на кухню. Ему нужно было подумать. Он сел за стол, уставившись в пустоту перед собой, и чувствовал, как внутри него медленно нарастает холод. Его сестра была не в порядке. Она никогда не была в порядке, но сейчас это стало очевидно. Он не знал, как ей помочь. Не знал, как пробиться через ту стену, которую она строила годами. Но он знал, что Лена — каким-то странным образом — смогла это сделать. И теперь Кай не знал, что будет с ними всеми, а в особенности с его сестрой, когда эта стена окончательно рухнет. Элис сидела на полу своей комнаты, прижавшись спиной к стене. Она смотрела на свои руки, на пальцы, которые всё ещё помнили чужую шею, на то, как они дрожали. Она чувствовала, как по губам разливается чужое прикосновение, и хотела стереть его, смыть, забыть. Но это было невозможно. Она поцеловала меня. Элис закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Ей нужно было вернуть контроль. Нужно было снова стать той, кем она была. Холодной, расчётливой, непроницаемой. Но внутри неё что-то ломалось. Стена, которую она строила годами, давала трещину. Она слышала голоса внизу. Слышала, как Лена вошла в комнату отца, как она говорила с ним. Слышала, как Кай замер в коридоре. И не знала, что делать. Она не могла выйти. Не могла посмотреть на них. Не могла признать, что она только что сделала. Было ощущение, что она проиграла. Но она не знала, кому. Элис поднесла дрожащее, сломанное запястье к лицу и провела пальцами по губам, физическая боль уходила на второй план. Они всё ещё горели. Она чувствовала чужое дыхание, влажность чужих губ, и внутри неё поднималась тошнота. Она прикасалась ко мне. Это было почти так же отвратительно, как прикосновения Иори. Почти так же неправильно. Но она не могла сравнить их. Не могла соединить эти два ощущения. Иори брал её силой. Лена… Лена просто сделала это. Без спроса. Без разрешения. Как будто имела право. Элис сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она спасла меня? Или просто хотела уничтожить остатки того, что осталось? Она не могла понять. Не могла разобрать, где заканчивается боль и начинается что-то другое. Мысли путались. Она всё ещё чувствовала его руки на своём теле. Его пальцы на своей шее. Его тяжесть. Его запах. А теперь — чужие губы. Она была разбита. Она была грязной. И она не знала, как снова собрать себя воедино. Я должна была умереть там, в лесу. Это было бы проще. Но она не умерла. Она выжила. Вернулась домой. И здесь её встретила красноволосая девушка, которая поцеловала её, когда она пыталась убить её. Это было неправильно. Это было безумно. Это не имело смысла. Элис закрыла глаза, и перед её мысленным взором встали две картины — лес, где она лежала на мокрой земле и чувствовала, как её тело перестаёт ей принадлежать, и кухня, где она держала Лену за горло и чувствовала, как пульс затихает под её пальцами. Она хотела убить её. Она хотела, чтобы исчезла ещё одна частица боли. Но Лена не исчезла. Она осталась и сделала то, что никто никогда не делал. Элис провела рукой по лицу, смахивая несуществующие слёзы. Она не плакала. Она не умела плакать. Она только чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёмное, липкое, почти ядовитое. Она не должна была этого делать. Она не должна была прикасаться ко мне. Она не должна была видеть меня такой. Но Лена всё это сделала. И теперь Элис не знала, как быть с этим знанием. Она слышала, как внизу Лена разговаривает с отцом. Её голос был тихим, мягким, таким же, как когда она успокаивала его по ночам. Элис ненавидела этот голос. Ненавидела то, что он действовал на отца. Ненавидела то, что он действовал на неё. Она хотела, чтобы Лена ушла. Хотела, чтобы она перестала быть рядом. Но она знала — Лена не уйдёт. Она поцеловала её. И теперь Элис не знала, сможет ли стереть это прикосновение так же, как она стирала всё остальное. Только боль. Только пустота. Только контроль. Но контроль ускользал. А боль оставалась.