Кросс-культурный анализ: сказка про Репку или опасность для жизни

      Повезло, что у Хёнджина сильное сердце и слабая реакция. Поэтому дед отделался лишь подобием удара, а Хёнджин выбросом адреналина. Хан и вовсе застыл на месте, как не так давно это сделал ёж.       — Ой-ей, молодые, что сразу в драку лезть?! — вомутился дед, поглаживая чуть ушибленное плечо. — Вас что нынче не учат уважению к старшим? А, по внуку знаю — не учат. Хер на вас. Вы чего шляетесь по ночам? Да ещё и в полнолуние?       Хёнджин взглянул на небо — там действительно из-за туч выглядывала яркая полная луна.       — И так все в станице демонами да колдунами вас кличат, — тем временем продолжил дед. — Забьют ведь. Или дом бабке подпалят. Оно вам надо? Пиздуйте-ка ко мне. Угощу чем.       Хан вопросительно глянул на Хёнджина. Он кивнул. Что ж делать, лучше с дедом поболтать, чем быть камнями забитыми. Заодно можно было бы и с Сынмином договориться о помощи в переводе — в тот раз он так и не ответил на вопрос.       Они вошли в калитку и прошли по довольно заросшему участку к дому из сруба. В доме пахло сыростью, перегаром и пылью. Дед прошёл в ближайшую комнату, включил свет, и Хёнджин увидел просторное помещение, тем не менее так заставленное различной потрёпанной мебелью, что передвигаться можно было с трудом. Здесь были и два массивных кресла, покрытые слоем пыли, и продавленный диван непонятно-коричневого цвета, и несколько комодов вдоль стен. На них умещались множество фоторамок и изящных статуэток, облюбованных пауками. На окнах висели желтоватые занавески, местами испачканые сажей. В центре комнаты возвышалась большая печь, а возле неё были навалены колотые дрова. Перед диваном на небольшом столике стоял крошечный телевизор, увенчанный антенной с длинными "усами", торчащими в разные стороны.       Они зашли в небольшую кухню. Дед достал из низенького холодильника в дальнем углу бутыль с мутной бледной жидкостью.       Хан и Хёнджин сели на табуреты к столу, стоявшему у стены. Пока дед искал в ящике стаканы, Хёнджин задумчиво водил пальцем по порезам на выцветшей клеёнке, покрывающей стол.       Хан нарушил тишину первым.       — Дедушка, почему вы не хотите в Корею вернуться?       Дед хмыкнул, подтянул спадающие серые треники и поставил стаканы.       — Вернуться, малёк? Я здесь вырос, я здесь жил, любил и любовь потерял. Здесь же и помру. Вернуться, малёк, это когда ты что-то важное оставил. А вся моя душа тут.       Хёнджин видел на лице деда тихую грусть, сам ощутил что-то щемящее под рёбрами. Но решил, что это не его дело, поэтому поспешил перевести тему.       — А что в бутылке, дедушка? — спросил он.       Лицо деда моментально похорошело. Он заулыбался, явно гордый собой. Поставил бутыль на стол, отвинтил крышку и поднёс горлышко к кажому поочередно. В нос Хёнджину ударил резкий запах спирта, каких-то трав, возможно, чего-то цитрусового и хвойного. Немного напомнило микстуры от простуты из детства.       Хан громко чихнул и закашлялся. Сквозь кашель прошептал: "Это, нахрен, что за..?"       — Это, — выпятив грудь, сказал дед. — Моя лучшая настойка на двадцати семи травах! Лечит от всего! И голова на утро не болит!       Отдышавшись, Хан подозрительно посмотрел на деда, затем на бутыль с настойкой. Хёнджин мысленно поддержал друга — неизвестно, чего там дед мог намешать, к каким "лекарствам" привык его организм, и как это "чудо-средство" подействует на их слабые к алкоголю тела и головы.       — Разве что чуть-чуть, — ради приличия сказал Хёнджин, сложив пальцы, показывая это самое "чуть-чуть".       — Да, я столько же, на пробу, — пробормотал Хан.       Проигнорировав их пожелания, дед налил каждому полный стакан мутной жидкости. Поднял свой, кивнул головой, призывая сделать то же самое. Они повиновались.       "Ну, путымо!" — услышал Хёнджин. Он был без понятия, что это значит. Решил, что это местный стандартный тост. Кривенько повторил за дедом. Хан сделал то же самое. Стаканы со звоном встретились, чуть расплескав настойку.       Она оказалась не так плоха, как думал Хёнджин. Слишком крепкая на его вкус, но тем не менее довольно приятная. И оставила на языке лёгкое свежее послевкусие, напоминающее об утренней прогулке.       — Ого, а это вкусно, — воскликнул Хан.       Хёнджин кивком подтвердил, поставив почти нетронутый стакан на стол.       — Дед, ты теперь их вознамерился споить? — послышалось из-за двери.       В кухню вошёл явно только проснувшийся Сынмин. В растянутой бледно-розовой футболке и длинных бежевых шортах, он смотрелся довольно мило. Шарма образу добавляли растрёпанные кудри и пушистые жёлтые тапочки.       — Не споить, а провести гастрономическую экскурсию, — возразил дед.       — Ну-у-ну, — протянул Сынмин, зевая и прикрывая рукой рот.       Прошаркал к окну, взял с подоконника то ли стеклянный, то ли хрустальный графин с водой.       Утолив жажду, Сынмин наклонился к уху Хёнджина и прошептал: "Дед странный, алкаш, но хороший. Не обижайте его, окей? Как вырубится, заходите ко мне в комнату. На двери висит собака."       И вышел из кухни, оставив их снова втроём.       Хёнджин понял примерно ничего, но на всякий случай решил последовать совету. Они с Ханом медленно потягивали настойку, пока дед глушил один стакан за другим и рассказывал истории из его молодости. Иногда веселые, иногда печальные.       Так Хёнджин узнал, что во время Второй Мировой дед, будучи старшим ребенком, следил за шестью братьями и сёстрами, пока его родители были на фронте. Узнал, что так они с фронта и не вернулись. Узнал, что их семерых приютил брат отца, тоже кореец. Что тот погиб нелепой смертью — отравился несвежей рыбой. Узнал, что войну пережили только одна сестра и два брата деда. Что они не общались уже больше пятидесяти лет. Узнал, что дед был лучшим трактористом в своём колхозе. Узнал, что дед был женат, но жена десяток лет назад умерла от инфаркта. И много чего ещё узнал.       Когда в бутылке осталось совсем немного, деда уже явно вело, поэтому тот жестом попросил Хёнджина подлить.       Хёнджин вытряхнул последние капли и поставил бутылку на стол.       — Куда пустую?! — неожиданно чётко и резво прокричал дед.       Хёнджин покрутил головой, глядя то на деда, то на Хана.       — Недотёпа, беду накликать хочешь?! Убирай под стол, живо! — снова гаркнул дед, покачнувшись на табурете.       Хан быстро сгрёб бутыль со стола и поставил на пол.       — Вот, этот малец получше тебя котелком варит, — проворчал дед, указывая на Хана.       Хёнджин незаметно для себя начал по-тихоньку злиться. Но вспомнил слова Сынмина, глубоко вдохнул и выдохнул.       На дворе уже стояла глубокая ночь, в тишине дед начал клевать носом, поэтому Хан с Хёнджином предложили отправляться спать. Дед сначала упирался, хотел вытащить из запасов ещё бутыль, но с трудом смог встать с табурета, чуть не навернулся, угодив в объятия Хёнджина. Чертыхнулся и, бормоча ругательства, направился к себе в комнату.       Хёнджин ополоснул в умывальнике стаканы и задумался. Бабка, наверное, уже давно спала. Потому предложил Хану всё же зайти к Сынмину и перетереть за услуги переводчика.       Нужную дверь нашли без труда. Прямо на уровне глаз действительно висела собака. Игрушечная. Но, тем не менее, выглядело это довольно жутко.       Хан постучал и, не дожидаясь ответа, повернул ручку.       Это была наверное единственная чистая комната в доме. Возле небольшой кровати стояла старенькая, но добротная тумбочка, стены были обклеены несколькими слоями плакатов — начиная от детских со зверюшками в нижнем слое, заканчивая определенно новыми с неизвестными Хёнджину группами поверх всех остальных. В углу комнаты стоял письменный стол, на котором стояли ноутбук и проигрыватель для пластинок. Сами пластинки расположились на полке чуть выше. К подоконнику прислонилась потёртая акустическая гитара.       Сам Сынмин лежал на кровати в наушниках и, казалось, спал.       Неловко потоптавшись у двери, Хёнджин кивком головы показал на выход — будить Сынмина не хотелось.       Не успели они прикрыть за собой дверь, как услышали из комнаты тихий голос.       — Я не сплю, заходите.       Втроём они расселись на кровати, поджав под себя ноги.       — Так как, ты не против с нами сходить на раскопки? Хотя бы на денёк, — сразу в лоб спросил Хан.       — Шутите? Вообще-то это я хотел напроситься с вами. С детства, знаете ли, динозаврами увлекаюсь, — ответил Сынмин, указав рукой на торчащее из-под другого плаката изображение трицератопса.       — Не хочу тебя расстраивать, но мы не динозавров пойдём копать, — начал было Хёнджин.       — Да, возможно, мы даже не найдём ничего кроме старых головешек, — продолжил Хан.       Сынмин ненадолго задумался. Затем широко улыбнулся, тут же прикрывшись рукой. Хёнджин мимолётом подумал, что у Сынмина слишком красивая улыбка, чтобы её стесняться.       — Неважно, динозавры или головёшки. Всяко лучше, чем с дедом сидеть целыми днями перед телевизором, — отмахнулся Сынмин.       На том и порешали.       Они ещё немного поболтали о музыке, узнали, что Сынмин играет на гитаре, любит баллады и джаз. Хан поделился, что тоже обожает динозавров. Они с Сынмином успели поспорить о последних открытиях, про которые Хёнджин даже не слышал.       Когда прокричали первые петухи, утомлённые Хёнджин и Хан пошли к дому бабки. Надеялись проскользнуть незамеченными и немного поспать.       Бабка встретила их у самой калитки. Вид у неё был свежий и довольный. Она быстро сказала что-то про завтрак и пошла в сторону дома деда.       На столе обнаружилась горячая каша в глиняном котелке. Они удивились, когда поняли, что это не рис, а, кажется, пшено. Однако, варево оказалась очень вкусным. Наевшись, они дружно пошли в комнату и уснули.       Казалось, не прошло и нескольких минут, как их грубо растолкала бабка. Возле неё стояли два ведра с краской и две плоские кисти.       Сонный Хёнджин с большим трудом разобрал, что пыталась им сказать бабка. Что-то про выход и рисование.       Выяснилось, что сегодня им предстояло красить забор.       Вооружившись кистями, они принялись за работу.       На следующий день планировалось начало практики, нужно было встать очень рано. Поэтому хотели закончить до захода солнца и выспаться.       Никто из них не умел хорошо красить заборы. Никто из них никогда не держал в руках водостойкую эмаль. И никогда не пытался отмывать её с кожи и одежды.       Теперь же пришлось. В один прекрасный момент, когда милосердное облачко чуть скрыло палящее солнце и подул освежающий ветерок, на забор внезапно запрыгнула серая кошка. Хёнджин испугался, дёрнулся и опрокинул на себя ведро с остатками краски, которое как раз поднимал в этот момент, чтобы переставить поудобнее.       Краска была определённо невкусная. И неприятно стягивала кожу, постепенно высыхая на разгорячённом солнцем и работой теле.       Хан истерически заржал.       Кошка, мазнув хвостом по щеке Хёнджина, спрыгнула с забора и скрылась в высокой траве.       Хёнджин отбросил уже пустое ведро. Усердно отплёвывался, машинально пытался стряхнуть с себя краску, но лишь больше её размазывал.       Хан ржал всё громче. Уже сложился пополам, оперевшись на колени.       Хёнджин выругался и попытался убрать краску хотя бы с волос. Результат был тот же — чёрные волосы стали пегими, в больших белых пятнах.       Хан уже наполовину плакал от смеха.       Хёнджин окончательно вышел из себя и со злостью налетел на ухахатывающегося друга. Раскрыл руки и с силой прижал его к себе.       Теперь они оба ржали, как заведённые. Оба были измазаны, и оба понятия не имели, как эту краску с себя смыть.       Оставив наполовину покрашенный забор, они подошли к душу. Как были, в одежде, встали под струи воды. Но только замёрзли — солнце ещё не успело снова показаться, ветер усилился, а краска так и осталась на них, лишь немного пока не подсохшей эмали смылось водой.       Пулей влетев в тёплый дом, они помчались в комнату в надежде поймать связь.       Милосью богов, вселенной или чистого хаоса, надежды оправдались.       Хёнджин, стоя на изголовье кровати, протянув руку к потолку, всё-таки увидел на экране вожделённую полоску. Быстро набрал запрос в поисковике. Чуть не упал — от фатального падения его спас Хан.       — Тут написано, что можно смыть растворителем, бензином, ацетоном, растительным маслом или кремом, — сообщил Хёнджин. — Но нужно смывать, пока полностью не засохло.       Хан тут же помчался из комнаты и начал греметь дверцами шкафчиков, видимо, в поисках хоть какого-то средства.       Хёнджин тоже не стал ждать, бросил телефон на кровать и выбежал из дома. За курятником, как он помнил, была старая мастерская.       Там его ждало одно разочарование. Только множество инструментов, пустых и полных соленьями банок, да метры паутины.       В отчаянии он полез в дальний угол, где виднелась какая-то большая бадья. Собрал на себя в добавок к краске паутину и пыль. Но, как оказалось, лез он не зря.       На бадье такой же злополучной краской было что-то написано, чего он не мог разобрать. Тогда он отвинтил крышку и понюхал содержимое — пахло подсолнечным маслом. Осторожно опустил изпачканную руку в бадью и окунул палец в масло. Потер пальцы друг о друга.       И, о чудо, краска начала по-тихоньку стираться!       Хёнджин выволок бадью на улицу и крикнул Хану, чтобы тот принёс полотенца, тряпки, да что угодно.       Сам сбегал за чистой одеждой, бросил в углу испачканную. В нижнем белье выбежал на улицу к уже подоспевшему Хану.       Зачерпнул масло из бадьи, обмазал свои руки, ноги, лицо и волосы. Затем покрыл маслом лицо и руки Хану.       — В интернете написано, что нужно так постоять. Минут пятнадцать, — давясь смехом сказал Хёнджин.       Так они оба стояли во дворе, почти нагие, в краске и масле. Рядом деловито сновали куры, то и дело опасливо на них поглядывая.       — Как думаешь, вон те бабки на нас пялятся, потому что мы красавчики, или потому что думают, что мы тут обряд колдовской проводим? — спросил Хан, указывая на торчащие из-за забора седые и крашеные макушки.