Кросс-культурный анализ: сказка про Репку или опасность для жизни

      Зря Хёнджин положился на Джисона в выборе места для летней практики в универе. Зря Хёнджин не отказался после того, как узнал, что ехать им не куда-то на крупные раскопки по типу поселений Майа, пирамид в Нубии или — прости, Господи — окраин Рима. И зря Хёнджин не додумался прихватить с собой хотя бы тощий русско-корейский разговорник. Ведь их практика по антропологии должна была проходить у чёрта на рогах в глубинке Краснодарского края России.       Хёнджин смотрел в окно старого микроавтобуса на проплывающие мимо домишки. Увидел табличку с названием населённого пункта. Прочитать надпись на русском он не смог. Но помнил, что куратор назвал деревню, куда они направлялись, "станица Новокудринская". Хёнджин тогда язык чуть не сломал, пытаясь повторить.       Он больно треснулся головой о стекло, когда автобус подпрыгнул на очередном ухабе. Приложил руку к ушибленному лбу и повернулся, вперив взгляд на мирно спящего рядом Джисона.       Хёнджин достал из кармана телефон. На экране последняя полоска связи пару раз мигнула и пропала совсем. Заряда тоже почти не осталось.       — Чтоб я ещё раз согласился на твои авантюры, Хан, — довольно громко проворчал Хёнджин.       Хан Джисон не проснулся. Он поёрзал на сидении, приоткрыл рот и пустил тоненькую струйку слюны себе на футболку.       Хёнджин скривился и снова отвернулся к окну. Микроавтобус тем временем замедлил ход и остановился у перекошенной деревянной калитки. Было похоже, что когда-то и ворота и забор были выкрашены в белый цвет. Но дни эти минули и рассыпались в прах.       — Приехали, ребята! — оповестил водитель на ломаном корейском. Как университетская администрация отыскала в этой глуши худо-бедно знающего корейский водителя — было для Хёнджина загадкой.       Наконец Хёнджин растолкал Хана. Они вышли на знойную улицу. Дверь микроавтобуса за ними с противным скрежетом закрылась, и последняя ниточка, соединявшая их с родиной оборвалась, теряясь в пыли из-под удаляющихся колёс.       Они стояли перед калиткой, не решаясь крикнуть или войти без приглашения. Рюкзаки и сумки неприятно оттягивали плечи. По шеям струился пот. Где-то вдалеке прокричал петух.       Хан осмотрелся, пожал плечами и крикнул:       — Чхве Пикхытория щи!       В ответ на участке неподалеку залилась лаем собака, послышался крик мужчины, затем всё замолкло.       — Может, она вышла? — предположил Хёнджин.       Не дождавшись ответа от хозяйки, они решили пока прогуляться по окрестностям. Оба телефона разрядились и выключились. Поэтому Хан предложил начиркать метку на плоском камне, лежащем у входа на участок. Так и сделали. Нашли кусок кирпича неподалеку и нарисовали большой жирный крест, чтобы не забыть место.       Перекинули багаж через забор и отправились по дороге от участка.       Глядели по сторонам во все глаза. Им, как корейцам, никогда не выезжавшим за пределы страны, всё было в новинку. Низенькие длинные домики — то сруб, то мазанки. Встретились и парочка из кирпичей. Растения, увешанные яблоками, грушами и неизвестными ягодами. Собаки разных мастей и размеров сновали туда-сюда, попутно облаивая непрошеных гостей.       Внезапно Хан остановился. Тихо шепнул "бежим".       Хёнджин не понял, шутка ли это. Навстречу им шла одинокая птица, похожая то ли на утку, то ли на лебедя.       Хан тем временем уже пятился назад, оттесняя Хёнджина.       — Испугался птицы? — изумлённо поднял брови Хёнджин.       — Т-ты что, не видел мемы и видосы с гусями? Это исчадие ада, а не птица, — заикаясь ответил Джисон.       Будто в подтверждение, птица зашипела, выгнув шею и раскрыв здоровенные крылья. И бросилась вперед. Прямо на них.       Хан стартанул первым. Хёнджин за ним. Они мчались по улице, преследуемые гусем. Гусь оказался быстрее.       Хёнджин громко вскрикнул, когда клюв птицы сомкнулся на его икре. Похоже, Хан был прав — исчадие ада, не иначе. Они даже ничего не сделали этому утколебедю!       Набрав скорость, с паническими воплями, они с трудом оторвались от злобной крылатой бестии. Через сотню метров остановились.       Справа из-за забора показалась седая макушка. Затем морщинистое лицо. На вид корейское.       Пожилой мужчина что-то громко крикнул им, скривив губы. На чистом русском. Хёнджин на автомате переспросил на своём родном языке.       — Вы что, молодые, те учёные студенты? — сказал мужчина уже по-корейски.       Хёнджин подумал, что пернатый демон до них всё-таки добрался, угробил, и они сейчас видят предсмертные галлюцинации. Тем не менее кивнул.       — Так бабка в магазин отлучилась, ждите. Вот-вот вернуться должна, — продолжил дед. Теперь уже Хёнджин отчётливо видел, что тому не меньше семидесяти.       — А вы откуда корейский знаете, дедушка? — спросил Хан.       — Не вашего ума дело. Валите, покуда ружьё не достал, шпана, — щербато усмехнулся дед.       Что ж делать? Они и пошли. Оба в недоумении. Оба поняли, что совершенно не помнят, куда идти.       Бродили ещё около получаса, привлекая внимание редких встречных сельчан.       Гусь им больше не попадался. Как и они гусю.       Вдалеке они увидели столпившийся народ. Человек восемь стояли и разглядывали что-то на земле.       Хёнджин слышал громкие возгласы, непонятную ругань, затем плач.       Подошли поближе. Оказалось, собравшиеся обсуждали отмеченный Джисоном камень. Размахивали руками, причитали.       — Извините, мы что-то нарушили? — спросил Хёнджин.       Все, кроме одной старушки, посмотрели на них, точно призрака или ещё какую диковинку увидели.       — Приехать? — медленно спросила та старушка, полноватая, одетая в жёлую в красный цветочек сорочку. Её иссиня-чёрные, однозначно крашеные, волосы были собраны в сбившийся пучок. В руках она держала сетчатую сумку с продуктами. Красивые глаза с корейским разрезом недоверчиво прищурились.       По всей видимости, это и была госпожа Чхве.       — Да, Пикхытория-щи. Вас не было, телефоны разрядились, и мы нарисовали на камне крест, чтобы не забыть дорогу, — быстро протараторил Хан. — Ой, мы же ещё скинули сумки за забор, точно!       Соседи госпожи Чхве попятились, тыча пальцами в них. Снова поднялась ругань. Только теперь ругань была направлена в их сторону. Одна госпожа Чхве стояла тихо, будто задумавшись.       — Блять, — возвестила она спустя некоторое время. — Молчите. Я скажу. Иди в дом. Блять.       В университете им говорили, что старушка, у которой они должны остановиться, пока проходят практику, приехала в Прикубанье в 1930-х с семьёй. Также им сказали, что она в детстве немного знала корейский, но с годами практически всё позабыла.       "Однако, самое главное слово, нецензурное, она запомнила" — подумал Хёнджин.       Бабуля между тем, размахивая руками, разогнала толпу, взяла камень. Три раза плюнула на него, отошла к перекрестку, бросила его ровно на середину. Проговорила несколько предложений, три раза обошла камень и ловко швырнула в кусты.       Собравшиеся люди досмотрели это "выступление", пошептались, да начали расходиться, явно разочарованные таким скорым исходом событий.       Старушка отперла ворота, первая прошла во двор и позвала их жестом.       Они прошли в дом, по пути как можно более незаметно забрав из-под забора свою поклажу. На месте багажа куст оказался попорчен: ветви поломались, листья смялись и начали вянуть. Хёнджин надеялся, что часть приветствия Хана, где тот говорил про багаж, бабуля не поняла.       Дом был такой же приземистый, как и остальные. Построен из кирпича и покрашен в бледно-голубой цвет. Местами краска давно облупилась и отпала, обнажая кладку.       Внутри было просторно и чисто. В половине комнат вместо дверей висели яркие занавески с причудливыми узорами. Пол скрипнул. Они прошли через одну такую занавеску в гостиную. Там их встретил массивный резной стол, накрытый белой кружевной скатертью. На столе стояла хрустальная ваза с фруктами. Над столом свисала такая же хрустальная люстра.       — Ух-ты, прям как у Чанбина, скажи? — шёпотом сказал Хан.       Хёнджин кивнул. У их друга детства действительно люстра была один в один как эта.       У стола стояли деревянные стулья. На стульях висели красные бархатные накидки с белым орнаментом. На тумбе у стола стоял старенький пузатый телевизор. Сверху, чуть закрывая уголком экран, свисала вязаная белая салфетка. В углу комнаты на полочке виднелись иконы. Пол покрывал видавший виды ковёр. На стене тоже висел ковёр, на котором был изображён статный олень в лесу.       Подоконники сплошь были заставлены горшками с растениями. Вдоль противоположной стены тянулся массивный лакированый сервант, доверху набитый посудой и статуэтками.       Госпожа Чхве прошла мимо стола и села на покрытое розовым пледом кресло под иконами. Жестом показала на стулья.       — Приехали, — сказала она. — Виктория Чхве. Вика. Баба Вика.       Хёнджин и Хан кивнули. Тоже представились.       — Будете жить — будете работать. Будете не работать — жить не будете. Понятно?       Они снова кивнули.       — Хорошо учитесь? Хорошо едите?       Опять дружный кивок.       — Хорошо. Будете знать русский. Если нет — плохо. Здесь люди хорошие. Голодный?       — Не откажемся, госпожа Чхве, — ответил Хёнджин. Они действительно успели проголодаться.       — Баба Вика, бабка, — чётко сказала она.       — Да, паба Пикха, — тихо сказал Хан.       Баба Вика заливисто рассмеялась.       — Баб-ка, — по слогам проговорила она.       Хан и Хёнджин медленно повторили. Получилось.       Бабка хлобнула в ладоши, похвалила, встала с кресла и направилась на кухню.       Готовили ужин сообща.       Хану досталась чистка картофеля. Хёнджину — лук и морковь.       Оба жили в общаге, но готовили редко. В основном ели рамёны, да разогревали готовую еду. Поэтому столкнулись с проблемами.       Хан получил подзатыльник от бабки за то, что срезал много мякоти вместе с кожурой. Хёнджин же умудрился порезаться и залить порез луковым соком. Из глаз полились слёзы как из-за лука, так и от боли. Щипало адски. Бабка тихо выругалась незнакомыми, но очень красочно звучащими словами.       Спустя некоторое время, ужин был готов. Расставили на стол приборы — четыре тарелки, четыре вилки и четыре кружки.       — Почему четыре? — спросил Хан.       — Дед вернётся, — ответила бабка.       — У вас есть муж? — поинтересовался Хёнджин.       Бабка слегка помрачнела.       — Был, — сказала она. — Умер. Грустно. Говорить не хочу.       Они дружно выразили соболезнования. Бабка, по всей видимости, слов не разобрала, но настроение уловила. Печально улыбнулась, покивала и продолжила накрывать на стол.       Поставили бак с пюре, плошку с томлёной курицей и овощами.       В дверь постучали. Судя по всему, исключительно для вида. Дверь тут же распахнулась.       В дом вошёл тот самый дедушка, которого они уже сегодня видели. Седые волосы зачёсаны назад, бежевая льняная рубашка заправлена в спортивные тёмно-синие штаны с тремя белыми полосками по бокам. Чёрные носки и синие шлёпанцы завершали его образ.       Дед поздоровался с хозяйкой, улыбаясь во все оставшиеся зубы. Бабка употребила в адрес деда слово, которое Хёнджин уже слышал во время готовки. Постарался запомнить — "сыкхатхина" — позже решил загуглить значение. Бабка наказала учить русский язык. С чего-то же нужно начинать.       Дед уселся за стол, за что тут же получил мокрым полотенцем по рукам. Скорчил рожу и поковылял к умывальнику.       Ужин оказался вполне вкусным, хоть Хёнджин сначала и недоверчиво косился на отсутствие соевого соуса и красного перца. Хан тоже похвалил их общую стряпню. Бабка кивнула. Дед же что-то гаркнул, за что снова получил полотенцем, уже по плечу.       Затем хитро прищурился, склонился к Хёнджину с Ханом и тихо сказал:       — Я ей сказал, что вы, сопляки-недоноски, и то лучше готовите, чем она одна.       Дед хрипло рассмеялся своей шутке, хлопнув ладонью по столу. Хан взглянул вопросительным взглядом на Хёнджина. Он пожал плечами, но ради приличия хихикнул. И тут же получил полотенцем по загривку.       После ужина Хёнджин поблагодарил бабку, попрощался с дедом, и они с Ханом удалились в выделенную им комнату. Очень хотелось спать. Дорога и побег от адской птицы их совсем вымотали. Но прежде чем ложиться, стоило разобрать часть вещей.       Они переоделись, достали банные принадлежности и пошли на поиски душевой. И туалета.       Поплутали по дому, не нашли. Отчались и направились к бабке. На вопрос о расположении ванны, она недоуменно захлопала глазами.       — Эээ.. чего? Кого? — показала жестом чистку зубов. — Это?       Они кивнули.       Бабка показала рукой в сторону умывальника. Хан, явно разочарованный, покачал головой. И изобразил мытьё под душем. Она тяжело вздохнула, снова выругалась, но уже другими словами. Хёнджин различил "суга" и "пхылядысыкхая". Проводила их на улицу. Указала рукой на дальнюю постройку, сказала что-то непонятное. Затем прошла вдоль дома и показала на торчащую из стены трубу. Крутанула проржавевший кран, и из трубы полилась вода. Хёнджин тронул воду — почти ледяная. Потёр плечи.       — Холодная же, — сказал он.       Бабка лишь усмехнулась, махнула рукой и ушла обратно в дом. Хёнджин успел услышать "идиот". О значении этого слова он догадался — уж очень похоже на одно английское.       Умылись холодной водой. Затем отправились к той постройке, на которую указывала бабка. Решили, что там должен быть туалет.       Туалет там действительно оказался. Если это можно было так назвать.       У Хёнджина чуть глаза из орбит не вылезли от запаха. От вида тоже. Грубо сколоченный вертикальный ящик, похожий на гроб. За покосившейся дверью света не было. Но в лучах заходящего солнца можно было разглядеть большую прямоугольную дырку в полу. Явно нечистую дырку.       Хан бросился в сторону ближайших кустов. Судя по звукам, зря только продукты на ужин переводили. Хёнджин и сам с трудом сдерживался. Переборол себя, нашёл силы закрыть дверь и сделать то, что собирался.       Затем быстро вышел и с упоением глотнул свежего воздуха.       — Я. Туда. Не. Пойду, — послышалось из кустов.       Хёнджин покачал головой.       — Пойдёшь. Если не хочешь каждый раз быть битым бабкой за порчу кустов.       Этому лету предстояло быть весёлым.