След в январе (Дирёжи)

      Лес встретил его сыростью и холодом. Три дня Сергей блуждал между сосен, пробирался сквозь чащу, падал и поднимался, движимый одной лишь упрямой мыслью — найти проклятого. Рука гнила дальше, даже несмотря на то, что когда он уходил из дома, Дима, успел перевязать её заново и наложить какие-то пахучие травы, от которых воняло так, что тошнило.       Запах гнили теперь преследовал его повсюду. Он въелся в одежду, в кожу, в ноздри. Матвиенко чувствовал себя ходячим трупом, который ещё почему-то дышит и двигается.       Проклятый был рядом. Сергей чувствовал его — как зубы, сжимающиеся на загривке, как дыхание за спиной. Но тварь не подходила. Она дразнила его, словно кот мышку. Выводила вглубь чащи, заставляла петлять, терять след, но никогда не показывалась. Только запах — мерзкий, сладковатый, как от его собственной руки — и шорох где-то в подлеске.       Днём Сергей почти не мог идти. Лихорадка скручивала тело, бросая то в жар, то в холод. Он падал в мох и лежал, глядя на небо сквозь кроны, пока сознание не начинало плыть. Тогда он заставлял себя встать. Кусал губу до крови, чтобы не закричать, и шёл дальше.        Ночью становилось хуже. Внутри просыпалось что-то чужое, тёмное. Кости начинали ныть, мышцы подёргивались в судорогах, и несколько раз он просыпался уже в зверином обличье, с кровью на морде и с чувством, что кого-то разорвал. Но проклятый всегда ускользал.

***

       Дима ждал его каждую ночь. Сидел в кресле у окна, вглядываясь в темноту за стеклом, и молился, чтобы фигура появилась. Он боялся не застать Сергея в живых.       Рука волколака требовала внимания каждый день. Позов уже не удивлялся, что его тошнило от запаха — он привык. Привык к чёрной, отслаивающейся коже. Привык к сукровице, которая сочилась из раны даже сквозь свежие бинты. Привык к тому, что каждое утро, уходя на охоту, Матвиенко смотрел на него так, будто прощался.       Сегодня Серёжа задержался. Дождь начался ещё с обеда — мелкий, противный, но к вечеру разошёлся в настоящий ливень. Егерь уже собрался бежать в лес сам, когда дверь отворилась и в комнату ввалился мокрый, дрожащий волколак.       Он был бледен как смерть. Глаза запали, щёки ввалились, а от руки воняло так, что Дима едва не выдохнул ртом.       — Садись, — только и сказал Позов, указывая на табурет. — И не смей отказываться. Рука. Сейчас.       Сергей не сопротивлялся. Он просто сел, опустив голову, и позволил Диме разматывать бинты, пропитанные гноем и кровью. Охотник работал быстро и молча, срезая отслоившуюся кожу, промывая рану, снова перевязывая. Пахло так, что у Позова слезились глаза, но он не остановился ни на минуту. Когда всё было кончено, он вылил на бинты остатки какой-то травяной настойки, которую сам же и приготовил — пахло резко, почти до тошноты, но перебивало гнилостный запах.       Кудрявый сидел неподвижно, глядя в свои руки — здоровую и больную, перевязанную свежими бинтами. Потом вдруг заговорил. Голос был глухим, будто из-под земли:       — Как ты терпишь меня, Дима? От меня воняет смертью. Я сам себя ненавижу за этот запах. Ты не должен сидеть рядом. Ты должен уйти. Или выгнать меня. Если ты это сделаешь, я пойму.        — Заткнись, — ответил Позов беззлобно. Он придвинул табурет ближе и сел напротив. — Я бы ушёл, если бы хотел. Я здесь потому что я могу терпеть.       — Зачем? — Матвиенко поднял на него глаза — мутные, с красными прожилками, но в них не было той звериной ярости, что раньше. Только усталость и отчаяние. — Я сгнию заживо. Я превращусь. Я опасен. Зачем?       Дмитрий не ответил. Он просто взял его за плечи, притянул к себе, поцеловал в лоб — сухой, горячий, как у ребёнка в лихорадке, — и крепко обнял.       — Затем, — прошептал он в спутанные волосы, — что я люблю тебя, Серёжа. И я не брошу тебя.       Сергей вздрогнул всем телом. Его рука — здоровая, левая — медленно поднялась и сжала край куртки охотника. Он не ответил на объятия, но и не оттолкнул.       Через минуту Матвиенко отстранился, тяжело поднялся, пошатываясь, и направился к двери.       — Спасибо, — сказал он уже на пороге, не оборачиваясь.        И ушёл в ливень.

***

       Стас Шеминов, местный охотник, уже неделю следил за этим беспределом. Молодой, поджарый, с холодными глазами, он считал, что люди, как Матвиенко, не имеют права на жизнь. Зверь должен быть уничтожен. Человек, который может стать зверем — тем более.        Весь вечер он крутился рядом с административным корпусом, выжидая момент. Его ружьё было заряжено серебряными пулями — он знал, что от них почти нет защиты у таких, как волколак.       Попов заметил его первым. Арсений как раз выглянул в окно и увидел фигуру, скользящую вдоль стены. Антон и Воля стояли рядом — оба бледные, взволнованные.       — Он идёт к лесу, — сказал Попов. — Это Шеминов. Что он тут делает? — не понимал он.       — Шеминов? Он же охотник, какого чёрта он выперсы в такую погоду? — недоумевал Павел.        Они наблюдали за тёмной фигурой, которая отдалялась от них, когда Антон тихо просипел, сжимая раненную ладонь:       — А если он за Сережей?        Глаза директора расширились в ужасе. Он вцепился в плечо юноши.       — Мы идём за ним, — решительно сказал голубоглазый, сжимая плечо Шастуна еще сильнее. — Мы не дадим ему убить его.        — Я иду, — мрачно кивнул Воля, прижимая к груди перевязанную руку. — Я хочу посмотреть, как это закончится.       И они побежали в дождь. Преследуя темную фигуру Стаса за корпусом, за деревьями.

***

      Дима ждал тридцать минут. Ровно тридцать. А потом рванул за ним.       Он бежал по мокрой земле, не разбирая дороги, ориентируясь только на едва заметный след. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но Позов не останавливался. Он знал: что-то случится сегодня. Он чувствовал это каждой клеткой.       Когда он настиг Сергея, тот уже стоял на поляне. Перед ним, в десяти шагах, застыл проклятый — высокая, неестественно вытянутая фигура, едва похожая на волка с горящими красными глазами. Тварь оскалилась, демонстрируя ряды игл вместо зубов, и из её пасти вырвался низкий, утробный рык.       Но Матвиенко не двигался. Он стоял, опустив руки, и казалось, будто он просто смотрит на свою смерть.        — Серёжа! — крикнул Дима, выбегая на поляну. — Отойди!       — Дима! — волколак испугался до жути за любимого.        И бросился вперёд на проклятого, пока тот не рванул на Позова.       Поляна встретила их сырым, спёртым запахом крови, прелой листвы и озона. Дождь хлестал по лицам, заливал глаза, но Дмитрий видел всё — каждую деталь этой мясорубки. Сергей стоял на четвереньках, но уже не человеком. Его позвоночник выламывался наружу, прорывая кожу на спине тёмными шипами позвонков; рёбра хрустели и перестраивались с влажным чавканьем, расширяя грудную клетку для звериного дыхания. Кожа на лице лопалась, как перезревший плод, и из-под неё выползала серая, жёсткая шерсть, пропитанная ихором. Пальцы рук — те самые, что ещё час назад сжимали плечо Димы, — вытягивались, когти пробивали ногтевые пластины снизу, с мокрым треском раздирая кутикулу; из ран сочилась чёрная, густая сукровица.       Напротив него стоял проклятый — не волк, не человек, нечто вытянутое, будто слепленное из гнилых сучьев. Его шкура была чёрной, кое-где облезлой, с открытыми участками мышц, которые пульсировали в такт мерзкому, булькающему дыханию. Глаза горели алым, как угли, а пасть раскрывалась на три ряда — не зубы, а рваные металлические иглы, покрытые коричневой коркой старой крови.       — Дима, беги! — заорал Антон, вцепившись в плечо Позова мёртвой хваткой.       Но Дима не слышал. Он видел только Серёжу, чьё тело ломалось в конвульсиях, чья морда уже обернулась к врагу, а из горла вырывался не вой — крик, переполненный болью и яростью.       Проклятый сделал рывок. Он двигался неестественно быстро, с гнилой грацией паука, и его лапа, заканчивающаяся тремя крючьями, распорола воздух у самого горла Матвиенко. Сергей, уже почти зверь, уклонился — но недостаточно резво. Три глубокие борозды прорезали его плечо, обнажая мясо до кости. Кровь хлынула густая, почти чёрная, смешиваясь с дождевой водой.        Но Матвиенко не отступил. Он прыгнул всем телом — неуклюже, с хрипом, но с такой слепой, животной яростью, что проклятый не успел уйти. Челюсти волколака сомкнулись на предплечье врага. Дима услышал хруст — отчётливый, сухой, как ломаемые сухие ветки, — и кровавые брызги полетели во все стороны. Матвиенко рвал, мотал головой, выдирая куски шкуры и мышц, и его собственные когти впивались в грудь проклятого, ища сердце.        Проклятый завыл, но не от боли — от злобы. Его свободная лапа взметнулась и вонзилась в бок волколака; Позов видел, как когти ушли по самую кость, как Серёжа вздрогнул, но даже не закричал — он лишь сильнее сжал челюсти, и хрустнуло уже что-то более твёрдое — плечевая кость проклятого треснула и сломалась.       Они рухнули в грязь, сплетясь в клубок из ломаных конечностей, шерсти, слизи и крови. Проклятый лягнул задними лапами, целясь в живот Сергея — когти пропороли брюхо, вывернули наружу скользкие петли кишок, и Дима, стоя в нескольких шагах, почувствовал запах — сладкий, металлический, трупный. Сергей взвыл, но не отступил. Он вцепился когтями в морду врага, разрывая ее в клочья и лишая того зрения. Глазные впадины, Матвиенко проткнул их насквозь, и гной, смешанный с глазной жидкостью, хлынул по шерсти. Проклятый взревел, забился, раздирая плечи волколака до кости, и в этот миг внутри Сергея что-то вспыхнуло.        Дима не понял сначала, что произошло. Сердце пропустило удар. Воздух стал тягучим, тяжёлым, как перед грозой, и с губ Матвиенко сорвалось нечто — не слова, а древний, скрежещущий шёпот на языке, которого Позов не знал, но который заставил его колени подогнуться. Шерсть волколака вздыбилась, и по ней побежали синие искры. Они были обжигающе горячим — егерь кожей ощутил этот жар будто из ада за десять шагов, — но они росли, пульсировали, собирались в сгустки.        И тогда пламя вырвалось наружу.       Оно было синим — неестественно синим, того оттенка, что бывает у трупов в зимней реке, у электрического разряда, пронзающего перегнивший провод. Но это пламя горело ярче обычного. Оно покрывало шерсть Матвиенко горячими языками, и в то же время облизывало его тело, не сжигая, а словно пожирая боль. Синие языки сворачивались в спирали, шипели, как мясо на сковороде, и от них исходил звук — высокочастотный, режущий уши, от которого у Димы закровоточили перепонки.       Пламя перекинулось на проклятого. И тогда тот закричал — не рыком, а человеческим визгом, потому что жар, пронизывающий все тело, был хуже любого жара, даже адского. Кожа твари начала схлопываться, как целлофан, трескаться и отслаиваться, обнажая фиолетовые мышцы, которые тут же сворачивались в судорогах от адского ожога. Синие нити вонзались в его тело, как паразиты, и выжигали изнутри — короткостриженный слышал, как кипят внутренности, слышал лопающиеся пузыри газа на дне черепа проклятого. Второй глаз твари лопнул, и из орбит ударили синие струи пламени, которые, коснувшись мха, превращали его в пепел, горячий, рассыпчатый.       Матвиенко держал проклятого за горло, и его когти уже плавили позвонки врага. Синий свет освещал каждую жилку на звериной морде Сергея — она была искажена не злобой, а чем-то древним, почти божественным. Он разорвал глотку проклятому зубами и синее пламя вспороло плоть, как бумагу; хрящи и трахея вывалились наружу, дымясь обжигающим паром. Проклятый дёрнулся последний раз, и синий огонь в его груди вспыхнул ослепительно, на секунду озарив всю поляну таким светом, что тени от деревьев легли в небо, а не на землю.        А потом пламя метнулось вверх, пронзило тучи и разорвало их, и на мгновение Дима увидел в разрыве нечто — не лицо, не фигуру, а просто сгусток тьмы, увенчанный короной синих молний, который усмехнулся ему ледяной усмешкой.       Синий огонь погас, оставив после себя лишь выжженное место, покрытое пеплом и труп проклятого — обугленный, растрескавшийся, из которого всё ещё тянулся тонкий, едва заметный сизый дым. Сергей, всё ещё в звериной форме, рухнул рядом, положил морду на почерневшую грудь врага и завыл — долго, страшно, с хрипом, переходящим в человеческие всхлипы.       Из его бока, разорванного когтями, свисали лохмотья шерсти, смешанные с его же мясом; из кишок, вывалившихся на землю, сочилась зелёная, дурно пахнущая жидкость. Но синее пламя облизнуло даже эти раны — не залечило, но остановило кровь, оставив на краях ран тонкую зажареную корку, под которой виднелись живые, пульсирующие ткани.        Шеминов, стоявший с ружьём, выстрелил. Серебряная пуля ударила в плечо Матвиенко, но отскочила с металлическим звоном, оставив лишь выжженную синей искрой вмятину.        Дима попытался остановить незнакомца, загораживая собой Сергея, который тяжело дышал, припав к земле.       — Отойди, болван! — заорал Шеминов. — С этим зверем нужно покончить. Он потерял контроль.       — Он не потерял! — выкрикнул Позов. — Он держится! Три дня в лесу, и он всё ещё человек!        — Он гниёт заживо! — Стас повысил голос. — У него уже нет человеческого вида! Посмотри на него! Ты, слепой болван!        Дима обернулся и понял — Шеминов был прав. Он просто не хотел верить, но реальность ударила будто обухом по голове.       Стас отолкнул егеря и выстрелил вновь.       Вторая пуля — в грудь — лопнула как стеклянный шарик, рассыпаясь белым дымом.       — Дима, беги! — заорал Антон, бросаясь к Позову.       Воля и Попов схватили его под руки и потащили прочь, пока зверь поднимался на задние лапы, раздирая когтями мокрую землю.       — Нет! — кричал Дима, вырываясь. — Серёжа!       Но Сергей уже не слышал его. Он смотрел только на проклятого, чей труп лежал в центре поляны.       Третья — в голову — застыла в воздухе в паре сантиметров от шерсти, оплавилась и упала в грязь, шипя и остывая.       Зверь медленно повернул морду к Шеминову. В его янтарных глазах полыхало синее — уже угасающее, но всё ещё жуткое пламя. Это был не взгляд зверя. Это был суд. Стас выронил ружьё, поскользнулся на мокрой траве и побежал прочь, спотыкаясь и воя, вытирая с лица дождь и собственные слёзы.       — Уходи, Дима, — прохрипел Матвиенко, поднимая глаза. — Уходи… Пожалуйста…        — Нет! — закричал Позов. — Я не оставлю тебя!        В этот момент Сергей взвыл — так, что листья с деревьев посыпались дождём. Его тело вспыхнуло с новой силой. Пламя хрустело, подрагивало и облизывало лоснящуюся шерсть. Звериная морда с горящими янтарным глазами лязгнула в предупреждении.        Шеминов чувствовал затылком, что его не преследуют, но этот взгляд, пронзающий спину, останется с ним до самой могилы. Он бежал до корпуса, влетел в дверь, упал на колени и долго бился головой о косяк, повторяя: "Прости, Господи, я не хотел, это не тварь, это чёрт, это сам чёрт…".        Позов вырывался из рук, рвался к поляне, но его держали крепко и тащили прочь.       — Пустите! Пустите меня! Серёжа!       — Нельзя, Дима! — крикнул Антон, сжимая его плечи. — Ты ничего не сделаешь!       — Я должен быть рядом! — Дима рванулся ещё раз, упал в грязь и забился, выдирая себя из цепких рук. — Он умирает! Я чувствую! Серёжа!        Воля и Попов стояли и держали, не в силах помочь. Они смотрели на небо, где синее пламя разливалось по облакам, и молчали.        А из глубины леса донёсся вой — долгий, жуткий, полный боли, тоски и странного, почти человеческого торжества.        — Что это? — прошептал Шастун, глядя в ту сторону, где ещё минуту назад был слышен бой.       — Победа, — тихо сказал Попов. — Он сделал это. Но… Какой ценой?       Синее пламя взметнулось в небо ещё раз, на мгновение ослепив всех. А потом погасло. И лес погрузился в тишину. А на поляне Матвиенко медленно, с хрустом остывающих суставов, обращался обратно. Челюсти втягивались, когти с хлюпаньем прятались обратно в пальцы, шерсть вплавлялась в кожу, оставляя на ней чёрные, синеватые шрамы, похожие на татуировки молний. Он лежал на боку, дрожа, и его губы шевелились — беззвучно, одними кончиками. Потом он приоткрыл глаза, увидел небо. Там, в вышине, мелькнул силуэт — едва заметный, похожий на женский. Она улыбнулась ему и исчезла.       — Я иду, — прошептал Матвиенко.       И закрыл глаза.       Синее зарево над лесом плыло ещё несколько минут, оставляя на облаках призрачный силуэт, похожий на женский. Оно свернулось в спираль, лизнуло последний раз вершины сосен, истаяло, оставив после себя запах озона, горелого мяса и вечной, беспросветной тоски. А дождь продолжал идти, смывая кровь, слизь, ошмётки шерсти и горячую золу, которая, падая на землю, шипела, как раскалённый металл.