След в январе (Дирёжи)

      Город пах пылью, раскалённым асфальтом и жареными семечками с лотка у остановки. Июльское солнце висело над головой, как раскалённая крышка от кастрюли, и даже тени от тополей не спасали от липкого, душного зноя. Дима стоял посреди колхозного рынка, держа в одной руке авоську с яблоками — зелёными, кислыми, только что с чьей-то дачи, для компота — а другой придерживал кепку, которую норовило сдуть ветром.       — А ты уверен, что здесь есть что-то съедобное? — Арсений критически осматривал прилавок, где бабка в платке продавала бледные куски мяса, облепленные мухами. — Выглядит так, будто его вчера сожрали и обратно отрыгнули.       — Так нам и не сюда. Здесь на ужном ряду торгуют братья грузины, вот у них товар, что надо, — усмехнулся Дима. — А рядом фрукты и овощи продаёт азербайджанец.        Рядом Антон крутил в руках странный брелок, но забавный, купленный у входа, и скептически рассматривал пучеглазые глаза, тихо ругаясь на качество. Он старался не смотреть в сторону Димы. Точнее, старался не смотреть на то, как тот ожил за последний год. Это бесило.        "Ну как можно так убиваться по человеку, а потом вдруг засветиться, как новенький рубль?" — думал Антон, но вслух не говорил.        Они приехали к нему в гости на выходные — просто проветриться, отвлечься от корпусной суеты. Попов выглядел уставшим, но улыбался, а Шастун, хоть и держался бодро, иногда потирал ладонь — там, где год назад почти не осталось шрама, но память всё ещё жила под кожей.        Год. Ровно год прошёл с той ночи, когда лес полыхал синим пламенем.        Дима научился жить без него. Научился просыпаться по утрам, не проверяя входную дверь — не откроется ли она сама. Научился не вздрагивать от каждого скрипа половиц. Научился смотреть на лесную кромку за окном и не ждать, что оттуда выйдет человек с глазами, в которых плещется усталость и любовь.       Он отпустил. Так он говорил себе каждое утро, глядя в мутное зеркало над раковиной. Отпустил, выдохнул, заставил сердце биться ровнее.       — Дима? — Антон коснулся его плеча. — Ты где?       — Здесь, — Позов мотнул головой, прогоняя мысли. — Пойдёмте, еще арбуз купим.       — А дыню?! — весело спросил юноша.       — И дыню! — рассмеялся Позов.        Антон хмыкнул про себя. Как же легко он смеётся. Будто и не было того воя на пепелище. Но он шёл следом, цепляя пальцами авоську, и внутри у него копилась глухая, липкая неприязнь. Он помнил, как Дима сидел на том поваленном дереве трое суток. Как кричал, что любит его. Антону тогда стало дурно — не от сочувствия, а от гадливости. Двое мужиков… И этот… Этот чёртов оборотень. Он тогда отвернулся и сжал зубы так, что свело челюсть.        Они двинулись сквозь толпу — летний рынок гудел, как разворошённый улей. Бабки в ситцевых платьях выкрикивали цены, торговцы с тележками толкались между рядами, пахло укропом, зелёным луком и пережаренным маслом. Арсений и Антон спорили, кому нести тяжёлую сумку с картошкой, а Дима шёл чуть впереди, пробираясь между людьми, и чувствовал, как кепка намокает от пота.        Попов поглядывал на Антона и хмурился. Он замечал эту глухую злобу, что таилась в Шастуне. И сам — если быть честным — относился к роману Димы и Серёжи с холодным безразличием. Ну, любят. Ну и что? Подумаешь, открытие века. Однако где-то глубоко внутри, когда он представлял их вдвоём, у него неприятно сосало под ложечкой. Не злость, нет. Отвращение. Тихая, брезгливая волна, которую он давил в себе каждый раз, когда видел, как Позов смотрит на пустую дверь.        "Их дело", — твердил он себе.        Но волна подкатывала снова и снова. Особенно сейчас, когда Дима так легко, так по-дурацки радовался жизни, будто забыв о том, что его "любимый человек" был чудовищем.        Они вышли на открытую площадку южных рядов, где пахло не рынком, а настоящим Кавказом — кинзой, базиликом, спелыми томатами, дымком от мангала. Здесь стояли длинные столы, заваленные товаром. Над ними колыхались натянутые тенты, а из динамиков лилась мелодия с аккордеоном — то ли грузинская, то ли армянская.        За прилавком суетились трое мужчин. Старший, с густыми усами и в белой кепке, нахваливал гранаты, показывая их в разрезе.       Рядом его брат, чуть моложе, в майке-алкоголичке, ловко разделывал баранью тушу, нож мелькал в его руках, как игрушка. Третий, парнишка лет двадцати, разливал по пластиковым стаканчикам красное вино из пятилитровой бутыли.        Директор и его помощник с любопытством рассматривали ряды. Сулугуни, плавленый слоями, лежал на деревянных досках; рядом блестели маринованные оливки, настоянные на травах. Бараньи рёбрышки были разрублены на аккуратные куски, а куры, ещё не ощипанные, но свежие, — сегодняшнего убоя.        — Берите, — сказал грузин, нарезая сыр тонкими ломтями. — Пробуйте. Вино — наш фирменный напиток, сладкое, как поцелуй.       Дима смотрел на всё это и чувствовал, как на душе теплеет. Год назад он покупал только консервы и гречку, потому что не мог готовить — тошнило от запахов, напоминающих ту ночь. А сейчас — зелень, кинза, мята, помидоры, которые пахли солнцем, красный перец, баночка с аджикой, гранатовый соус.        Он обратился к братьям грузинам и заказал целый список: три килограмма рёбрышек, двух кур, килограмм сулугуни, две головки чеснока, пучок кинзы, петрушки, базилика, спелые помидоры, баклажаны, болгарский перец, гранаты, три бутыли вина — одну красного, одну белого, одну домашнего чачи. И конечно, горячий лаваш, который парнишка уже снимал с железной жаровни, надуваясь паром.       — Это на восьмерых, — сказал Арсений, глядя на егеря.        — Ничего, зато наедимся. Да и вы чего-нибудь увезете с собой, — засмеялся Позов.       Торговец сложил всё в плотные бумажные кульки и помог донести до машины. Машина Дмитрия была загружена до отказа. В салоне пахло свежей зеленью, сыром и солнцем. Антон уже сидел на заднем сиденье и сжимал в руках бутыль с чачей, разглядывая её как сокровище.        — Теперь точно застолье, — сказал он, довольно вздыхая. — А арбуз с дыней? — вдруг вспомнил он.        Дима покачал головой, закрыл машину и друзья отправились обратно к навесам. Азербайджанец выбрал им самые лучшие, ещё и угостили. Теперь Шастун стоял с арбузом в обнимку. Он светился как солнышко. Попов нёс дыню под пазухой, болтая с Димой, они направлялись к машине.        А потом егерь замер.        Сердце пропустило удар, второй, третий, и снова забилось — гулко, сбивчиво, как загнанная птица в грудной клетке. Где-то впереди, метрах в пятнадцати, среди мельтешащих тел и цветастых прилавков, он увидел фигуру.        Прямую. С чёрными, кудрявыми волосами, которые ветер растрепал и бросил в разные стороны. Человек шёл не спеша, с хозяйственной сумкой через плечо, опустив голову, будто прятал лицо от солнца.        Дима выронил авоську со второй дыней. Она чудом не раскололась, покатилась по пыльному асфальту, но он даже не заметил.        — Дима?! — окликнул Арсений, но Позов уже рванул вперёд, расталкивая локтями покупателей, не обращая внимания на возмущённые крики.       Он не мог ошибиться. Он знал эту походку, этот наклон головы, эту манеру держать плечи. Он вглядывался в эту спину год, каждую ночь, в каждую минуту одиночества, когда лесное эхо молчало.       — Простите! Простите, мне нужно! — крикнул он, перепрыгивая через ящик с помидорами.        Позади топали Попов и Шастун — они сорвались следом, не понимая, что случилось, но чувствуя, что происходит что-то важное. Попов бежал быстрее, обгоняя товарища, и его глаза расширились, когда он понял, кого преследует егерь.        Антон же, увидев ту самую фигуру, резко затормозил. Он схватил Арсения за локоть, прожигая взглядом того, кто шёл к стоянке.       — Арс, ты видишь? — шипящим шёпотом спросил он. — Он… Жив. Эта тварь жива.        Попов бросил на него короткий, ледяной взгляд.        — Вижу. Отпусти локоть.        — Ты что, не понимаешь?! — Антон дёрнул его к себе, голос его вибрировал от злобы. — Он же чудовище! Мы видели, что он сделал с тем… С тем монстром в лесу. У него синее пламя было! А Дима? Он же как пёсик к нему побежал. — парень фыркнул. — Мерзость. Я не могу на это смотреть.        Арсений выдернул руку. В груди у него снова подкатила та самая волна — липкая, гадкая. Он посмотрел на бегущего Диму, на развернувшуюся фигуру с чёрными кудрями, и внутри шевельнулось мерзкое чувство. Двое мужиков обнимаются на стоянке. При всех. Какой позор. Он сглотнул, подавляя рвотный порыв, и взял себя в руки.        — Антон, — сказал он ровно, но с металлом в голосе. — Заткнись. Это не наше дело. Пусть живут как хотят. Мне плевать. Нам всем плевать. Мы здесь ради Димы и Серёжи по отдельности, понял? Не ради твоей душевной боли.        — А если он снова его убьёт? — не унимался Шастун. — Если эта тварь принесёт нам беду?        — Тогда будем разбираться, — отрезал Арсений и пошёл к машине, где Дмитрий уже вцепился в волколака мёртвой хваткой. Антон постоял секунду, сжав арбуз так, что побелели костяшки, и поплёлся следом, бормоча под нос проклятия.        Тот человек — кудрявый, с бородой — стоял у серых "Жигулей" шестой модели. Он уже достал ключи на кольце, уже открыл дверцу, когда Дима выбежал на открытое пространство и закричал:        — Серёжа!        Голос сорвался, хриплый, надломленный. Егерь чувствовал, как слёзы жгут глаза, как сердце колотится где-то в горле.        Фигура замерла. Ключи звякнули, упав на асфальт. Человек медленно, очень медленно обернулся.        И Дима увидел его лицо.        Сергей стоял в пяти шагах от него — живой, целый, с заметно поседевшей бородой. Он выглядел иначе: спокойнее, что ли. Усталость ушла, оставив лишь лёгкую тень под глазами и глубокий шрам на шее — синеватый, похожий на ветку молнии, тянущийся от ключицы к уху. Он был одет в простую клетчатую рубашку с закатанными рукавами и потёртые джинсы. И он улыбался.        Он улыбался, глядя на короткостриженого.        — Дима, — выдохнул Матвиенко, и в голосе его не было удивления. Только тихая, долгожданная радость. — Ты здесь.        А потом он шагнул к нему. Один шаг. Второй. И рванул, не добегая, схватил Позова, прижал к себе так крепко, что рёбра хрустнули. Дима всхлипнул, вцепившись в его плечи, чувствуя, как жёсткая ткань рубашки мнётся под пальцами, как пахнет от Серёжи потом, бензином и тем самым, родным запахом, который он так долго искал.        — Ты жив, — прошептал Дима в его плечо, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться в голос. — Ты живой. Я думал… Год. Я не знал.        — Я знаю, — голос Сергея дрогнул. — Прости. Я не мог. Я не помнил, куда идти.        Арсений и Антон добежали до них, остановились в паре метров, запыхавшиеся, потные. Попов смотрел на эту сцену с широко раскрытыми глазами, сжимая руку Шастуна, будто боялся, что это видение исчезнет. Антон выдохнул, аккуратно положил арбуз на асфальтрядом, уперся ладонями в колени, и покачал головой.        — Твою мать, — только и сказал он.        Матвиенко отстранился, но не отпустил плечи Димы. Он перевёл взгляд на Арсения и Антона, и в его глазах мелькнула понимающая грусть. Он заметил, как скривился Шастун, как тот отвернулся, пряча глаза. Он видел это лицо, это отвращение — такое же, как у многих, кто знал правду о нём.       — Антон, — тихо сказал Сергей, отпуская Диму и делая шаг к парню. — Можно тебя на минуту?       — Чего тебе? — буркнул Шастун, не поднимая головы и побаиваясь.        — Поговорить.        Антон нехотя поднял глаза. В них плескалась злоба, но и любопытство — как у зверька, который зашёл в угол.        Сергей взял его за локоть и отвёл на пару шагов в сторону, подальше от машин. Дима смотрел им вслед, нахмурившись, а Арсений подошёл к нему и положил руку на плечо.        — Не лезь, — сказал Попов. — Пусть сами разберутся.        — Но он же… — начал егерь.        — Он серьёзен, Дима. Я вижу, — перебил директор. И хотя внутри него снова шевельнулась та гадливость, глядя на то, как Сергей касается плеча Антона, он подавил её.       Матвиенко остановился напротив Антона, засунув руки в карманы джинсов. Он смотрел на парня спокойно, но твёрдо.       — Я знаю, что ты думаешь, — сказал он без обиды, просто констатируя факт. — Ты видишь во мне чудовище. Ты видишь Диму и меня и тебя тошнит. Я это чувствую.        Парень дёрнул плечом:        — Ну и что?        — А то, что ты ошибаешься, — волколак шагнул ещё ближе, понизив голос до шёпота. — Я не выбирал, кем родиться. Но я выбираю, кого любить. И я люблю его. Не потому что он мужчина. Не потому что он женщина. А потому что он — человек. Человек, который не побоялся посмотреть мне в глаза, когда все остальные отворачивались. Ты понимаешь, о чём я?        Шастун хотел огрызнуться, сказать, что это бред, что так не бывает, но слова застряли в горле. Он смотрел на Матвиенко — на этого бородатого, поседевшего мужика, который прошёл через ад, потерял память, бродил по стройкам и ночевал в общежитиях, — и видел не монстра. Он видел усталость. И странную, непоколебимую правду в его глазах.       — Я не прошу тебя полюбить меня, — продолжил Серёжа, — Я прошу только одного: оставь Димку в покое. Если тебе так противно на нас смотреть — не смотри. Но не смей портить ему жизнь своим презрением. Он заслужил счастье. Мы оба заслужили. А ты — ты просто мальчишка, который боится того, чего не понимает.        Антон сглотнул. Губы его дрогнули, и он вдруг почувствовал себя маленьким, глупым, злым ребёнком, которого отчитал учитель. Он хотел ударить. Хотел сказать что-то едкое. Но вместо этого он выдохнул и опустил плечи.        — Ладно, — буркнул он. — Делайте что хотите. Мне всё равно.        Сергей кивнул, положил руку ему на плечо — коротко, по-мужски — и вернулся к Позову.        — Всё в порядке, — сказал он, глядя в глаза любимого. — Поговорили.        — Я потерял память, — сказал Сергей тихо, и в его глазах мелькнула боль. — Не всю. Я помню тебя. Помню корпус. Помню Антона, Арсения, Волю. Помню ту ночь и синее пламя. Но я не помнил, как добраться до дома. Я очнулся в поле, километрах в ста отсюда, среди пшеницы. С шрамами, с этой… — он коснулся шеи, где под рубашкой угадывались линии, — и без единой мысли, где я живу.        Позов замер, вслушиваясь в каждое слово.        — Я знал твоё имя, — продолжал вещать волколак о своей жизни этот год. — Знал лицо. Я помнил, что люблю тебя. Но не помнил ни улицы, ни номера дома. Всё, что осталось — обрывки. И я бродил. Работал на стройке, ночевал в общежитии, собирал себя по кускам. Я не мог прийти к тебе, Дима. Я боялся, что ты уже отчаялся. Что ты не захочешь меня видеть. Что я… Я уже не тот.        — Дурак ты, — выдохнул Дмитрий, и в голосе его дрожала злость, переполняющая любовь. — Какой же ты дурак, Серёжа. Я каждый день ждал. Каждый чёртов день. Я отпустил тебя, чтобы не сойти с ума, но внутри… Внутри я никогда не переставал надеяться.        — Я знаю, — Матвиенко улыбнулся — грустно и светло одновременно. — Поэтому я здесь. Я нашёл тебя, Дима. Нашёл.        Он наклонился и слегка ударился ему в лоб, сжимая затылок. Позова в лоб — так же, как тогда, год назад. Только теперь Дима не застыл в оцепенении. Он притянул его к себе, крепко обнимая и прошептал куда-то в плечо:        — Больше никогда не исчезай. Слышишь? Никогда. Я найду тебя везде.        Сергей кивнул, уткнувшись в его плечо.       — Обещаю.        Арсений кашлянул, привлекая внимание.        — Мы тут, кстати, тоже есть, — сказал он с лёгкой усмешкой. — И если вы сейчас не перестанете обниматься посреди стоянки, я начну вам аплодировать и привлеку внимание.        Матвиенко рассмеялся — звонко, свободно, как не смеялся очень давно. Он обернулся к Антону и Попову и бросился их обнимать:       — Скучали?        — Охренеть, — выдохнул Антон.        — Конечно! — рассмеялся Арсений.        Дима стоял и улыбался. Теперь все встало на свои места.        Матвиенко поднял с асфальта ключи, которые выронил, и оглянулся на свою машину — старенькую, но ухоженную "шестёрку", которую явно собрал по частям.        — Слушай, Дима, — сказал он тише, — у меня тут… Ну, комната, работа на автобазе. Память потихоньку возвращается. И я хочу, чтобы ты знал: я хочу быть с тобой до конца жизни.        Позов посмотрел на него, потом на Арсения с Антоном, которые стояли и улыбались, потом снова на Серёжу.        — Тогда поехали домой, — сказал он просто. — Ко мне.       Сергей кивнул, открыл дверцу машины, но перед тем, как сесть, обернулся и сказал:       — Я помню ту ночь, Дима. Помню, как ты кричал. Помню, как держали тебя Антон и Арсений. Помню, как я думал, что умираю. Но я выжил. И знаешь, что я понял за этот год? Я понял, что даже если я потеряю всё — память, дом, себя, — я всегда буду помнить, что есть кто-то, ради кого стоит идти. Даже сквозь пустоту.        Дима шагнул к нему, обнял, прижался щекой к его груди и закрыл глаза.        — Я тоже, — прошептал он. — Всегда.       И солнце плавило асфальт, и рынок гудел, и где-то из репродуктора на столбе лился голос, и ветер гнал по земле тополиный пух.        — Едь за нами. Мы много накупили, боюсь не съедим, — сказал Позов.        — Дим, вы едте вместе. Я поведу твою машину, — говорит Арсений и идёт к машине Позова. — Идём, Антон, — зовёт он шастуна и тот следует за ним.

***

      Сергей улыбнулся, покосился на Диму, который сидел рядом и смотрел на его профиль, не в силах отвести взгляд, и ответил:       — Пришлось научиться. Когда ничего не помнишь, остаётся только руки прилаживать к делу.        Они ехали по улицам города, пыль клубилась за окнами, где-то впереди маячили другие машины.        А Дима сжимал руку Сергея и чувствовал, как тепло разливается по груди, как уходит та ледяная пустота, что жила в нём целый год.        Впереди было лето. И всё только начиналось.        Двое в другой машине сидели тихо, пытаясь принять ситуацию. Антон, оставшись на заднем сиденье, отвернулся к окну. Он смотрел на проплывающие дома, на редкие берёзки, и чувствовал, как что-то внутри него — глупое, злое, детское — начинает таять. Он вспоминал слова Сергея: "Я люблю не женщину и не мужчину. Я люблю человека". И это било по его мозгам как обухом.        "Может, он и прав", — подумал Антон. — Может, я просто идиот.        У Арсения, что был за рулём, внутри оседала та периодически подкатывающая волна. Он не понимал этого. Он видел, как светится лицо Димы. И этого было достаточно, чтобы затолкать своё отвращение поглубже.

***

      За столом, сдвинутым в тесной кухне Димы, тесно и шумно. Грузинские рёбрышки, запечённые с кинзой и чесноком, дымились в глубокой миске, рядом горкой лежал нарезанный сулугуни, а в центре стола красовались ломти арбуза и дыни, от которых тянуло медовой сладостью. Арсений разлил домашнее красное по гранёным стаканам — у него получалось торжественно и чуть неуклюже, будто он проводил ритуал. Антон, всё ещё хмурый, но уже не такой колючий, сгрыз кусок лаваша и молча протянул его Сергею, и тот взял, коротко кивнув с благодарностью. Матвиенко сидел рядом с Позовым — их плечи касались, и Дима, сжимая в руке бокал с чачей, чувствовал, как от этого прикосновения по коже бежит ток, тёплый и живой. Он задерживал взгляд на шраме Серёжи, на синеватых молниях, уходящих под ворот рубашки, и не мог насмотреться. Матвиенко поймал его взгляд, усмехнулся и накрыл его ладонь своей — грубой, с набитыми мозолями от стройки, — и шепнул одними губами:        — Не пялься, при всех-то.        Арсений поднял стакан, кашлянул — он чувствовал себя неловко, и внутри опять шевельнулась та гадкая волна, когда он смотрел на их сплетённые пальцы, но пересилил себя и громко сказал:        — Ну что, за встречу! За то, чтобы мы больше не теряли друг друга. И за то, чтобы вот это всё… Стало началом.        Все чокнулись. Вино ударило в голову, и Антон вдруг неожиданно громко рассмеялся — нервно, но впервые за день искренне, — и, хлопнув Сергея по плечу, буркнул:        — Ладно, Серёж, проехали. Но если ты ещё раз пропадёшь, я тебя лично найду и приведу за шкирку, понял?        Сергей улыбнулся, притянул его в коротком медвежьем объятии, и воздух на кухне стал легче, словно отпустило общее напряжение. Дима же смотрел на всех — на Антона, оттаивающего на глазах, на Арсения, который не мог сдержать улыбку, и на Серёжу, живого, тёплого, настоящего, — и чувствовал, как тот долгий год с его ночной пустотой отступает, как глухота в груди сменяется гулом крови. Он поднял свой стакан и сказал тихо, но слышно каждому:        — За то, чтобы мы никогда не забывали, что нас здесь — четверо. И чтобы это лето… Продлилось как можно дольше.       И в ответ ему засмеялись, зазвенели ложки, и по кухне поплыл терпкий запах кинзы, а за окном уже клонилось к закату июльское солнце, разливая по стенам янтарь.