След в январе (Дирёжи)

      Утро встретило их не серым светом, а затхлой, спертой тьмой, которая въелась в каждый угол комнаты. Дима не спал — он сидел в кресле, сведя плечи от холода, и смотрел на кровать. Сергей метался в бреду, его тело выгибалось так, что хрустели позвонки. Из горла рвался нечеловеческий хрип, перемежающийся с рыком, от которого стыла кровь. Позов подошёл ближе — лицо Матвиенко было перекошено мукой, на губах запеклась слюна, смешанная с кровью — он прокусил себе щеку изнутри.        Коротстриженый коснулся его лба. Кожа горела, как раскалённый металл. По телу пробегала судорога, и Сергей вдруг резко распахнул глаза — мутные, с красными прожилками. В них не было узнавания. Там была только слепая, животная ярость.        — Серёж! — Дима отшатнулся. — Очнись!        Матвиенко взмахнул рукой — здоровой, правой, — и чуть не снёс ему челюсть. Позов едва успел уйти в сторону, врезавшись спиной в прикроватную тумбочку. Дыхание Сергея стало хриплым, рваным, он пытался встать, но левая рука, перевязанная грязными бинтами, подвела — он рухнул обратно на подушку, выругавшись сквозь зубы так, что в висках заломило.        — Твою мать! — рявкнул он, уже приходя в себя. Голос был сиплым, будто он орал всю ночь. — Что ты стоишь, как истукан? Снимай повязку!       Дима приблизился, стараясь не делать резких движений. Он размотал бинты — и его передёрнуло. Рука больше не была просто опухшей. Она была чёрной. От пальцев до локтя кожа приобрела цвет старого, гниющего мяса. В районе перелома сквозь синяк проступила зелёная, мерзкая желтизна. Рана, которую он вчера обработал, не затянулась — она гноилась, и оттуда сочилась сукровица с дурным, сладковатым запахом.       — Началось заражение, — сказал Дима, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Нужно вправить кости и чистить рану. Сейчас.       — Так сделай это, — прошипел Сергей. Каждое слово давалось ему с трудом. Глаза его были как у зверя, загнанного в угол.        Позов схватил его за запястье здоровой руки, прижал к кровати, и начал вправлять. Сергей взвыл — не застонал, а именно взвыл, как волк, попавший в капкан. Хруст костей, встающих на место, прозвучал в комнате как выстрел. Потом Позов взял нож, обжёг его зажигалкой и начал вырезать гниль. Трясло так, что ему пришлось закурить, чтобы хоть как-то успокоиться.        Матвиенко не кричал больше. Он лишь сжимал челюсти, стискивая зубы так, что слышен был скрежет эмали. Позов сунул ему в рот пототенце, чтобы тот мог его прикусить. По лицу Сергея текла испарина, смешанная со слезами — не от боли, а от бессилия. Он ненавидел этот момент. Ненавидел себя. Ненавидел того, кто сделал его таким.       — Готово, — сказал егерь, перевязывая свежие бинты. — Кости на месте. Но если инфекция не уймётся — руку придётся отнять. К чёрту регенерацию, она не справляется с таким количеством грязи.        Сергей посмотрел на него с холодной, пустой усмешкой. Проклятый занёс слишком много инфекции, когда укусил его.       — Пусть отнимают. Мне не нужна рука, если я не могу её использовать как человек.        Он замолчал, глядя в потолок. Дима сидел рядом, опустив руки. Между ними повисла вязкая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием волколака.

***

       Через час, когда Сергей впал в тягучее полузабытьё, в дверь постучали. Дима открыл — на пороге стоял Попов, взволнованный, с бледным лицом, и Антон. Парень выглядел так, будто его только что вырвало из ада — глаза опухшие, на щеке был свежий синяк, а руки тряслись.       — Что с ним? — спросил Попов, переступая порог.       — Хреново, — ответил охотник. — Гниёт рука. И он почти не спал, всё рвался. Если так дальше пойдёт — он либо умрёт от заражения, либо превратится в проклятого раньше, чем мог бы, и тогда нам придётся его убивать. А я не хочу, Арс! — задрожал он.        — Мы не будем его убивать, — резко сказал Антон, но голос его сорвался на фальцет.       — Заткнись, — бросил Дима, даже не глядя на него. — Ты видел, что он творил вчера? Он мог тебя разорвать, как щенка. Ты тут не для того, чтобы раздавать советы. Если я взрослый мужик, не могу ничего сделать, что сможешь ты!? Я думаешь хочу этого? Конечно нет!        — А ты здесь для чего? — вдруг выкрикнул Антон, и в голосе его прозвучала злость, приправленная ужасом. — Ты его друг? Или просто смотришь, как он гниёт заживо?       Дима шагнул к нему, но в этот момент с кровати раздался голос Сергея — тихий, вязкий, как смола.       — Оставь их, Дима. Я прекрасно понимаю, что это конец.        Матвиенко приподнялся на локте здоровой руки. Лицо его было серым, с синими кругами под глазами. Он выглядел как мертвец, которого насильно заставили жить.       — Чего пришли? — спросил он, глядя на Попова. — Опять с рунами?       Арсений шагнул вперёд.       — Паша звонил. Он сказал, что можно использовать простой символ. Только один. Для начала. Я верю, что ты справишься.        Сергей уставился на него, и в глазах его плескалась такая смесь ненависти и тоски, что Попов невольно отступил.       — Я тебе что сказал в прошлый раз? — медленно, с расстановкой произнёс Матвиенко. — Нет. Никаких рун. Я убью эту тварь сам. Своими руками.       — Ты не сможешь! — выкрикнул директор, и голос его сорвался. — Ты едва стоишь на ногах! Ты сгниёшь раньше, чем доберёшься до леса!       — Заткнись, твою мать! — рыкнул Сергей так, что стекло в оконной раме зазвенело. — Ты не знаешь, на что я способен.        Он медленно, с трудом, но встал. Ноги тряслись, но он стоял, опираясь на спинку кровати. Дима подскочил, чтобы поддержать, но Матвиенко оттолкнул его с такой силой для обессиленного, что Позов отшатнулся на пару метров и упал.       — Я сказал: я убью проклятого без ваших ебаных рун, — повторил он, и в голосе его звенел металл. — Не нужны мне руны, не нужна ваша помощь. Я человек — или был им. Я не стану уподобляться твари.       — Ты уже не человек, Серёжа, — тихо, но твёрдо сказал голубоглазый. — Ты был человеком. Теперь ты — нечто иное. И если ты не примешь помощь, ты проиграешь.       — Тогда я проиграю, — отрезал Матвиенко.        В этот момент Антон, сжав кулаки, шагнул вперёд.       — Ты не хочешь руны, да? — спросил он даже не зная о чем толком речь, и голос его дрожал, но в нём чувствовалось отчаяние. — А хочешь, чтобы я доказал тебе, что они не нужны?        Не дожидаясь ответа, он схватил со стола обычный кухонный нож. Дима не успел рвануться, как Антон полоснул себя по ладони — глубоко, почти до кости. Кровь брызнула на пол.        — Смотри! — заорал он, протягивая руку Матвиенко. — Я тоже могу терпеть боль. Я тоже не боюсь. Но я не стану сильным, если буду просто истекать кровью! Ты хочешь убить проклятого? Убей! Но сначала перестань быть идиотом и признай, что ты не справишься в одиночку.       Сергей смотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с яростью. Он резко схватил Антона за руку — ту, что с порезом, — и сдавил её так, что парень взвизгнул, а кровь хлынула сильнее.       — Ты думаешь, это боль? — прошипел волколак, наклоняясь к его лицу. — Ты не знаешь, что такое настоящая боль, щенок. Я каждую ночь чувствую, как моё тело разрывается изнутри. Каждый сустав горит, каждый позвонок ломается, и когда я просыпаюсь, я не знаю, человек я ещё или уже зверь.        Он отпустил его, и Антон отшатнулся, прижимая израненную руку к груди.        — Но я не стану пользоваться их рунами, — сказал Сергей, поворачиваясь к Арсению и Диме, который уже встал с пола, — Вы слышите? Я сказал — нет. Если я воспользуюсь ими, то перестану быть собой. Я не стану частью чёртовой системы хранителей!        Он шагнул к Попову и схватил его за горло одной здоровой рукой. Арсений захрипел, вцепившись в пальцы Матвиенко, но тот не ослаблял хватку.        Позов впервые стал по настоящему бояться его, поэтому замер не смея пошевелиться.       — Ты, — сказал курчавый, — если ещё раз заикнёшься о рунах, я оторву тебе голову и скормлю её твоему Паше. Понял?        Попов, синея, кивнул. Сергей отшвырнул его, и тот рухнул на пол, хватая ртом воздух.        — Ты! — голос Воли ворвался в комнату, как удар хлыста.        Он стоял на пороге, сам Воля выглядел иначе, чем в прошлый раз. Он горел от злости. В руке он сжимал короткий, с чёрной рукояткой нож, покрытый мелкими насечками — явно не сувенир. Глаза его горели фанатичным холодом.        — Я знал, что ты не справишься, — прорычал Павел, переступая порог. — Три года — предел. Ты уже не человек, ты — бомба замедленного действия. И я не позволю тебе превратиться здесь, среди нас.        Дима вскочил, загораживая собой волколака, но Паша уже сделал отчаяный выпад. Он двигался быстро, профессионально, целясь в шею Матвиенко — туда, где бьётся сонная артерия. Лезвие просвистело в воздухе.       Сергей даже не испугался. Он просто увернулся, уходя от удара, и в тот же миг его здоровая рука взметнулась вверх, перехватывая запястье Павла. Пальцы сжались с такой силой, что послышался хруст костей. Воля взвыл — нож выпал и звякнул о пол.       — Ты… Ты сломал мне руку! — прошипел он, падая на колени.       Матвиенко медленно наклонился к распростёртому Воле. Его лицо было спокойным, но в глазах плясала такая ледяная ярость, что воздух в комнате, казалось, затвердел.        — Я говорил что-то про руны? — спросил он тихо, почти ласково. — Или ты решил, что сможешь прикончить меня, как бешеную собаку?       — Ты опасен! — выкрикнул Паша, пытаясь вырваться, но хватка волколака была мёртвой. — Ты сгниваешь заживо! Ещё пара дней — и ты превратишься окончательно! Я хотел спасти остальных!       — Спасти? — Сергей рассмеялся — сухо, безрадостно, как треск пересушенной кости. — Ты хотел спасти себя от страха. Я тебе не нравлюсь? Боишься, что моя смерть ляжет на твою совесть? Так пришёл добить, чтобы чисто было?       Он резко дёрнул Павла за сломанную руку, заставляя того встать на ноги, и приставил свой кулак к его горлу. Паша захрипел, синея, в глазах его плескался ужас. Он боялся этой силы. Он был уверен, что справится, ведь думал, что Матвиенко уже почти труп.       — Я убью проклятого, — сказал Матвиенко, и каждое слово звучало как приговор. — Своими руками. Без твоих гребаных кругов и символов. Без ритуалов. Я приду в лес, найду его и разорву ему глотку. Так, как должен был сделать три года назад. А если я умру — значит, так тому и быть. Но я не дам тебе или кому-то ещё решать за меня. Ты понял, Паша?       Он отпустил его, и Воля рухнул на пол, хватая ртом воздух, прижимая к груди изувеченную кисть. Арсений стоял белый как мел, не смея подойти. Антон застыл в углу с расширенными глазами.       — Ты… Псих, — прошептал Павел, глядя снизу вверх. — Ты сам себя убьёшь.       — Возможно, — согласился Матвиенко. — Но это будет мой выбор. А не твой. И запомни, Воля: если ты ещё раз попытаешься меня прикончить — я не сломаю тебе руку. Я оторву тебе башку и скормлю её проклятому. Ясно?        Он шагнул к нему, наступил ногой на выпавший нож и с силой отопнул его, тот с хрустом разлетелся на две части, ударившись о стену. Потом повернулся к Диме, который стоял, вжавшись в стену, и коротко кивнул:       — Выкинь его отсюда. И чтоб я его больше не видел.       Дима, не говоря ни слова, подхватил Пашу под мышки и потащил к выходу. Воля не сопротивлялся — он был слишком потрясён, слишком раздавлен. В дверях он обернулся, попытался что-то сказать, но Матвиенко метнул в него взгляд, от которого у того перехватило дыхание, и Паша просто выскользнул в коридор, оставляя за собой запах крови и страха.       Сергей тяжело опустился на кровать. Его правая рука, только что ломавшая кости, слегка дрожала. Он поднёс её к лицу, посмотрел на свои пальцы и тихо сказал:       — Видишь, Дима? Я ещё человек. Я могу выбирать. Пока могу.       И закрыл глаза.       — А теперь проваливайте, все, — сказал он. — Не хочу видеть ваши рожи.       Антон, всё ещё держась за раненую руку, посмотрел на него с каким-то странным, почти сумасшедшим восхищением.       — Ты правда думаешь, что сможешь справиться сам?        Сергей посмотрел ему прямо в глаза — пустыми, почти мёртвыми глазами.       — Я должен, — сказал он. — Потому что если я умру, то хотя бы умру человеком. А если я воспользуюсь рунами — я перестану быть им уже сейчас. Выбирай, что хуже.        В комнате повисла тишина. Дима стоял, прислонившись к стене, и молчал. Он понимал, что не переубедить. Попов, хрипел, потирал горло. Антон всё держался за раненую руку, и капли крови падали на пол, оставляя тёмные пятна.       — Я убью его, — повторил Сергей уже шёпотом, но в этом шёпоте чувствовалась такая сила и такая безнадёжность, что никто не осмелился ответить. — Своими руками. Проклятый сдохнет. А я останусь человеком. Или умру.       Он закрыл глаза, откинувшись на подушку, давая понять, что разговор окончен. Никто не двинулся с места. Только слышно было тяжёлое, прерывистое дыхание волколака, стук капель крови Антона и хриплый кашель Попова, который всё ещё пытался отдышаться.       Дима подошёл к Сергею, взял его здоровую руку и сжал.        — Если ты умрёшь, — сказал он тихо, — я не прощу тебе. Понял?        Матвиенко не ответил. Но его пальцы дрогнули — и сжались в ответ.       Попова передернуло, он взял Шастуна за руку и повел прочь. Оставив егеря со зверем наедине. Уходя он обнаружил Волю на ступенях корпуса, подхватил его под руку и увёл вместе с Антоном.