Ты слишком грубый, Дима

      Димкина комната встретила Толю привычным полумраком. Шторы на окне были задернуты не до конца, и сквозь узкую щель пробивался золотистый луч заходящего солнца, разрезая пыльный воздух на сотни танцующих искр. В комнате пахло Димкой — смесью старой бумаги, легкого табачного дыма и чего-то неуловимо свежего, словно от геля для душа, которым он пользовался. На столе, заваленном тетрадями и мятыми листками с формулами, одиноко стояла кружка с остывшим чаем. Маши не было, и это создавало в пространстве особую, ничем не нарушаемую тишину, которая давила на уши и в то же время освобождала от необходимости что-то говорить или делать вид.       Толя стоял у книжного шкафа, нервно проводя пальцем по корешкам потрепанных томов, но не видя ни одного названия. Он чувствовал, как где-то глубоко в груди разрастается липкое, тягучее волнение, которое он пытался заглушить ровным дыханием. Дима, напротив, казался абсолютно спокойным. Он сидел на краю своей широкой кровати, застеленной темно-синим покрывалом, и с ленивой, почти кошачьей грацией наблюдал за Толей. Его глаза, темные и глубокие, скользили по фигуре парня — от взлохмаченных русых волос до кончиков пальцев, которые теребили книгу, и ниже, до края джинсовой куртки, которую Толя так и не снял, словно она была его броней.       — Толь, иди сюда, — голос Димы прозвучал глухо, с хрипотцой, от которой у Толи по позвоночнику пробежал электрический разряд. Это не было просьбой. Это было приглашением, в котором сквозила уверенность человека, знающего, что от него не откажутся.       Толя медленно, словно через силу, оторвал пальцы от книжного корешка и повернулся. Солнечный луч упал ему на лицо, высветив пушистые ресницы и едва заметную россыпь веснушек на переносице, которые он так старательно прятал от всех. Дима смотрел на него неотрывно, и в этом взгляде было столько запретного, что у Толи перехватило дыхание. Он сделал шаг, второй, третий, чувствуя, как ковер под ногами становится вдруг невероятно мягким, словно он ступает по облакам.       Расстояние между ними сокращалось. Толя остановился прямо перед Димой, упираясь коленями в край кровати. Сверху вниз он смотрел на его макушку, на беспорядок темных длинных волос, на линию скул, которая казалась выточенной из мрамора. Дима поднял голову, и их взгляды встретились. В этот момент время словно остановилось, превратившись в густой, вязкий сироп. Толя видел отражение собственных глаз в зрачках Димы, видел там свое испуганное, но жадное лицо.       — Ты знаешь, какой ты сейчас? — прошептал Дима, и его голос был похож на шершавый бархат. Он медленно поднял руку и провел костяшками пальцев по щеке Толи, от скулы к подбородку. Прикосновение было обжигающе-горячим, оставляя за собой огненный след. — Невыносимо красивый.       Сердце Толи пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Он не мог вымолвить ни слова, язык прилип к небу. Он просто стоял, не в силах пошевелиться, впитывая в себя этот комплимент, произнесенный таким низким, вибрирующим тоном.       Дима не дал ему опомниться. Он резко, но в то же время удивительно плавно, схватил Толю за пояс джинсовой куртки и дернул на себя. Толя потерял равновесие, его ноги подкосились, и он рухнул вперед, прямо на Диму, который в тот же миг подался назад, увлекая его за собой. В следующее мгновение они уже лежали на кровати: Дима под ним, а Толя сверху, опираясь на локти, чтобы не рухнуть всей тяжестью, которую Смирнов бы все равно выдержал. Димкины руки скользнули под его куртку, сжали ткань футболки на спине, притягивая еще ближе.       Толя смотрел в глаза Димы снизу вверх, и в них он видел бездну, которая обещала либо гибель, либо рай. Димкины губы были так близко, что он чувствовал их тепло. Не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, Толя наклонился и коснулся его губ своими. Поцелуй был неуверенным сначала, робким, словно он пробовал Диму на вкус. Но Димка не собирался ждать. Он углубил поцелуй, прикусывая нижнюю губу Толи, дразня кончиком языка, заставляя того забыть, как дышать.       Этот поцелуй был похож на ураган. Он сметал все барьеры, все сомнения, весь страх. Толя чувствовал, как его пальцы сами собой впиваются в покрывало по бокам от Димкиной головы, как он тонет в этом ощущении — влажном, жарком, требовательном. Он целовал Диму снова и снова, коротко, прерывисто, словно пытаясь утолить голод, который не мог утолить годами. Димка отвечал с той же страстью, его ладонь скользнула по затылку Толи, запуталась в волосах и слегка дернула, заставляя запрокинуть голову, чтобы он мог покрыть поцелуями его шею.       Их тела сплелись в единый клубок. Толя наконец-то стянул с себя дурацкую куртку и откинул ее в сторону, оставшись в одной тонкой футболке, которая уже успела задраться, открывая полоску кожи на животе. Димка, не прерывая поцелуя, перевернул их, нависая сверху, и Толя почувствовал, как кровать прогнулась под двойным весом. Димка был горячим, тяжелым и таким реальным, что у Толи кружилась голова.       Он лежал на спине, глядя в потолок, по которому пробегали отблески заката, и пытался отдышаться. Димка приподнялся на локтях, глядя на него сверху вниз с той же ленивой, собственнической улыбкой. Его глаза блестели в полумраке, а на губах застыла легкая, довольная усмешка. Он смотрел на Толю, на его раскрасневшееся лицо, на влажные от поцелуев губы, на расширенные зрачки, и это зрелище, казалось, доставляло ему невероятное наслаждение.       Вдруг взгляд Димы, скользящий по телу Толи, замер. Его глаза сузились, и в них промелькнула искорка хитрого, почти звериного любопытства. Он перевел взгляд с лица Толи ниже, на то место, где ткань его светлых джинсов странно топорщилась, образуя явную, недвусмысленную выпуклость. Дима приподнял бровь, не говоря ни слова, просто уставившись на эту деталь, которая выдавала состояние Толи с головой.       Толя, заметив этот пристальный, изучающий взгляд, сначала не понял, что привлекло внимание Димы. Он проследил за его глазами и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его собственное тело предало его самым бесстыдным образом. Кровь бросилась в лицо, заливая щеки, уши, шею огненно-красным румянцем, который было невозможно скрыть. Он ощутил невероятную, острую неловкость, граничащую с паникой. В голове пронеслась мысль, что это провал, что Дима сейчас засмеется или, что еще хуже, отвернется с брезгливостью. Его дыхание сбилось, и он попытался инстинктивно приподнять бедра, чтобы как-то скрыть свою реакцию, но это только сделало ситуацию еще более очевидной.       — Ого, — выдохнул Дима, но в его голосе не было насмешки. Скорее, в нем звучало изумленное, почти восхищенное удивление. Он смотрел на эту выпуклость так, словно видел перед собой нечто невероятное и неожиданное. — У тебя там что, кирпич в кармане? Или ты так рад меня видеть?       Толя мог только зажмуриться, проваливаясь в темноту под веками, лишь бы не видеть этого взгляда. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Он слышал, как шумит кровь в ушах. Стыд обжигал его изнутри, смешиваясь с диким возбуждением и страхом. Он хотел провалиться сквозь кровать, сквозь пол, сквозь землю, лишь бы исчезнуть.       — Дим, я... это... — начал было он сдавленно, пытаясь найти хоть какое-то оправдание, но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный лепет.       Но тут он почувствовал, как Дима опустил голову. Теплое дыхание коснулось его ключицы, а затем и шеи, пробегаясь мурашками по всему телу. Дима уткнулся носом в изгиб его шеи, и Толя почувствовал, как губы Димы растянулись в широкой, довольной улыбке, которая обожгла его кожу. Дима тихо, хрипло рассмеялся. Но это был не смех насмешки, а смех, полный понимания и торжества. Потом он поднял голову и посмотрел на Толю. Его глаза горели таким адским, порочным огнем, что у Толи перехватило дыхание. Димка облизнул губы, медленно и многозначительно.       — Толь... — протянул он, наклоняясь к его уху. Его голос был низким, бархатистым и таким интимным, что мурашки пробежали по всему позвоночнику. — А знаешь, у меня ведь тоже самое.       И он слегка, почти неуловимо, прижался бедрами к бедру Толи, давая ему почувствовать, что его собственное тело реагирует ничуть не слабее. Это прикосновение, это признание, произнесенное шепотом на ухо, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Толя резко открыл глаза и уставился на Диму. Тот больше не ухмылялся. Его лицо было серьезным и сосредоточенным, а во взгляде читалась такая же дикая, первобытная потребность, которую он сам пытался скрыть. Он потерся носом о его щеку, и Толя почувствовал, как горячая, влажная ладонь Димы легла ему на грудь, нащупывая биение сердца.       — Не стесняйся, — прошептал Дима, целуя уголок его губ. — Я люблю тебя такого. Ты жутко милый, когда возбужден.       Он снова припал к его рту, но теперь поцелуй был другим. Он был глубоким, собственническим, голодным. Дима целовал его так, словно хотел выпить до дна, забрать себе всего, без остатка. Его рука скользнула по животу Толи, чуть задевая край футболки, и опустилась на ремень джинсов. Он не расстегивал его, просто держал ладонь там, ощущая жар, исходящий от тела Толи, и это простое действие заставляло Толю выгибаться дугой, вцепляться в плечи Димы, оставляя на его футболке глубокие складки. Он целовал Диму в ответ, отчаянно, жадно, кусая его за губу, пока не чувствовал металлический привкус крови. Это был их поцелуй, их битва, их победа.       Дима, не прерывая поцелуя, начал ритмично, медленно двигаться, прижимаясь к нему всем телом, и Толя забыл, как дышать, как думать, как существовать. Остался только этот огонь, это безумие, этот Димка, который целовал его так, как никто и никогда. За окном окончательно стемнело, уличные фонари начали разгонять мрак, отбрасывая на стену их сплетенные тени, которые двигались в такт их дыханию, их сердцам, их единому, пульсирующему на двоих ритму.       Дима оторвался от губ Толи с глухим, влажным звуком, который показался им обоим оглушительным в тишине комнаты. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, грудь вздымалась под тканью футболки. Он смотрел на Толю сверху вниз, и в его темных глазах плясали опасные искры — смесь торжества, желания и чего-то хищного, от чего у Толи по позвоночнику пробежал новый электрический разряд. Не отводя взгляда, Дима медленно, почти демонстративно, перекрестил руки на животе, ухватился за край своей черной футболки и одним резким, плавным движением стянул ее через голову. Ткань на секунду застряла на его плечах, обнажая полосу бледной кожи, а затем полетела в сторону, приземлившись на спинку стула.       Толя не мог дышать. Он лежал на спине, вжавшись в покрывало, и смотрел, как солнечный луч скользит по обнаженному торсу Димы, вырисовывая каждую мышцу, каждую линию. Кожа Димы была смугловатой, с легким золотистым отливом, и на ней выделялись ключицы — острые, четкие, словно вырезанные из мрамора. Грудь была гладкой, без единого волоска, и Толя видел, как под тонкой кожей перекатываются мышцы, как сокращаются пресс и грудные при каждом вдохе. Теплый, приглушенный свет заката падал на рельефный живот, очерчивая кубики пресса, и Толя чувствовал, как его собственное тело предает его с новой силой. Пульс ударил в виски, в горло, в пах, и он ощутил, как стояк под тканью джинсов дернулся резко, болезненно, словно в ответ на это зрелище. Из его горла вырвался сдавленный, почти животный стон — низкий, протяжный, который он не смог сдержать. Звук был настолько неприкрытым, что Толя сам испугался его. Он прикусил губу, зажмурился, но изображение уже врезалось в сетчатку: Димка без футболки, полулежащий на кровати, с этим насмешливым прищуром.       — Ого, — протянул Дима, услышав этот стон. Его голос был низким, хриплым, и в нем отчетливо звенели нотки довольного, почти самодовольного удивления. Он приподнял бровь, глядя на Толю, который лежал с закрытыми глазами, сжимая покрывало до побелевших костяшек. — Ну ты даешь. Я еще даже толком не разделся, а ты уже весь там... мокрый, что ли?       Толя открыл глаза, чувствуя, как жгучий румянец заливает лицо, шею, уши. Он не мог ничего сказать, язык прилип к небу, а в горле пересохло так, словно он проглотил пустыню. Он видел, как Димка, сидящий на нем верхом, медленно, с ленивой грацией потянулся к воротнику своей водолазки — тонкой, темно-серой, которая обтягивала его плечи и бицепсы. Пальцы Димы подцепили край ткани и начали стягивать ее вверх, медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая сначала шею, затем ключицы, затем грудь — идеальную, гладкую, с выступающими сосками, которые заострились от прохладного воздуха. Толя снова застонал, на этот раз громче, и его бедра дернулись сами собой, выгнувшись навстречу Димке. Стояк давил на ширинку так сильно, что это граничило с болью.       Димка усмехнулся, и его улыбка стала шире. Он отбросил водолазку в сторону, оставшись полностью обнаженным по пояс, и его кожа в полумраке казалась фарфоровой. Он медленно, демонстративно облизнул нижнюю губу, глядя на Толю с прищуром.       — Ну что, нравится? — спросил он, и в его голосе звучала такая откровенная, вызывающая насмешка, что Толе захотелось провалиться сквозь землю. Димка подался вперед, опираясь на ладони по обе стороны от головы Толи, нависая над ним, почти касаясь грудью его груди. Он смотрел Толе прямо в глаза, удерживая его взгляд, не давая отвести глаза. — Я вижу, тебе очень нравится. Прямо вот так, да?       Он подчеркнуто качнул бедрами, и Толя почувствовал через ткань джинсов, как твердое, горячее тело Димы прижимается к его собственному стояку. От этого прикосновения у Толи перехватило дыхание, и он судорожно вцепился в плечи Димы, покрытые легким потом.       — Дима, стой... — выдавил он хрипло, с трудом ворочая языком. — Это... это неправильно. Мы не должны. Твоя мама... она же скоро придет. Она сказала, что вернется через час. Мы не успеем, мы не...       Слова вырывались прерывисто, сбивчиво, и он сам не верил в то, что говорил. Его голос дрожал, а тело горело огнем под Димкиными прикосновениями. Он пытался отстраниться, уперся ладонями в грудь Димы, пытаясь оттолкнуть его, но руки дрожали и не слушались.       Димка замер, услышав эти слова. Его лицо вытянулось, а на губах расцвела издевательская, почти злая усмешка. Он приподнял бровь и начал медленно, с нарочитой четкостью, передразнивать Толю, искажая его голос до писклявого, капризного тона:       — "Ой, это неправильно! Ой, мама скоро придет! Ой, мы не успеем!" — Димка закатил глаза, скривив губы в пародийной гримасе отвращения. — Боже, какой ты зануда, Толь. Прямо как бабка на скамейке. Мы с тобой вдвоем, маман нет, ты лежишь подо мной с торчащим членом, и ты мне тут про мораль читаешь?       Толя почувствовал, как от этих насмешек у него внутри что-то переворачивается. Стыд смешался с обидой, с жгучей злостью. Он вскинул голову, глядя на Диму снизу вверх, и его голос, вопреки всему, приобрел твердость:       — Не передразнивай меня, — сказал он, чеканя каждое слово. — Ты слышал? Не надо.       Он сам не ожидал от себя такой резкости. Его глаза потемнели, а пальцы, все еще сжимавшие плечи Димы, сжались с удвоенной силой. В этом коротком, злом слове было все его напряжение, весь страх, все возбуждение, которое он пытался подавить.       Дима замер. Его улыбка медленно сползла с лица. Он смотрел на Толю с минуту, не отрываясь, изучая его выражение — нахмуренные брови, сжатые губы, тяжелое дыхание. Насмешка в его глазах угасла, уступая место чему-то холодному, отстраненному. Он несколько раз моргнул, затем его взгляд стал пустым, бесстрастным. Он фыркнул — резко, презрительно, словно отбрасывая от себя что-то ненужное, неприятное.       — Как скажешь, — произнес он ровным, ничего не выражающим тоном, и в этом голосе не было ни тепла, ни злобы — только ледяная вежливость.       Он резко отстранился от Толи, откинувшись назад, и его вес перестал давить на бедра Толи. Толя почувствовал, как воздух между ними стал холодным, как исчезло тепло его тела. Дима встал с кровати — плавным, собранным движением, словно он был военным, а не растрепанным парнем в душной комнате. Его босые ступни мягко ступили на ковер, и он выпрямился во весь рост, глядя на Толю сверху вниз. Его торс все еще был обнажен, и в тусклом свете заката каждое движение мышц отдавалось в глазах Толи острой, болезненной красотой.       Дима, не глядя, нашарил на спинке стула свою водолазку и натянул ее через голову одним небрежным, почти агрессивным движением. Ткань обхватила его тело, скрывая от Толи все то, что заставляло его сердце биться быстрее. Затем он так же быстро надел футболку, заправил ее в джинсы, и в его движениях сквозила холодная, механическая собранность. Он словно возводил стену между ними, камень за камнем.       Толя все еще лежал на кровати, чувствуя себя разбитым и опустошенным. Он видел, как Смирнов наклонился, поднял с пола его собственную куртку — ту самую, джинсовую, которую Толя снял в порыве страсти — и с размаху кинул ее в него. Ткань шлепнулась Толе прямо в лицо, пахнув пылью и Димкиным домом.       — Надевай, — коротко бросил Дима, не глядя на него. Он отвернулся к окну, подошел к подоконнику и уставился в темнеющее стекло, где уже зажигались первые вечерние огни. Его спина была прямой, напряженной, плечи чуть приподняты — он казался статуей, высеченной изо льда. — И съёбывай домой. У тебя есть ключи, закроешь сам.       Голос его был глухим, безразличным, и в нем не осталось ни капли от того жаркого, страстного шепота, который звучал минуту назад. Толя сидел на кровати, сжимая в руках свою куртку, и чувствовал, как в груди разрастается ледяная пустота, засасывающая всё тепло, которое только что горело между ними. Он смотрел на спину Димы, на его жесткие плечи, на затылок с темными, взлохмаченными волосами, и не знал, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в горький, соленый ком.       Он медленно, с трудом, натянул куртку, застегнул молнию, чувствуя, как каждая секунда этой тишины бьет по нему, как плеть. Он встал с кровати, его ноги были ватными, а в голове звенела пустота. Он сделал шаг к двери, затем остановился, повернулся к Диме, который так и стоял к нему спиной.       — Дим... — тихо позвал он, но голос его сорвался.       Дима не обернулся. Только чуть заметно передернул плечом — словно стряхивая с себя муху.       — Выйди, Толя, — сказал он все тем же ровным, мертвым тоном. — Пожалуйста.       И в этом "пожалуйста" было столько ледяного равнодушия, что Толя понял — оставаться бесполезно. Он развернулся и пошел к выходу из комнаты, нашаривая дрожащей рукой ручку двери. Шаги его эхом отдавались в коридоре, а когда он закрыл за собой входную дверь, в ушах у него звенела только тишина и глухой стук собственного, разбитого сердца. За окном окончательно стемнело, и первые капли дождя начали стучать по стеклу, смывая все, что только что произошло в этой комнате.

***

Школьный коридор гудел ровным, монотонным шумом — десятки голосов сливались в единый фон, перекрываемый звонком, который прозвенел пятнадцать минут назад. Перемена только началась, и ученики потоком хлынули в столовую, в холл, на улицу. Толя стоял у окна на втором этаже, прижимая к груди учебник по биологии, и смотрел, как за стеклом мокрый снег кружится в сером, низком небе. Мысли его были далеко — он все еще прокручивал в голове вчерашний вечер: Димкины губы, горячие ладони, а потом этот ледяной взгляд, брошенная в лицо куртка, захлопнувшаяся дверь. Сердце ныло глухой, тупой болью, и он почти не замечал происходящего вокруг, пока чья-то тяжелая ладонь не легла ему на плечо, впиваясь пальцами в ткань школьной рубашки.       Толя дернулся, обернулся и встретился глазами с Димой. Тот стоял в двух шагах, на голову выше, с непроницаемым лицом, на котором не читалось ни гнева, ни радости — только холодная, расчетливая сосредоточенность. Взгляд его темных глаз скользнул по лицу Толи, по его взволнованному виду, по застывшей в воздухе руке, и Дима едва заметно дернул головой в сторону конца коридора.       — Иди за мной, — сказал он тихо, но в голосе его звенела сталь, не терпящая возражений. — Не оборачивайся.       Толя почувствовал, как мурашки пробежали по спине, а в груди сладко и больно сжалось сердце. Он хотел спросить, зачем, куда, но слова застряли в горле, и он просто кивнул, позволяя Диме увести себя. Дима шагнул вперед, проходя мимо, и Толя, подчиняясь немому приказу, двинулся следом, чувствуя на затылке его тяжелый взгляд. Они прошли мимо шумящей столовой, мимо кабинета завуча, мимо стенда с объявлениями, где кто-то красным маркером приписал "С днем рождения, Ольга Ивановна!" и остановились перед дверью с табличкой "Мужской туалет".       Дима толкнул дверь, и та со скрипом отворилась, пропуская их в казенное, серое помещение, пахнущее хлоркой и сыростью. Они вошли вдвоем, и Дима сразу же, не оглядываясь, проверил кабинки — все были пусты, кроме одной, которая была всегда заперта, и ее так никто и не открыл. Он потянул Толю за рукав, затаскивая его в узкую, тесную кабинку, и щелкнул задвижкой. Пластиковая дверца глухо стукнула, отрезая их от внешнего мира.       Внутри было невыносимо тесно. Стены кабинки были выкрашены в бледно-голубой цвет, местами облупившийся, и пахло здесь еще сильнее — дешевым освежителем, туалетной бумагой и сыростью. Толя стоял, прижавшись спиной к холодной пластиковой стене, и смотрел, как Дима, не говоря ни слова, опускается перед ним на колени. Это было неожиданно — Дима, всегда уверенный, всегда властный, стоящий на коленях в грязной школьной кабинке. Но в следующую секунду Толя понял, что ему не дадут времени на раздумья.       — Снимай, — коротко бросил Дима, дергая за ремень брюк Толи. Его пальцы, быстрые и ловкие, уже расстегивали пуговицу, спуская молнию. — Быстро, у нас три минуты до звонка. Я не хочу тратить много времени.       Толя почувствовал, как воздух выходит из легких, как его руки сами собой ложатся на плечи Димы, ища опору. Он смотрел вниз, на Димкину макушку, на темные волосы, рассыпавшиеся по вискам, и сердце его колотилось так громко, что, казалось, заглушает даже шум воды в трубах. Дима ловко стянул с него джинсы и белье, и Толя вздрогнул, когда холодный воздух коснулся его разгоряченной кожи. А затем Дима наклонился, и Толя почувствовал его горячий рот. Это было резко, почти грубо, без нежностей, без прелюдий — Димка был сосредоточен и деловит, и от этой деловитости у Толи подкашивались ноги.       Толя прикусил губу, чтобы не застонать, вцепился в волосы Димы, ощущая, как тот работает языком, как его губы смыкаются и размыкаются, создавая влажный, ритмичный вакуум. Из горла Толи вырвался сдавленный, хриплый звук — не то всхлип, не то стон. Стояк его пульсировал в теплой, влажной тесноте рта Димы, и каждая секунда этой ласки отзывалась в теле электрическим разрядом. Он чувствовал, как спина его выгибается дугой, как пальцы непроизвольно сжимают Димкины волосы, и через минуту — или вечность, он не мог сказать — Дима отстранился, вытирая губы тыльной стороной ладони.       Дима встал, и его лицо было раскрасневшимся, губы припухли, блестели от слюны. Он смотрел на Толю сверху вниз, и в его глазах была смесь вызова и усталости. Толя, переводящий дыхание, все еще прижимавшийся к холодной стене, вдруг выпрямился, глядя Диме прямо в глаза. Его голос был хриплым, но в нем звучала странная, почти отчаянная решимость.       — Я хочу тебя, — сказал он, и слова эти упали в тишине кабинки, как камни в воду. — Дим, я хочу, чтобы ты вошел в меня.       На секунду повисла гробовая тишина, нарушаемая только журчанием воды в унитазе где-то за стеной. Дима застыл, уставившись на Толю широко раскрытыми глазами. Его лицо сначала выражало неверие, потом — раздражение, а затем в нем вспыхнула ярость. Он резко, агрессивно выдохнул, с силой провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя это изумление.       — Блядь, Толя, — прохрипел он сквозь зубы, и голос его был низким, злым, вибрирующим от сдерживаемого гнева. — Ты раньше не мог сказать? Обязательно надо было сюда тебя вести, где, блядь, неудобно ничего делать?       Смирнов дернул головой, оглядывая тесную кабинку — узкую, грязную, где на стенах кто-то нацарапал ручкой бессмысленные слова. Сюда нельзя было даже нормально встать на колени, не упершись головой в дверцу, не говоря уже о том, чтобы...       — Ты серьезно? — продолжил Дима, переходя на свистящий шепот. — Прямо сейчас? Прямо здесь? Среди школы, где любой учитель может зайти? Ты совсем ебанулся?       Толя почувствовал, как его щеки заливаются огнем, и в груди поднимается волна обиды. Он видел, как Димка злится, как его желваки ходят ходуном, как он сжимает кулаки, но в его голосе, помимо злости, Толя слышал еще кое-что — растерянность, почти испуг. Димка боялся, что его застукают. Боялся, что их увидят.       — Я не подумал, — пробормотал Толя, отводя глаза. — Я просто... я не знал, как сказать. Я не виноват, что...       — Не подумал? — Дима почти засмеялся, но это был злой, горький смех. — Конечно, не подумал. Ты вообще когда-нибудь думаешь головой? Или только этой своей...       Он ткнул пальцем в сторону бедер Толи, все еще обнаженных, и Толя поспешно начал натягивать джинсы, чувствуя себя униженным и грязным. Руки его дрожали, пуговица не слушалась, а Дима стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел на него со смесью разочарования и чего-то еще — может быть, тоски.       — Собирайся, — бросил Дима сквозь зубы, проведя ладонью по лицу. — Звонок через минуту. Выйдем по очереди. Первым — ты.       Он отвернулся к стене, упираясь ладонями в холодный пластик, и Толя видел, как его плечи напряжены до предела. Он чувствовал на языке вкус Димы, чувствовал жар его тела, чувствовал, как он хотел его так сильно, что это разрывало грудь. Но сейчас все, что он мог сделать — это застегнуть молнию, выйти в коридор и делать вид, что ничего не произошло. Делать вид, что его парень только что не сосал ему в туалете.       Он толкнул дверцу кабинки, и та открылась, впуская в их тесный мирок гул школьного коридора — звонок еще не прозвенел, и голоса, смех, топот ног звучали где-то рядом. Толя вышел, не оборачиваясь, и его ноги несли его вперед, в толпу учеников, а сердце билось где-то в горле, готовое выскочить наружу. Он знал, что через минуту за ним выйдет Дима, и они будут делать вид, что ничего не было. Но в груди уже росла новая, острая надежда — Дима не сказал "нет". Дима только сказал, что здесь неудобно. Значит, где-то еще — будет удобно.       Прозвенел звонок, и класс наполнился привычным шумом — скрип стульев, шелест тетрадей, приглушенный гул голосов. Учительница литературы, пожилая женщина с усталыми глазами, медленно прошла к своему столу, роняя на него стопку тетрадей, и класс постепенно затих. Толя сидел за второй партой у окна, и его взгляд был прикован к доске, но мысли его блуждали далеко — они все еще были там, в тесной кабинке школьного туалета, где он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, а Дима опускался перед ним на колени. Он чувствовал на языке привкус его кожи, слышал его тяжелое дыхание, и от этих воспоминаний у него перехватывало дыхание.       Рядом с ним сидел Дима, развалившись на стуле как король, откинувшись на спинку, с видом человека, которому глубоко плевать на всё происходящее вокруг. Его ноги были вытянуты под партой, почти касаясь ног Толи, и каждый раз, когда они случайно соприкасались, по телу Толи пробегала судорога. Димка выглядел невозмутимым: одна рука лежала на столе, лениво перебирая страницы учебника, другая — в кармане джинсов. Он даже не смотрел в сторону Толи, но Толя знал — он чувствует его присутствие каждой клеткой своего тела.       Учительница начала монотонно читать лекцию о "Войне и мире", ее голос лился ровным, убаюкивающим потоком, и половина класса уже клевала носом, уткнувшись в парты. Толя сидел, сжимая в пальцах шариковую ручку, и смотрел на чистый лист тетради. Сердце его колотилось где-то в горле, а пальцы дрожали так сильно, что он едва мог писать. Он оглянулся по сторонам — сосед слева рисовал в тетради корабль, соседка справа старательно конспектировала, на доске учительница выводила мелом дату. Никто не смотрел на него.       Толя глубоко вздохнул, прикусил губу и, стараясь двигаться как можно незаметнее, оторвал от тетради маленький клочок бумаги — ровно настолько, чтобы уместить в нем несколько слов. Он сжал ручку так, что побелели костяшки, и быстро, нервно вывел на бумаге:       "Где мы можем продолжить?"       Буквы получились кривыми, неровными, дрожащими — он так волновался, что почерк его напоминал паучьи лапки. Он еще раз перечитал написанное, чувствуя, как жар заливает его щеки. Слова казались ему слишком прямыми, слишком откровенными, но другого способа спросить у него не было. Он не мог произнести это вслух — не здесь, не сейчас, не при всех этих людях.       Он поднял глаза на Диму. Тот сидел, уставившись в окно, и казалось, что он полностью поглощен видом серого неба и мокрого снега, падающего за стеклом. Толя сглотнул, комкая записку в кулаке, и осторожно, крадучись, протянул руку в сторону Димы. Он почувствовал, как его пальцы коснулись локтя Димки, и тот вздрогнул, словно от электрического разряда. Медленно, с ленивой грацией, Дима повернул голову и посмотрел на Толю. В его взгляде мелькнуло удивление, смешанное с любопытством.       Толя, не говоря ни слова, вытянул руку под партой и аккуратно сунул скомканную записку в карман джинсов Димы. Прикосновение было мимолетным, почти неуловимым, но он почувствовал, как пальцы его на секунду задержались на теплой ткани, ощущая через джинсы твердое бедро Димы. Он тут же отдернул руку, словно обжегся, и уставился в свою тетрадь, делая вид, что увлеченно записывает дату рождения Толстого.       Дима, не меняя позы, приподнял бровь. Он медленно, с ленцой, сунул руку в карман, нащупал там бумажку и, не глядя на нее, зажал в кулаке. Его лицо оставалось бесстрастным, но Толя заметил, как у него чуть заметно дернулся уголок губ — то ли усмешка, то ли напряжение. Дима сидел так минуту, другую, глядя в окно, и Толя уже начал думать, что он проигнорирует записку. Сердце его ухнуло вниз, и он почувствовал, как внутри разливается холодная пустота.       Но затем Дима медленно, не поворачивая головы, развернул бумажку под столом, пробежал глазами по строчкам и — Толя видел краем глаза — едва заметно усмехнулся. Он сжал записку в кулаке, а затем, так же медленно и незаметно, достал из кармана свою собственную ручку — черную, стертую до половины. Он наклонился над партой, делая вид, что что-то записывает в тетради, но его рука двигалась совсем не по той странице, на которой был написан конспект. Он писал быстро, размашисто, и через несколько секунд оторвал от тетради новый клочок бумаги. Затем, не глядя на Толю, он сунул записку обратно в карман, а сам снова уставился в окно, всем своим видом показывая полную отстраненность от происходящего.       Толя почувствовал, как внутри него закипает лихорадочное волнение. Он сидел, вцепившись в ручку, и ждал, когда же Дима передаст ему ответ. Прошла минута, другая, и Толя уже начал подозревать, что Дима просто издевается над ним — держит его в неведении специально, чтобы помучить. Но тут он почувствовал, как под партой чья-то рука коснулась его ноги. Он вздрогнул, чуть не вскрикнув, и обернулся. Дима, не поворачивая головы, сунул ему в ладонь сложенную вчетверо бумажку. Прикосновение было коротким, но горячим, и пальцы Димы на секунду задержались на его запястье, сжимая его с почти болезненной силой, а затем отпустили.       Толя вцепился в записку, сжал ее в кулаке и почувствовал, как бумага нагревается от его ладони. Он оглянулся — учительница все еще монотонно бубнила о Пьере Безухове, сосед слева рисовал уже третий корабль, соседка справа задумчиво жевала кончик ручки. Толя медленно, стараясь не шуметь, развернул бумажку под партой. Пальцы его дрожали, и он боялся, что порвет ее.       Он развернул клочок бумаги и увидел четкие, размашистые буквы, написанные твердым, уверенным почерком Димы:       "У меня дома. Сегодня. Мамы не будет до вечера. Приходи в пять."       Толя перечитал эти слова раз, второй, третий. Сердце его пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что он услышал глухой стук в висках. "У меня дома. Сегодня. Мамы не будет". Эти слова звучали в его голове, отдаваясь эхом, заполняя всю его суть. Он поднял глаза на Диму, но тот смотрел в окно, и лицо его было непроницаемым, словно он не только что назначил встречу в своем доме, где они могли бы остаться вдвоем без свидетелей.       Толя сжал записку в кулаке, чувствуя, как бумага мнется, превращаясь в маленький, влажный от пота комок. Он спрятал его в карман своей школьной рубашки, рядом с сердцем, и почувствовал, как этот кусочек бумаги прожигает ткань, оставляя на коже невидимый след. В груди его росло что-то огромное, почти невыносимое — смесь страха, предвкушения и дикой, всепоглощающей надежды.       Он снова взял ручку, но писать больше не мог — буквы расплывались перед глазами, и он видел только Димкино лицо, его темные глаза, его припухшие губы, и слышал его хриплый шепот:"«У меня дома. Сегодня". Он смотрел на часы, висящие над доской, и считал минуты до конца урока. До пяти оставалось еще три часа, но они казались ему вечностью — томительной, сладкой, наполненной предвкушением.       Учительница объявила перемену, и класс взорвался шумом. Толя, не глядя на Диму, поднялся из-за парты, чувствуя, как его ноги трясутся. Он вышел в коридор, прижимая руку к карману, где лежала записка, и сердце его билось в унисон с каждым шагом. Он знал — сегодня все изменится. Сегодня они будут вдвоем. Сегодня он, наконец, сможет сказать ему все, что накопилось за эти дни, и не будет больше никаких преград. Только они двое — в доме, где нет никого, кроме них.       Он прошел мимо столовой, мимо стенда, мимо кабинета завуча, и на его губах застыла робкая, почти счастливая улыбка. Он знал, что Дима смотрит ему вслед — он чувствовал этот взгляд на своей спине, тяжелый, прожигающий. И это знание согревало его лучше любого солнца.

***

      Ровно пять часов. Толя стоял у двери Димкиного дома, сжимая в кармане ключи, которые Дима сунул ему еще утром, когда они выходили из школы. Металл нагрелся от тепла его ладони, и Толя чувствовал, как зубцы ключа впиваются в кожу через тонкую ткань джинсов. Он поднял руку, чтобы позвонить, но передумал — Дима сказал, что ключи у него, значит, он может просто войти. Это было странное, почти интимное доверие: иметь ключи от дома человека, который еще вчера выставил его за дверь с ледяным лицом.       Он вставил ключ в замок, и механизм щелкнул с тихим, уверенным звуком. Дверь отворилась бесшумно, пропуская его внутрь. Прихожая встретила его полумраком — шторы на окне были задернуты, и только тонкая полоска света пробивалась сквозь щель, освещая пол и вешалку с Димкиной курткой. Пахло здесь домом — деревом, старым ковром, и едва уловимым запахом чего-то сладкого, возможно, ванили. Толя закрыл за собой дверь, щелкнул замком и на секунду замер, прислушиваясь к тишине. Где-то в глубине квартиры слышались приглушенные звуки — музыка, доносящаяся из наушников, и негромкий, едва различимый ритмичный стук, словно кто-то отбивал такт пальцами по столу.       Он сделал шаг вперед, снимая на ходу кроссовки, и тут же почувствовал, как что-то мягкое, пушистое и теплое ткнулось в его лодыжку. Толя вздрогнул от неожиданности и опустил глаза. На него смотрел Димкин кот — большой, рыжий, с лохматой шерстью и зелеными, чуть раскосыми глазами. Кот терся о его ноги, издавая низкое, урчащее мурлыканье, и Толя почувствовал, как это прикосновение разгоняет его напряжение. Он улыбнулся, наклонился и провел ладонью по пушистой спине кота, чувствуя, как шерсть щекочет пальцы.       — Привет, — прошептал он коту, и голос его прозвучал хрипло, неуверенно. — Ты, наверное, ждал кого-то, да? Хочешь есть?       Кот в ответ громко мяукнул, словно подтверждая его догадку, и Толя почувствовал, как внутри него разливается вина. Он вспомнил, что у Димы, скорее всего, нет корма, или он забыл его купить, или он просто не думал о том, что кот голоден. Толя снова провел рукой по спине кота, почесывая его за ухом, и что-то шепнул ему на ухо — извинение за то, что он не принес ему ничего вкусного, за то, что он вообще здесь, в этом доме, по другому поводу.       — Прости, малыш, — пробормотал он, чувствуя, как кот тычется носом в его ладонь. — Я в следующий раз принесу тебе что-нибудь. Рыбу, или паштет, или...       Он не договорил, потому что из комнаты Димы донесся звук — короткий, резкий смешок, который тут же сменился тишиной. Толя выпрямился, стряхивая с себя кошачьи волоски, и двинулся по коридору к знакомой двери. Сердце его билось где-то в горле, заглушая шаги. Он толкнул дверь — она была приоткрыта — и вошел внутрь.       Комната Димы выглядела так же, как и вчера: темно-синее покрывало на кровати было смято, на столе валялись тетради и пустая кружка, за окном серел сумеречный свет, разгоняемый уличными фонарями, которые начали зажигаться за стеклом. Но сейчас в этой комнате было что-то другое — воздух казался гуще, тяжелее, и пахло здесь... жвачкой. Мятной, свежей, резкой — Димка всегда жевал ее, когда нервничал или когда ему нужно было чем-то занять рот.       Сам Дима сидел на кровати, откинувшись на спинку, и его ноги, обутые в черные носки, были вытянуты на покрывале. Он был в наушниках — больших, черных, закрывающих пол-лица, — и что-то увлеченно печатал на экране своего телефона, нахмурив брови и слегка прикусив язык от усердия. Его челюсть двигалась ритмично, пережевывая жвачку, и время от времени он цокал языком, словно что-то его не устраивало в написанном. Он не заметил, как Толя вошел — или сделал вид, что не заметил. Его пальцы бегали по экрану с невероятной скоростью, и он даже не поднял глаз, когда скрипнула дверь.       Толя замер на пороге, глядя на Диму. В этом зрелище — в его сосредоточенном лице, в наушниках, закрывающих уши, в жвачке, которую он перекатывал из одной щеки в другую, — было что-то до боли родное и одновременно невероятно далекое. Толя чувствовал, как его пальцы начинают дрожать, и он сжал их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. Он переступил порог, и половица под его ногой жалобно скрипнула.       Дима, наконец, поднял голову. На секунду его взгляд стал рассеянным, словно он не сразу узнал Толю, а затем в его глазах мелькнула искра узнавания, смешанная с чем-то насмешливым. Он не убрал наушники, только приподнял одну бровь, глядя на Толю поверх экрана телефона. Жвачка снова перекатилась из одной щеки в другую.       — О, явился, — сказал он, и голос его прозвучал приглушенно, словно из-за толстого слоя ваты — наушники все еще были на нем. — Дверь не закрыл? Кот опять убежит на лестницу, я его потом искать заебусь.       Он произнес это ровным, почти будничным тоном, словно они виделись каждую минуту, словно вчерашнего вечера не было, словно Толя не стоял сейчас перед ним, сжимая в кармане ключи и дрожа от волнения. Он снова уткнулся в телефон, печатая что-то длинное, и только краем глаза, украдкой, наблюдал за Толей. Жвачка хрустнула у него на зубах, и Дима снова цокнул языком.       Толя стоял у двери, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжелым, почти осязаемым. Он смотрел, как Димка пережевывает жвачку, как его пальцы скользят по экрану, и думал о том, что надо было принести коту корм. Надо было подумать об этом раньше. Надо было купить хотя бы маленький пакетик влажного корма, чтобы загладить свою вину перед рыжим нахалом, который все еще терся о его ноги в коридоре.       Парень сделал шаг к кровати и тихо, почти шепотом, сказал:       — Дима... я пришел.       Дима усмехнулся — криво, одними уголками губ, и в этой усмешке мелькнуло что-то теплое, почти родное, что заставило сердце Толи пропустить удар.       — Я вижу, что пришел, — сказал он, и голос его звучал уже не приглушенно, а отчетливо, потому что он стянул наушники и небрежно бросил их на тумбочку вместе с телефоном. Телефон звякнул о деревянную поверхность, наушники упали рядом, спутавшись в черный клубок проводов. Дима не обратил на это внимания. Он выпрямился на кровати, откинул со лба упавшую прядь темных волос и похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой.       — Иди сюда, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как приглашение. Мягкое, почти невесомое, но в нем чувствовалась та же уверенность, что и вчера, когда он тянул Толю за руку в туалетную кабинку.       Толя почувствовал, как его ноги сами собой несут его к кровати. Он опустился на край покрывала, чувствуя, как пружины матраса слегка прогнулись под его весом, и как от этого движения Дима качнулся ближе к нему. Толя сидел, выпрямив спину, сжимая руки на коленях, и чувствовал себя неловким, неуклюжим, словно впервые оказался в этой комнате. Дима, напротив, сидел ровно, но с ленцой, откинувшись чуть назад и опираясь на вытянутые руки. Он смотрел на Толю с прищуром, изучая его лицо — нахмуренные брови, сжатые губы, напряженные плечи.       — Ну и чего ты такой? — спросил Дима, и в голосе его не было насмешки — только искреннее, почти детское любопытство. Он склонил голову набок, глядя на Толю снизу вверх. — Сидишь, как на иголках. Я тебя не укушу, если ты не хочешь.       Он помолчал, и его взгляд стал мягче, почти задумчивым. Он смотрел на Толю так, словно видел его впервые, и в этом взгляде было что-то, от чего у Толи сжалось сердце.       — Слушай, — сказал Дима, и голос его стал тише, серьезнее. — Я тут подумал... я, наверное, всё не пойму, почему ты меня все равно любишь. Даже после того, как я тебя выгнал. Даже после того, как я...       Он не договорил, махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи, и его губы растянулись в кривой, немного смущенной улыбке. Толя почувствовал, как внутри него что-то переворачивается — смесь удивления, боли и нежности, которая разливалась по груди теплой волной. Он хотел спросить, что Дима имеет в виду, но слова застряли у него в горле, и он просто смотрел на Диму, на его темные глаза, на его чуть припухшие губы, на линию скул, которая так остро вырисовывалась в сумеречном свете.       — Дим, — выдохнул он, наконец, и голос его дрогнул. — Мы должны обсудить вчерашнее. Я не могу просто... Я должен понять, что тогда произошло. Почему ты так...       Он хотел сказать "зло", "больно", "холодно", но Дима не дал ему договорить. Дима наклонился вперед, сокращая расстояние между ними, и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица Толи. Смирнов смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде горел тот самый огонь, который Толя видел вчера, в кабинке, — дикий, голодный, не терпящий возражений.       — Толь, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти мурлыкающим. — Давай без этого. Мне больше нравится потрахаться сейчас, а потом уже, если ты так хочешь, мы все обсудим.       Он подался еще ближе, и его дыхание коснулось губ Толи, горячее, мятное от жвачки, которую он все еще жевал. Он не поцеловал его, только замер, глядя в глаза, и в этом ожидании было больше страсти, чем в любом поцелуе.       — Секс после ссоры — он слаще, — прошептал Дима, и его голос вибрировал, касаясь губ Толи почти физически. — Ты не знаешь? Я знаю. Поверь мне, это всегда так. После того, как мы друг друга извели, это кажется... острее. Сильнее.       Толя сглотнул, чувствуя, как его горло пересохло, как сердце колотится где-то в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Он смотрел в глаза Димы, и в них он видел отражение своего собственного лица — испуганного, взволнованного, но жаждущего. Он не мог вымолвить ни слова, но его губы сами собой приоткрылись, впуская в себя дыхание Димы.       — Откуда ты знаешь? — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Откуда ты знаешь, что секс после ссоры слаще? Ты... у тебя был кто-то? До меня?       В его голосе прозвучала ревность, острая, почти болезненная, и он сам испугался этого тона. Он смотрел на Диму, боясь услышать ответ, боясь, что этот ответ разобьет его вдребезги.       Дима усмехнулся, но усмешка его была не злой, а скорее... понимающей. Он чуть отстранился, посмотрел на Толю с прищуром, и его пальцы легли на щеку Толи, проводя по скуле вниз, к подбородку. Прикосновение было легким, почти невесомым, но от него по всему телу Толи пробежал электрический разряд.       — Ты у меня истеричка, — сказал Дима, и его голос был мягким, почти ласковым, но в нем звучала насмешка. Он наклонился к лицу Толи, и его губы почти касались его губ, когда он прошептал: — Ты постоянно находишь причину для всего этого дерьма. Постоянно. Я уже не знаю, как тебе объяснить. Но я просто... я хочу тебя. Здесь и сейчас. А все остальное — потом. Хорошо?       Он произнес это, и его дыхание коснулось губ Толи, смешиваясь с его собственным. Жвачка все еще была у него во рту — он перекатил ее на другую щеку, и Толя видел, как двигаются его челюсти, как он слегка прикусывает губу, глядя на него. В этом жесте было что-то бесконечно родное — эта привычка жевать, когда он волнуется, эта манера смотреть исподлобья, словно он проверяет, выдержишь ли ты его взгляд.       Толя закрыл глаза, чувствуя, как внутри него тает последнее сопротивление. Он знал, что они должны поговорить, знал, что вчерашнее не должно остаться без ответа, знал, что ему нужно понять, почему Дима был таким холодным, почему он выгнал его. Но сейчас, когда Дима был так близко, когда его дыхание касалось его губ, когда его пальцы все еще лежали на его щеке, все эти вопросы казались ему бесконечно далекими, неважными.       — Хорошо, — прошептал он, открывая глаза, и посмотрел на Диму снизу вверх. — Хорошо, Дим. Сейчас. А потом мы...       — Потом, — перебил его Дима, и в его голосе снова прозвучала улыбка. — Потом поговорим, обещаю.       Он убрал руку с щеки Толи и выпрямился, откидываясь на кровати. Он снова похлопал по покрывалу рядом с собой, и Толя, повинуясь этому жесту, сдвинулся ближе, чувствуя, как его тело прижимается к теплому боку Димы. Дима снял с себя футболку одним движением — быстро, ловко, — и Толя увидел его кожу, смуглую, гладкую, с выступающими ключицами. Он смотрел на Диму, и в груди его разливалось тепло — то самое тепло, которое он чувствовал только рядом с ним.       — Ну что, — сказал Дима, и его улыбка стала шире. — Теперь ты мой. Делай, что хочешь. Я не буду тебя останавливать.       Он взял руку Толи и положил ее себе на грудь, поверх сердца, и Толя почувствовал, как оно бьется под его ладонью — ровно, сильно, в такт его собственному.       Толя наклонился вперед, чувствуя, как его тело движется словно само по себе, подчиняясь какому-то древнему, первобытному инстинкту. Его губы коснулись губ Димы — мягко, почти робко, словно он пробовал его на вкус впервые. Но это длилось всего секунду, потому что Дима тут же ответил, углубляя поцелуй, притягивая Толю за затылок, вплетая пальцы в его волосы. Поцелуй был жадным, влажным, полным того самого голода, который они оба сдерживали так долго.       Дима оторвался от его губ на мгновение, и его дыхание обожгло лицо Толи горячей волной. Он смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде горел тот самый опасный огонь, от которого у Толи подкашивались колени, даже когда он сидел.       — Ты ведь понимаешь, — прошептал Дима, и голос его был низким, хриплым, почти звериным, — что я отъебу тебя так сильно, что твой зад болеть будет? Понимаешь, да?       Слова упали между ними, тяжелые, как камни, и Толя почувствовал, как от них по всему его телу пробегает дрожь — смесь страха, предвкушения и дикого, всепоглощающего возбуждения. Он смотрел в глаза Димы, видел там отражение своей собственной одержимости, и кивнул. Кивнул, не раздумывая, не сомневаясь, потому что в этом кивке было все — и согласие, и доверие, и бесконечная, почти болезненная любовь.       — Да, — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Я понимаю.       Он не стал ждать ответа. Он поднял руки к вороту своей куртки — той самой, джинсовой, которую Дима вчера швырнул ему в лицо, — и, не сводя глаз с Димы, начал расстегивать пуговицы. Его пальцы дрожали, и он никак не мог попасть в петлю, но это было даже лучше — это напряжение, эта неловкость делали момент еще более настоящим, еще более острым. Он снял куртку, стянул ее с плеч, и она упала на пол рядом с кроватью, оставшись лежать там, где упала.       Толя остался в одной тонкой футболке, которая обтягивала его плечи и грудь, и он чувствовал, как под тканью бешено колотится сердце. Он смотрел на Диму, который все еще сидел перед ним, обнаженный по пояс, и его глаза скользили по телу Толи, изучая каждый изгиб, каждую линию. Дима облизнул губы, и Толя увидел, как его кадык дернулся, когда он сглотнул.       — Иди сюда, — сказал Дима, и в его голосе звучала та же хриплая, бархатистая интонация, что и минуту назад. Он похлопал по кровати рядом с собой, и Толя, не раздумывая, сдвинулся ближе, чувствуя, как матрас прогибается под его весом. Дима взял его за подбородок, приподнял его лицо, заставляя смотреть на себя, и на его губах застыла кривая, собственническая усмешка.       — Я тебя предупредил, — прошептал он, и его дыхание снова коснулось губ Толи. — Теперь поздно отступать.       Он поцеловал его снова — жестко, требовательно, впуская в этот поцелуй всю свою страсть, всю свою злость, все то, что он сдерживал вчера, когда стоял у окна и смотрел на уходящего Толю. Толя ответил, вцепившись пальцами в его плечи, оставляя на коже красные следы, и чувствуя, как его тело начинает гореть огнем.       Он знал, что Дима не шутил. Знал, что после этого вечера он будет чувствовать каждое движение, каждое прикосновение, каждое слово, сказанное шепотом в темноте. И это знание делало все происходящее еще более острым, еще более невыносимо сладким.       Дима не стал ждать. Его пальцы, уверенные и нетерпеливые, скользнули к ремню Толи, дернули за пряжку, и металл звякнул, отдаваясь тихим эхом в тишине комнаты. Толя почувствовал, как его дыхание перехватило, когда Дима ловко расстегнул пуговицу и потянул молнию вниз. Звук расходящейся ткани показался ему оглушительным, громче, чем стук его собственного сердца, которое колотилось где-то в горле.       Дима приподнялся на коленях, и его вес на мгновение перестал давить на бедра Толи, но это длилось всего секунду. Он ухватился за пояс джинсов Толи и одним резким, уверенным движением стянул их вниз, оголяя его ноги. Ткань скользнула по коже, оставляя за собой дорожку мурашек, и Толя почувствовал, как холодный воздух коснулся его разгоряченных бедер. Джинсы застряли где-то на уровне колен, и Дима, не церемонясь, сдернул их до конца, отбрасывая в сторону. Они упали на пол беззвучно, присоединяясь к куртке и Димкиной футболке.       Толя лежал перед ним в одних трусах — тонких, черных, которые не скрывали того, как сильно он возбужден. Ткань натянулась спереди, и Дима видел это, его взгляд скользнул по телу Толи, задерживаясь на этой выпуклости, и на его губах расцвела та самая медленная, опасная усмешка. Толя чувствовал себя обнаженным, уязвимым, и в то же время — невероятно желанным. Он смотрел, как Дима рассматривает его, и в его глазах горел тот самый огонь, от которого у Толи подкашивались колени, даже когда он лежал.       Дима не торопился. Он провел ладонью по внутренней стороне бедра Толи — медленно, почти лениво, от колена вверх, к паху, и Толя вздрогнул, выгибаясь навстречу этому прикосновению. Пальцы Димы остановились на резинке его трусов, слегка дергая за нее, дразня, не переходя к главному. Он смотрел на Толю, на его закрытые глаза, на его приоткрытые губы, из которых вырывалось прерывистое дыхание.       — Так красиво, — прошептал Дима, и голос его был низким, хриплым, почти восхищенным. — Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь.       Он наклонился и поцеловал Толю в живот — прямо над резинкой трусов, оставляя влажный, горячий след. Толя дернулся, вцепляясь пальцами в покрывало, и из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. Он чувствовал, как губы Димы скользят по его коже, как его язык оставляет огненные дорожки на животе, как он спускается все ниже, к краю трусов, дразня, заставляя Толю извиваться под ним.       — Дим... — прошептал Толя, и голос его дрожал. — Пожалуйста...       — Пожалуйста — что? — спросил Дима, отрываясь от его кожи, и его дыхание коснулось чувствительного места под пупком. — Скажи, что ты хочешь.       Толя открыл глаза и посмотрел на Диму сверху вниз. Он видел, как его глаза блестят в полумраке, как его губы приоткрыты, как он ждет его слов. И он понял, что не может больше сдерживаться.       — Я хочу тебя, — выдохнул он, и голос его был хриплым, почти умоляющим. — Я хочу, чтобы ты взял меня. Прямо сейчас. Пожалуйста.       Дима усмехнулся, и в этой усмешке было что-то торжествующее, почти звериное. Он медленно, с ленцой, взялся за резинку трусов Толи и потянул их вниз, освобождая его — полностью, окончательно. Толя почувствовал, как холодный воздух коснулся его возбужденной плоти, и выгнулся навстречу, не в силах сдержать стон.       — Хорошо, — прошептал Дима, и его голос был низким, вибрирующим. — Тогда держись. Будет больно. Но обещаю — тебе понравится.