Malaya

Работа съедает. Она высасывает из меня силы по капле, оставляя только пустоту и усталость, которую не залить кофе. Я хоть и не тружусь на заводе, не строю здания и, уж на крайняк, не работаю грузчиком, но мне уже просто надоело сидеть дома за ноутбуком и рисовать эти постоянные эскизы для нового мерча очередного блогера или музыканта. Глаза уже не видят этих линий, руки помнят движения на автомате, а голова идёт кругом от дедлайнов. Несомненно, я люблю свою работу и стала тем, кем всегда мечтала, но мне мало этого для жизни. Я хочу дышать, а не просто существовать между тремя мониторами. У меня не много друзей, но есть родная компания, люди в которой всегда смогут поддержать, выслушать, в нужный момент посмеяться над абсурдом. «Универсальные придурки» — я их так называю. И это звание они носят с гордостью, потому что, по сути, мы все такие — немного не от мира сего, но чертовски родные. У всех них тоже работа, которая не дает нам часто встречаться вместе — в последний раз посиделки проходили в доме у Арины, моей любимой подруги, и Давида, её мужа. И то некоторые члены компании были с нами дистанционно, по видеозвонку. Так и живём — то в экранах, то в переписках. И вот, в очередной вечер субботы, я отвлекаюсь на телефон от вечной работы, потому что уведомления не унимались. Давид, как наш почетный инициатор, всем предлагал встретиться через два часа в кафешке неподалеку от центра города. В целом, все были согласны, одна только я игнорила сообщения, но, прошу заметить, по причине, вообще-то. Глаза просто отказывались смотреть в ещё один экран. «Крис, ты с нами?» — пришло заключительное сообщение от Арины уже мне в личку. С подругой мы тоже давно не виделись. Около двух месяцев назад, после их с Давидом тура, поэтому мне не терпелось поделиться слухами и посплетничать с Булановой. Она всегда умела слушать так, как никто другой — не перебивая и не осуждая. Взвесив все «за» и «против», я решила — почему бы и нет? Положительно ответила Арине в личных сообщениях, а в группе поставила лишь реакцию — ребята всё равно поймут. А внутри прям рассвело от ощущения хотя бы минутной свободы. Все детство ждешь взрослой жизни, а становишься старше — хочешь вернуться хотя бы на мгновение в этот момент независимости. В этот момент, когда ты не обязан никому ничего, кроме себя. Через десять минут позвонил Федя. Обязался забрать меня ровно в девять часов и ни минутой раньше или позже. Поверила, он у нас пунктуальный. А сама стала собираться — отдых не ждет, он у нас и так редкий! Образ мой состоял из самых обычных вещей — черная скимс футболка, черные рваные на коленках скини джинсы с ремнем со стразами и на ногах любимые конверсы. Не знаю, как-то с ними спокойнее, роднее. Будто я всё ещё та девчонка, которая не боялась быть собой. Минимум макияжа — скрыть синяки под глазами и дать им выражение и свежесть лицу, накрасив ресницы. Всё равно все свои, мне не перед кем красоваться, они меня и не в таком виде лицезрели. Хотя, если честно, я и не умею краситься по-настоящему — эта наука прошла мимо меня. Мои распущенные черные волосы слегка пошли волнами — вчера так лень было сушить, что легла спать прямо с мокрой головой. Получился домашний, но, в целом, презентабельный имидж. Какая разница, в чем пить пиво и перебивать вкус гренками? Перед выходом написала Эдику, что собираюсь встретиться с друзьями, отдохнуть. Но, конечно, он мне не ответил. Он никогда не отвечает сразу. Как будто специально держит паузу, чтобы я поняла: его время дороже моего. Мой парень, Эдик Тихомиров, тот самый маменькин сыночек, который до свадьбы максимум чмокает в губы. Получить от него настоящий, взрослый поцелуй, это как найти тот самый редкий рецепт крабсбургера. Он всего на пару лет старше, но ведет себя так, словно он отец самого Эйнштейна или Ньютона. Иногда мне кажется, что он разговаривает со мной свысока, как с неразумным ребенком. Эдик учится на профессора физики, поэтому вечерами зависает на различных конференциях, практиках и лекциях. Порой ведет уроки в университетах. Мне иногда даже кажется, что он выбрал меня только ради того, чтобы казаться умнее на моем фоне. Впрочем, я его выбрала только от безысходности и из-за желания мамы. Она всю жизнь хотела, чтобы я была с Эдиком, и мой бывший парень ее совсем не устраивал. Я до последнего момента не обращала на это внимание, но, когда мы расстались, я пересмотрела, так скажем, приоритеты. Или мне просто было не по себе одной. В общем, не хочу об этом вспоминать… Но иногда думаю, что это был самый трусливый поступок в моей жизни. Девять часов стукнуло на часах. Я выключила свет, вышла, закрыла квартиру и отправилась на улицу. Федя уже должен ждать меня во дворе, а я не хотела его задерживать. Думаю, ему тоже не терпелось увидеться со всей компанией. Всё-таки мы все скучаем по тем временам, когда могли собираться без повода и планов. На улице свежо, по-летнему мягко. Конец июня в Питере — вечная лотерея. Сегодня выпало солнце, и город сошёл с ума: люди сидели на ступеньках, пили кофе в летних кафе, щурились и улыбались. Воздух был наполнен радостью, запахом шаурмы и сухой пылью от асфальта. Каждый был занят своим счастьем, которое я почему-то не могла разделить. Но я не люблю солнце. Оно слишком честное — высвечивает морщины, ссадины, чужое счастье, которого у тебя нет. Оно не щадит никого, не оставляет места для иллюзий. Мне по душе темнота. Когда фонари зажигаются постепенно, тени удлиняются, и можно идти по улице, не улыбаясь в ответ на чужую радость. Можно просто смотреть перед собой и не притворяться. Такая у меня стихия. Бурная. Никогда не знаю, что выкину в следующую секунду. Я люблю этот переход — когда день уже умер, а ночь ещё не родилась. Небо становится густо-синим, почти чёрным, но на горизонте ещё тлеет оранжевая полоса. Ветер становится прохладнее, пахнет рекой и сыростью. Где-то играет гитара — плохо, но искренне. Где-то смеются люди. Где-то звенит посуда в открытом окне. Все эти звуки — чужие, но они заполняют тишину, которую я так боюсь. Тишину, в которой слишком громко звучат мысли о том, что я пытаюсь забыть. Поблизости я увидела машину Феди. Он оглядывался — кажется, искал меня. Спереди, рядом с ним, сидел еще один человек. Он зачем-то повернулся к заднему сидению, поэтому его лицо я не распознала, но телосложение показалось до боли знакомым. Слишком знакомым, чтобы это было простым совпадением. Игнатьев всё-таки заметил меня и помахал, головой указывая на задний ряд сидений автомобиля. Я кивнула ему и перевела взгляд на пассажира. Он повернул голову, и я узнала это лицо. Узнала эти глаза из тысячи, даже в темноте. Узнала прическу, кривую улыбку, футболку, которую я когда-то подарила ему на день рождения. В тот момент мне показалось, что мир остановился, а потом снова пошёл — только в другую сторону. Руслан. Руслан Тушенцов. Мой бывший молодой человек, трехлетние отношения с которым у нас закончились на самой плохой ноте, какой только можно придумать. Но даже сейчас, увидев его, я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло — то ли злость, то ли что-то другое, чему я не хотела давать имя. Около полугода он был в туре с новым альбомом. Я его не слушала. Всеми силами пыталась забыть — с момента расставания прошло уже девять месяцев, хоть иногда и заходила в его телеграм-канал и смотрела видео с концертов — признаться честно, эта атмосфера объединения всегда заводила. Но в последнее время я даже это перестала делать. Пыталась выжечь его из себя. Но я совсем забыла, что несколько недель назад его тур подошел к концу и он вернулся обратно, в Питер. Поэтому ожидать его присутствие нужно было. Но, сука, почему Федя взял его с собой? Он же знает, какие между нами с Тушенцовым отношения. И я не думаю, что у Игнатьева деменция. Скорее всего, он просто надеялся, что мы сможем вести себя как взрослые люди. Напрасно. Я нехотя подошла к задней двери, с громким звуком открыла её, хотя хотелось бы потише — вдруг Руслан бы и не заметил моего присутствия, но он точно уже видел меня. И молчать не собирается — я его знаю. И знаю, что он только и ждёт, чтобы я сорвалась. Села, закрыла дверь и напряглась. Салон пропах его духами. Теми самыми, от которых у меня когда-то кружилась голова. Сука. Почему даже запах не хочет меня отпускать? — Привет, — послышалось слегка картавое приветствие от Руса. Я увидела через зеркало, что тот улыбается. Ну, конечно, его язвительное настроение всегда с ним, стоит только поджечь фитиль. Он как петарда — взрывается от любого прикосновения. — Привет, Крис, — следом поздоровался Федя. Он нервно стучал пальцами по рулю. На секунду развернулся — одарил меня улыбкой и по-доброму кивнул. В его репертуаре. Но парень, кажется, понимал, в какой обстановке ему придется провести ближайшие двадцать минут. По его глазам было видно, что он уже жалеет о своей идее. — Здарова, Федь, — я специально не поздоровалась с Русланом. Не для того, чтобы вывести его на эмоции, а наоборот — не стоит ему забивать мною голову. Пусть думает, что я давно переросла все это. Но план мой сработал совершенно в другую сторону. Кареглазый повернулся ко мне. — А со мной че не здороваешься? — в его голосе была слышна обида. Без яда, но с каплей ненависти. Хотя состояние всё еще было стабильным. За такое время я научилась распознавать его настроение. А вот свои чувства так и не умею контролировать, как и язык. Это всегда было моей слабостью. — Извини, я по-ослиному не умею, — выплюнула я в сторону и картинно уткнулась в телефон. Услышала, как тот усмехнулся. Лучше бы, блять, молчала. Но не могу. Характер не позволяет. Он всегда был моим проклятием. — Зато по-овечьи у тебя прекрасно получается. — он не унимается, и я чувствую, как закипаю. Как внутри закипает та самая ненависть, которую я так старательно прятала. Я нервно выдохнула. И почему мы такие упрямые? — Баран, — промямлила я тихо, но знала, что Тушенцов услышит. Так еще и запомнит, на это гарантия высока. Он любит запоминать всё, что можно использовать против меня. — Крыса, — он выдыхает это слово с таким удовольствием, будто это его личная победа. И всегда коверкает мое имя — будто в этом его талант. То крыса, то киса. Но, чаще всего, конечно, первый вариант. Он знает, как это бесит меня. И делает это специально. Потому что это единственный способ остаться в моей голове. — Успокойтесь оба! — Федя уже выезжал из моего двора, и мы ему мешали своей перепалкой. Да, жалко парня, но выяснять семейные отношения — наше всё, поэтому сам согласился повести двух упертых индивидов в одной машине. Он бросает на нас короткий взгляд в зеркало, и я вижу, как он закатывает глаза. Если бы машина могла говорить, она бы тоже взмолилась. — Если бы у кого-то манеры были, мы бы и не начинали, — послышалось с переднего сидения от Руслана. Он достал одноразку — от нервов захотелось покурить. — Хм, а мне кажется, что тебе раньше дерзкие нравились, — мой голос становится вкрадчивым, и я специально давлю на больное. На прошлое. Да простит меня Всевышний за это, но мне тоже плохо. Я каждый раз пытаюсь забыть, но, с другой стороны, как будто приросла к тому времени. — Дерзкие, но не ахуевшие в край. Ты путаешь понятия, — выдыхает он сквозь пар, прокашливаясь. В этот момент аж самой захотелось затянуться, но все никак нет времени дойти до магазина. Это меня тоже знатно разозлило. — Федь, че этот придурок вообще со мной в одной машине делает? — я поворачиваюсь к Игнатьеву и чуть ли не срываюсь на крик, да так, что сама пугаюсь своей злости. Я до последнего надеялась, что сдержусь, но Руслан меня довел. В этом, кажется, его призвание. — Такой же вопрос. У меня от нее уже мозги кипят, — и снова Тушенцов вставил свои три копейки. И снова усмехнулся. Всегда усмехается, когда ему удается загнать меня в угол. Играет в спокойствие, а, на самом деле, сейчас бы разбил пару тарелок и кому-нибудь ебало. — Я бы поспорила, что они у тебя вообще есть. Но зачем мне врать? — Так, блять, либо вы сейчас прекращаете свои разборки, либо оба пешком! — Федя бьет ладонью по рулю, от чего мы вдвоем аж подпрыгиваем. — Не хотите разговаривать нормально — сидите молчите! И мы оба замолкаем. Я смотрю в окно, сжимая челюсть, и чувствую, как пульс стучит в висках. Перегоняю только что сказанные и полученные в ответ слова. Руслан молчит, но я слышу его сопение и знаю — он ухмыляется. Он всегда ухмыляется, когда побеждает. А он побеждает всегда. Потому что я не могу смотреть на него без того, чтобы внутри что-то не сжималось. Потому что я до сих пор ненавижу его так сильно, что это похоже на любовь. И это самое страшное. Первым молчание прерывает Руслан, но он обращается не ко мне. Конечно, он не может просто сидеть и наслаждаться тишиной — ему нужно снова дёрнуть меня за ниточку, проверить, насколько сильно я ещё натянута. — Федос, с нами ещё моя поедет. Сделаешь остановку возле ЦУМа? — игра, казалось бы, окончена, но Тушенцов специально (я это точно знаю, точно, блять, чувствую) сделал акцент на слове «моя». Он выплюнул это слово с такой интонацией, будто хотел, чтобы оно врезалось в меня, как осколок. И я знаю, зачем он это делает. Он хочет, чтобы я представила её. Ту, которая теперь занимает место, которое когда-то было моим. Хочет, чтобы я сглотнула эту обиду и подавилась ею. Когда-нибудь он точно доведёт меня до того, что я выцарапаю ему глаза, но пока я просто словесно подначиваю, стараясь не показывать, как внутри всё сжимается от одной только мысли о его «моей». Игнатьев согласно кивнул и вернул своё внимание на дорогу. Я тяжело вздохнула и облокотилась лбом о стекло окна. Прохлада стекла немного успокаивает, но внутри всё ещё бурлит. Я закрываю глаза на секунду, пытаясь представить, что меня здесь нет. — М-да, вечер обещает быть ужасно скучным, — промямлила я еле слышно, с ноткой разочарования, возможно, и ревности. Но как же Тушенцов не услышит? Он, кажется, не слышит только тогда, когда я прошу его быть адекватным. Всё остальное время Руслан начеку — у него какой-то звериный слух на мои слова, даже самые тихие. — Не волнуйся, с нами же не твой ботаник, — он усмехается, и я слышу эту усмешку даже не видя его лица. — Кстати, как он тебя вообще отпустил? Вдруг ты там пить будешь… Тушенцов прекрасно знал, с кем я встречаюсь. Они даже пару раз виделись, когда я ещё была в отношениях с Русланом. Мы оба смеялись с Эдика, называя его «заучкой» и «маменькиным сыночком», а теперь я с ним встречаюсь. Если это можно вообще назвать отношениями — так, сожительство. Ирония судьбы, блять. Такая же ирония, что Тушенцов ну просто не мог не зацепить меня за это. Он же тогда, кажется, ночами спать не будет, если не напомнит мне о том, что я скатилась до человека, которого мы когда-то высмеивали! — А вот это уже тебя ебать не должно, — сказала я, как отрезала. Голос прозвучал холодно, резко, но я чувствую, как внутри всё дрожит от злости. — Да мне ж тебя жалко, наверное, ни шагу без него. — его голос становится вкрадчивым, почти участливым, но я знаю эту игру. Он делает вид, что ему не всё равно, а сам в этот момент наслаждается каждым моим словом. — Себя пожалей. Кудахтанье тяжёло, наверное, понимать? — я стараюсь говорить спокойно, но голос всё равно срывается на колкость. Я не могу сдержаться, когда он так нагло лезет в мою жизнь, в которой его уже нет и не должно быть. — Твоё же три года понимал, — отвечает он тихо, но в этой тишине слышно больше, чем в любом крике. Он снова напоминает мне о том, что было. О том, что мы были. И от этого становится так паршиво, что хочется выйти из машины и никогда не возвращаться. — Так, всё! — вдруг остановил очередной переполох Федя. Он выглядит так, будто его собственные нервы уже на пределе, ещё чуть-чуть, и он точно выйдет из машины. — Надоели вы мне. Сейчас быстро в магазин заедем, посидите хоть спокойно в машине пять минут. Он резко паркуется у обочины и выходит, хлопнув дверью так, что машина качнулась. Я смотрю ему вслед и чувствую, как внутри нарастает что-то странное — смесь злости, вины и желания просто закричать. Потому что он прав. Мы ведём себя как дети. И я знаю, что это не последняя наша перепалка. Мы никогда не умели останавливаться вовремя. И сейчас, когда мы сидим в машине вдвоём, я чувствую это напряжение — оно висит в воздухе, как грозовая туча. И я знаю, что он сейчас скажет что-то ещё. Он всегда говорит что-то ещё. — Ну че ты, малая, не обижайся, — здесь Руслан пробивает стену во мне. Ту самую, которую я строила все эти девять месяцев, словно платину, чтобы только не утонуть в этом ебаном море чувств. Я думала, что если буду держать её высокой и крепкой, то смогу забыть, как он пахнет, как он смотрит, как он произносит моё имя. Но одно это слово — «малая» — и вся конструкция идёт трещинами. Ненавидела так же сильно, как и любила. А теперь не понимаю, что вообще чувствую. И он хочет, видимо, узнать, раз катает меня на этих эмоциональных качелях. Он всегда умел находить ту единственную кнопку, которая включала меня на полную. — Не называй меня так, придурок, — я сразу даю ему отпор, как могу. Голос срывается, но я стараюсь держать его ровным, хотя внутри всё дрожит, как натянутая струна. «Малая» — это что-то за гранью. Он дал мне это прозвище еще около четырех лет назад, когда мы только познакомились. Во-первых, он выше, во-вторых, еще и старше на пять лет. Поэтому на первой же встрече он и посчитал меня «малой», что прижилось на долгие-долгие годы. Это слово стало нашим, интимным, тем, что принадлежало только нам. И теперь, когда я слышу его в свою сторону, сердце останавливается и, кажется, хочет выскочить наружу, потому что к горлу подступает ком. Я чувствую, как оно сжимается, как воздух перестаёт поступать в лёгкие, и я на секунду забываю, как дышать. А он как ясновидящий — знает, что именно это слово заставит меня вздрогнуть. — А раньше тебе нравилось. Особенно во время се… — я знаю, о чем Руслан хочет сказать. Снова задевает меня за «раньше». Все помнит, сука, с первого и до последнего дня. Каждое слово, каждый вздох, каждое прикосновение. Я уже еле сдерживаю тряску, хотя руки уже чешутся, и я начинаю заламывать себе пальцы, пытаясь отвлечься. Боль от хруста суставов хоть немного возвращает меня в реальность, заставляет концентрироваться на чём-то другом, а не на его голосе. Он не должен знать, что еще пару минут, и я буду готова задушить его. Или отдамся ему, там как пойдет. Но очень надеюсь, что до этого мы не доведем. Потому что если я снова сорвусь, я не прощу себя. — Тушенцов, завали ебало, — говорю я сквозь зубы, уже жалея, что не вызвала такси еще тогда, когда только увидела его в машине Феди. Слова пробиваются с трудом, я почти шиплю их, сжимая челюсть так сильно, что скулы начинают болеть. — Я же знаю, что ты ревнуешь, — его голос стал тише. И он сделал это специально, чтобы я потеряла бдительность. Он знает, что я реагирую на тишину и шёпот, на ту интимную интонацию, которая когда-то была только для нас. Мы оба пытаемся друг друга провести. Оба друг друга знаем с головы до ног. Нападаем, отбиваемся. Это, сука, нескончаемый круговорот. Мы как два боксёра, которые уже выдохлись, но всё равно продолжают бить, потому что не могут остановиться. — Честно, мне вообще всё равно. Ебитесь как хотите, хоть на капоте этой тачки, — я всеми силами стараюсь показать свой холод, пытаюсь, как минимум, создать это поле равнодушия вокруг себя. Отворачиваюсь к окну, смотрю на пробегающие огни, но вижу только его отражение в стекле. Он смотрит на меня, и я знаю это, чувствую кожей. — Мы так и не поговорили, как разошлись. — его голос становится серьёзным, без обычной усмешки. И это пугает меня больше, чем любые его подколы. Потому что я не готова. Я никогда не буду готова говорить об этом с ним. — Мне не о чем с тобой разговаривать. — я стараюсь звучать твёрдо, но голос предательски дрожит в конце. — Я всё давно поняла и приняла. У нас теперь разные интересы, параллельные истории, которые никогда не пересекутся. Я хочу, чтобы он поверил в это. Чтобы перестал пытаться пробить мою броню. — Какая ты, всё-таки, глупая. — он говорит это почти с сожалением, почти нежно. Я ненавижу, когда он так говорит. Потому что тогда мне хочется поверить ему. — Глупую любил. — я поднимаю глаза и встречаю его взгляд в зеркале. И на секунду мне кажется, что я вижу там боль. Но я отбрасываю эту мысль. — Потому что сам глупый был, — отвечает он и отворачивается. И в этой фразе слышится столько горечи, что я замолкаю, сглатывая ком в горле. Мы оба замолкаем. Потому что знаем: это правда. Мы были глупыми. И всё, что между нами было, — это была самая прекрасная и самая разрушительная глупость в нашей жизни. Федя вернулся буквально через минуту. Уже спокойный, отдохнувший от наших эмоциональных криков. Похоже, он просто выдохнул на улице и собрал нервы в кулак, пока мы тут молча пожирали друг друга глазами. Да и мы не собирались продолжать. На сегодня лимит, можно сказать, исчерпан. Оба устали, оба выдохлись, и даже если внутри ещё кипело, мы просто молчали, глядя каждый в своё окно. Я чувствовала, что ещё одно слово — и я взорвусь, и уже не важно, что это будет — крик или слёзы. Поэтому я просто молчала, считая про себя фонари за окном. Через пару минут мы остановились возле ЦУМа, как и просил Руслан. Около входа стояли какие-то две девчонки — обычные продажные красотки, которые взяли прототипы для своих образов с кукол Bratz. Полные руки пакетов — явно чей-то кошелёк сегодня серьёзно похудел, походка как по подиуму, будто они не по улице идут, а показывают себя на Неделе моды. Взгляд настоящей суки — наглый, оценивающий, ищущий, чей кошелёк потолще. Не вкус Тушенцова, но для статуса пойдёт — обычно все рэперы обзаводятся такими девчонками. Это какой-то негласный закон жанра: чем дешевле выглядит девушка, тем дороже она обходится. Одна из них пошла в сторону автомобиля, когда увидела Руслана на переднем сидении. Блондинка с волосами до поясницы, длинные тонкие загорелые ноги, накаченные губы и, по базе, наращенные ресницы, из-за которых даже не видно самих глаз. Она выглядела как картинка из глянцевого журнала, но дешёвая, пластиковая, бездушная. Мне не хотелось осуждать, но вид очень тупой. Глаза пустые, улыбка шаблонная — такая, какой её учат улыбаться перед камерой, а не перед живыми людьми. И я никак не могла понять — Руслану заняться нечем или она просто круто трахается? Другого объяснения я просто не находила. Он всегда говорил, что его бесит пустота в глазах. А тут — целый океан пустоты. Видимо, он решил искупаться. Он вышел к ней. Картинно поцеловал в губы, специально углубляя поцелуй у всех на глазах. Я видела, как его рука скользнула по её талии, как она прильнула к нему, как они оба играли на публику. Меня передёрнуло от этой сцены. Я просто откинулась на спинку заднего сидения и прикрыла глаза. Появилось четкое желание проснуться у себя, в своей родной квартирке, и понять, что всё это был сон. Просто кошмар, который я забуду на следующий день. Но веки не помогали — я всё равно слышала их голоса, её смех, его хриплый шёпот. А через секунду дверь открылась, и мне пришлось вернуться в реальность. В салон ворвался запах её духов — приторных, сладких, слишком громких. Таких же, как и она сама. — Всем привет! Меня зовут Алёна. Алёна Оболенская, — она улыбнулась той самой дежурной улыбкой, и я поняла, что этот вечер будет длинным. — Федя. Приятно познакомиться! — он обернулся, пожал ей руку, и я увидела, как он вежливо улыбнулся. У него всегда хорошо получалось быть милым с незнакомыми людьми. — Кристина, можно просто Крис, — я не стала пожимать руку, просто кивнула. Она не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Мне было всё равно. Я не хотела прикасаться к ней. Не хотела чувствовать её кожу. Не хотела притворяться, что мне интересно. Руслан уже общался с ней, как будто меня не существовало. Как будто я была просто частью интерьера. — Как день провела, малышка? — его голос был мягким, почти ласковым. Тем самым голосом, который когда-то будил меня по утрам. Сейчас он принадлежал ей. И это резало. — Вообще супер! Мы с Викой в кино сходили, я новую кофточку купила! — она сияла, как будто это было главное событие в её жизни. — Не думаешь, что кофточка за сорок тысяч — это немного дороговато? — Руслан говорил это с лёгкой усмешкой, но в голосе не было упрёка. Только усталость. Я знала этот тон — он уставал от неё, но пока терпел. — Зай, ну тебе жалко что ли? — Алена надула губы, как капризный ребёнок. — Нет, конечно. Просто это уже пятая за неделю. — он ответил слишком быстро. Слишком безразлично. Как будто говорил не с ней, а по расписанию. — Ну, твоя малышка должна же всегда выглядеть лучше всех! — Оболенская рассмеялась, и я услышала в этом смехе что-то искусственное. Слишком громко, слишком радостно для такой обычной фразы. Я не выдержала и спросила у Феди, просто чтобы отвлечься от всего этого спектакля: — Федь, сколько нам ещё ехать? — Минут пять, — ответил он, и я поняла, что переживу эти пять минут. А дальше — будет кафе, будут друзья, будет алкоголь. И я забуду, как он смотрел на неё. Или хотя бы сделаю вид, что забыла. Когда мы, наконец, прибыли на место нашей скорой встречи с компанией, Руслан и Алёна пошли чуть впереди. Он крепко держал её за руку, будто ребёнка, которого переводят через дорогу, хотя она уже взрослая девочка, способная передвигаться самостоятельно. Она что-то щебетала, смеялась, а он просто шёл, смотря прямо перед собой. Оболенская уже делала какие-то фотографии на фоне вывески ресторана, наверное, для Инстаграма. Ожидаемо. Она из тех, кто не может прожить и пяти минут без того, чтобы не засвидетельствовать своё существование для подписчиков. Закрыв машину, ко мне подбежал Федя. Он выглядел взволнованным, даже немного виноватым, как пёс, который случайно разбил вазу и теперь боится последствий. Он явно переживал, что его идея с поездкой могла обернуться для меня испорченным вечером. — Извини, что не сказал тебе, что Руслан тоже едет. Не думал, что вы все ещё собачитесь. И я не знал, что он к тому же возьмёт свою новую девушку, — в словах Игнатьева действительно было слышно раскаяние и стыд. Он говорил быстро, словно хотел выпалить всё сразу, пока я не успела взорваться. Мне бы хотелось позлиться, покричать, наругать парня, но тот кареглазый высосал из меня все силы на конфликт. Хоть за это ему спасибо. Я чувствовала себя выжатой, как лимон, и во мне не осталось энергии даже на то, чтобы обижаться на Федю. — Проехали. Меня больше интересует, как он это выбрал. Или чисто побесить меня? — я кивнула в сторону Алёны, которая как раз делала селфи с Русланом, прижимаясь к нему всем телом. — По нему видно, что он её не любит. А она на деньги повелась, всё просто. Ты не за это его любила, — Федя тоже на секунду вернулся в прошлое. Мы все тогда начали хорошо общаться, поэтому каждый из ребят был в курсе, как развивались наши отношения. Они видели нас в лучшие и в худшие моменты. И он знал, о чём говорит. — Важное уточнение, что «любиЛА». Ну и хорошо, что всё это закончилось, — я старалась говорить твёрдо, но внутри что-то кольнуло. — Ты точно его больше не любишь? — он посмотрел на меня с лёгкой улыбкой, в которой сквозило знание. — Точно, — прямо ответила я, но на мгновение даже засомневалась в своих словах. Тьфу, блять. Я сама себе не верила, когда произносила это. И ненавидела себя за эту слабость. Мы пошли в ресторан. Я перевела дыхание и постаралась отпустить эту ситуацию, позволить себе расслабиться и насладиться вечером. И как только мы переступили порог, я почувствовала, как напряжение начинает спадать. Внутри было уютно и тепло. Приглушённый золотистый свет струился из ламп под потолком, окутывая всё мягким сиянием. Деревянные столы, кожаные диваны, живой уголок с растениями в горшках — всё создавало ощущение спокойствия и защищённости, которое так контрастировало с тем хаосом, что творился внутри меня. Где-то тихо играла музыка — негромкая, с джазовыми нотками, она смешивалась с голосами посетителей и звоном посуды. Пахло свежим хлебом, зеленью и жареным мясом — запах домашний, почти родной. Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как плечи расслабляются. Здесь было хорошо. Здесь были свои. И не нужно было притворяться. За одним из столиков — выбрали самый большой, как всегда, чтобы вместить всю нашу шумную компанию, — сидела вся наша банда. Арина Dead Blonde, Давид GSPD, ребята из сао_студии, Коля Lida со своей женой и Коля ЮГ404. Кто-то уже пил, кто-то что-то оживлённо обсуждал, кто-то смеялся над чьей-то шуткой. Атмосфера была расслабленной, настоящей — такой, какой я так давно не чувствовала. Арина первая встала со своего места и побежала ко мне. Она выглядела прекрасно — светилась, как будто заряд энергии передавался от неё к окружающим. Мы обнялись, и в этом объятии я почувствовала всё то тепло, которого мне так не хватало. От неё пахло цветами и чем-то сладким — её фирменные духи, которые я помнила ещё с нашей первой встречи. Она сжала меня так крепко, будто боялась, что я снова исчезну на пару месяцев. — Крис! Ты жива! Я думала, тебя уже засосало в твоём ноутбуке! — она отстранилась и внимательно посмотрела на меня. В её глазах — любовь, беспокойство и радость. Мы очень давно не виделись и, кажется, сильно изменились за это время. Она выглядела более взрослой, более уверенной, но всё такой же родной. И в этот момент я поняла, что ради этих объятий стоило пережить все те перепалки в машине, все эти колкости и взгляды. Потому что здесь, среди этих людей, я была собой. И мне не нужно было ничего доказывать. После нашего с ней приветствия она отвела меня в туалет, якобы помыть руки, хотя ей уже очень хотелось обсудить пассию, с которой приехал Руслан. Я знала этот её взгляд — хитрый, заинтересованный, как у кота, который учуял что-то интересное. Она всегда так смотрит, когда хочет вытянуть из меня информацию, которую я пытаюсь спрятать. — Это новая девушка Руслана? — начала она, как только мы зашли в уборную. Я решила действительно помыть руки, раз уж мы подошли к раковинам. Холодная вода приятно обожгла кожу, возвращая меня в реальность. — Ага, — я была немногословна. Не знала, как ещё передать словами свой шок. Всё внутри переворачивалось от одной только мысли, что он теперь с кем-то другим, что он держит за руку не меня, что он целует не меня. Но Буланова меня прекрасно понимала. Она читала меня по лицу лучше, чем любую свою любимую книгу. — Ну и ну, потерял парнишка вкус… — рассуждала вслух Арина, разглядывая мой и свой силуэт в зеркале. Выражение лица её было такое, словно ей задали тяжелую задачку по математике. Она рассматривала Алёну в своём воображении, пытаясь понять, что же Тушенцов нашёл в этой кукле. — Вы ехали в одной машине? — Пришлось. Я не знала, что Федя заедет за мной с ним, — я выключила воду и посмотрела на своё отражение. Бледное, уставшее. Мне не хотелось больше вспоминать этот момент. Никогда. Поездка тяжело отразилась на мне, и теперь я хотела отдохнуть от постоянных криков и подъёбов бывшего, который всё хочет либо что-то доказать, либо узнать получше. Но никак не обсуждать это. Я вздохнула глубоко, пытаясь выдохнуть всё это напряжение. — Ты и меня извини. Я не сказала, что он с туром закончил. Всё хотела и в последний момент забыла, — Арина тоже раскаивалась. Она стояла рядом, смотрела на меня с беспокойством, и я видела, как она переживает. Она со мной всегда и знает обо всём: о нашей первой встрече с Русланом, когда он кинул меня в сугроб, а потом отогревал мои ладошки, редко касаясь их губами, пока дул; о нашем первом с ним поцелуе, произошедшем в парке, когда он вдруг захотел попробовать вкус мороженого, но с рожка — не то дело; о первом сексе в квартире Тушенцова — он тогда позвал меня посмотреть фильм, но не сказал, что включит порнушку на телевизоре; и, конечно, о моменте расставания. Мои слёзы, желания закончить жизнь, громкие маты, депрессивный период — всё это мы прошли вместе. Она держала меня за руку, когда я рыдала на кухне, она вытирала мои слёзы, когда я не могла остановиться, она слушала мои бесконечные монологи о том, как я его ненавижу и как люблю одновременно. Поэтому она действительно боится, что всё это повторится. Не хочет терять меня, старается быть аккуратной, но здесь оступилась. И я видела это в её глазах — страх, что я снова сорвусь, что он снова разобьёт меня. — Да ничего страшного, я бы и так и так поехала, потому что давно с вами не виделась, — я поспешила её успокоить. Не хочу, чтобы Тушенцов травмировал ещё и её. Готова принять все нападение на себя. Я взяла её за руку, сжала, показывая, что всё в порядке. Что я держусь. — Хотя да, ты права. Всё равно вы в одной тусовке, ваша встреча была неизбежна, — она улыбнулась, но я видела, что она всё ещё переживает. — Согласна. Надеюсь, этот вечер пройдёт не так душно, как я себе надумала, — я усмехнулась, а Арина мне в ответ. Девушка легко меня обняла, успокаивая. Не особый я любитель прикосновений, но она — особенная. Ей можно всё. Почти всё. Но такого статуса ещё никто не достигал. Кроме… Хватит, одёрнула я себя. Не сейчас. Я чувствовала, как её объятие согревает меня, как её руки на моей спине вытягивают всё напряжение, которое накопилось за этот вечер. И в этот момент я была благодарна ей просто за то, что она есть. За то, что она всегда рядом. За то, что даже когда я пытаюсь спрятаться за своей колючестью, она всё равно видит меня настоящую и не боится подойти ближе. Только ей я позволяла это. Мы вернулись с Ариной к столу, но свободных стульев уже не было — остался только один, на котором ранее сидела Буланова. Стул, который был предназначен мне, заняла Алёна. На неё никто не рассчитывал, поэтому и место для неё не готовили, но она, пока мы с подругой отходили, решила тихо его занять. Оказывается, ещё и хитрая. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение — она сделала это специально, понимая, что стульев не хватит, и вынуждая меня либо стоять, либо просить. Тонкий расчёт, ничего не скажешь. Блонди сидела рядом с Русланом и обнимала его, как в самых сопливых драмах. Она буквально обвила его шею руками и прильнула к нему, как будто боялась, что он исчезнет, если она ослабит хватку. Он поглаживал её по спине, но движения его были механическими, бездушными — как у робота, который выполняет программу. И иногда он смотрел на дверь, куда мы ушли с Ариной. Я заметила это краем глаза. Он ждал моего возвращения. И когда мы вернулись, парень резко, как специально, стал целовать её в щёку, брать за руку, свою вторую руку класть ей на ногу. Демонстративно, почти вызывающе. Я видела, как он бросил короткий взгляд в мою сторону, проверяя, смотрю ли я. А я старалась не смотреть. Честно — противно. Противно смотреть на этот спектакль, который он устраивает специально для меня. Противно видеть, как она тает от его прикосновений, не понимая, что она — лишь реквизит в его игре. — Ой, кажется, стульев больше не осталось, — очнулась вдруг спящая красавица по имени Алёна и сделала такой непричастный вид, будто только что заметила, что вокруг что-то происходит. Она захлопала ресницами, изображая удивление, но я видела, как она смотрит на меня с лёгкой усмешкой. Думает, что это мило, а на самом деле хотелось накинуться и расцарапать ей лицо. Ну, либо это у меня нервы ещё не успокоились. Я сжала кулаки под столом, пытаясь унять дрожь. — Извини, Крис, мы не рассчитывали на ещё одного человека, — сказал один из ребят в компании. Конечно, не рассчитывали, только вот внеплановая была неожиданная пассия Тушенцова. — Ничего страшного… — на выдохе сказала я, хотя во мне уже нарастало желание всех обматерить и послать куда подальше. Слова застревали в горле, я еле сдерживалась, чтобы не сорваться. Я не узнавала ни себя, ни своих друзей. Как будто все вокруг сошли с ума, а я одна пытаюсь сохранить остатки самообладания. — Слушай, Ален, так сядь на колени к Руслану, и Кристине как раз стул освободится, — предложил вдруг Ромадов. Ну ты, Коля, гений, блять. Я готова была его прибить за эту идею. Он, видимо, не понимал, что это была бы для меня настоящая пытка — наблюдать, как она усаживается к нему на колени, как он обнимает её, как она мурлычет от удовольствия. — Я не против...— прямо промурчала девушка, смотря на своего парня такими глазами, будто хочет его прямо здесь и сейчас. Её голос стал вязким, сладким, как сироп. Нет, не позволю. Мой язык не даёт мне это позволить, хотя разумом я понимала, что не стоит лезть мне в эту яму. Я не должна показывать, что это задевает меня. Но я не могу молчать. Я никогда не умела молчать, когда дело касалось его. — Нет, — резко отчеканила я, когда блондинка уже начала вставать с места. Голос прозвучал жёстко, почти агрессивно, и я увидела, как она на секунду замерла. — Пусть сидит. Я принесу себе стул. Я развернулась и пошла к соседнему столу, где стоял свободный стул. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, руки тряслись. Я чувствовала на себе его взгляд. Он смотрел на меня. Я знала это. И я не оборачивалась. Я взяла стул и вернулась к столу. Поставила его рядом с Ариной, подальше от них, и села. Не глядя на Руслана. Не глядя на Алёну. Просто смотрела вперёд, стараясь успокоить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, но я держала лицо. Я не позволю ему увидеть, как он меня достал. — Ты чего отказалась? — вдруг толкнула меня в плечо Арина, когда я уселась рядом. Она спокойно попивала вино и анализировала ситуацию. Обожаю, как она легко сдерживает самообладание. У неё всегда этот невозмутимый вид, будто она смотрит на мир через увеличительное стекло и видит все детали, которые остальным не видны. — Не хочу сидеть на стуле после неё, — ответила я и на секунду перевела взгляд в сторону сладкой парочки. Руслан всё так же поглаживал её по волосам и разговаривал с ребятами, как ни в чём не бывало. Его рука двигалась по её спине медленно, почти лениво, но я знала этот жест — он делал это механически, когда его мысли были далеко. Я отвела взгляд, когда он посмотрел на меня. Внутри всё неприятно сжалось в единый большой ком. Он снова видел меня насквозь, и это бесило больше всего. — А мне кажется, ты просто ревнуешь, — Арина меня читала. Возможно. Я ещё сама не понимала, до сих пор ли во мне играют чувства или это просто привычка. Та самая привычка, которая остаётся после трёх лет отношений, когда ты знаешь человека лучше, чем он сам себя знает. И когда видишь его с другой, внутри автоматически что-то переворачивается, даже если ты уже давно не хочешь быть с ним. — Нет. У меня есть парень, и с Русланом у нас давно всё кончено, — не хотела снова поднимать эту тему. За сегодняшний день он вынес мне мозги больше, чем за все три года наших отношений. Каждое его слово было как удар, и я чувствовала, как внутри нарастает усталость от этой бесконечной войны. — Поняла, молчу. Кстати, как там твой новый парень? Эдик, вроде? — Арина быстро перевела тему, цепляясь за мои слова. Но, блять, не в говно, так в партию. Если уж Тушенцова я обсуждать не хотела, так Тихомирова — тем более. Но Арина мало знала про него, поэтому я решила хоть немного ввести её в курс дела. Хотя внутри всё сжималось от одной мысли, что мне нужно рассказывать про человека, с которым я сама не понимаю, зачем продолжаю быть. — Он самый. Всё хорошо, четвёртый курс заканчивает, на профессора физики учится. Иногда, как сегодня, лекции в университете ведёт. — Ничего себе. А силу трения в кровати изучаете? — Буланова мне незаметно подмигнула, явно намекая на что-то. Но она ещё не знала, что слово «секс» для него звучит как запретное. «Тот, чьё имя нельзя называть», Гарри Поттер хренов. Я усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Упаси Господь. Ты что, секс только после свадьбы. И это он ещё простил мне, что я не девственница, — я тут же спустила её с небес на землю. У меня всегда из крайности в крайность — либо с повышенным либидо, либо блаженный. Либо Руслан, который хотел меня каждую секунду, либо Эдик, который боится до меня дотронуться. Идеальный баланс, блять. — Знаешь, я и не тороплюсь. Я заметила на лице Арины искреннее удивление. Её брови поползли вверх, и она на секунду замерла с бокалом у губ. Она, конечно, слышала по моим рассказам, что он даже боится целовать меня при людях, но думала, что я просто шучу. Или со временем он привыкнет. А я и не желала, чтобы привыкал. Не думаю, что у нас будет светлое будущее. Мы совсем разные и только зря тратим время друг на друга. Он ищет во мне картинку, которую можно показать маме, а я — просто способ не оставаться одной, когда вокруг всё рушится. — Интересно… Что-то на уровне тех самых стереотипов, что физматы не моются, — Арина покачала головой, но в её голосе слышалась лёгкая ирония. — Около того. Моется, конечно, но с головой явно что-то не так. Зато мама рада, — последняя фраза — единственное объяснение моим действиям. Я сказала это с такой горечью, что даже сама почувствовала, как внутри всё сжимается. Мама рада. А я? Я просто плыву по течению, потому что боюсь утонуть, если перестану грести. — Да, точно, ты говорила, что она никогда не любила Руслана. Мол, он плохо на тебя влияет, — это Буланова тоже знала. Не раз ей приходилось обсуждать это со мной, потому что каждый приезд в квартиру родителей начинался с одного и заканчивался тем же — бросай Тушенцова. До сих пор не понимаю, за что они его так не полюбили. Да, вспыльчивый, да, не такой правильный, но какого мне — агрессивной и нервной — ещё нужно было? Он хотя бы был живым. Он хотя бы чувствовал. А с Эдиком я чувствую, что превращаюсь в болото. — А оказалось, что это только она на меня плохо влияет. Вспомнила бы, как гоняла меня всё моё детство, — я горько усмехнулась. Мне хотелось выпить. Захотелось просто забыться, не думать о том, что я сижу здесь, рядом с ним, рядом с ней, и пытаюсь делать вид, что мне всё равно. — Тяжело, конечно, придётся, — Арина мягко сжала мою руку под столом. И я почувствовала, что она рядом. Что я не одна. Что если я упаду, она поймает меня. Около часа все смеялись, разговаривали, обсуждали рабочие дни и какие ситуации приключились с ними за всё то время, что компания не собиралась вместе. Атмосфера была тёплой, почти домашней — как в те времена, когда мы могли собираться без повода и планов, просто потому что хотелось быть друг с другом. Ромадов рассказал, как случайно удалил трек, который должен был выходить буквально через несколько часов. Его лицо в тот момент было таким паническим, что все покатывались со смеху, пока он заново переживал тот ужас. Благо, он сохранил файл, сам этого не зная, и спас релиз. Коля с облегчением выдохнул и поднял бокал за свою удачу. Федя объявил, что покупает новую квартиру. До этого момента он снимал небольшую студию, хоть и денег у него было предостаточно, но руки до покупки дошли только сейчас. Все порадовались за Игнатьева и уже ждали, когда друг позовёт компанию на новоселье. Я видела, как он сияет, рассказывая про планировку и вид из окна, и внутри меня разливалось тепло — он заслужил это. В общем, всё как в старые добрые. Не хватало только тупой музыки на фоне и карт, как в подпольных барах. И чтобы никто не смотрел на меня так, будто я — главный экспонат в музее чужих ошибок. — Ребят, у нас тут с Ариной идея одна появилась, — вдруг принял на себя всё внимание Давид. Все отложили бокалы, закуски и принялись внимать каждое слово друга. Он всегда умел собирать внимание вокруг себя — в этом был его талант. — Думаем снять большой дом на три дня, где-нибудь в лесу, на окраине. Все вместе там соберёмся, отдохнём, развеемся, как раз погода хорошая: лето на дворе. Все берём своих вторых половинок! На следующей неделе заезжаем. В принципе, все были согласны. Уже радовались, строили планы на выходные, обсуждали, чем займутся днём и вечером. Кто-то предлагал взять гитару, кто-то — настолки, кто-то — просто побольше алкоголя. Голоса смешивались в единый гул, и я слышала в нём предвкушение. Только я молчала. Не знаю, в моей голове одновременно роилось столько мыслей, что мне нужно было время. Я сжимала бокал и смотрела в одну точку, не участвуя в общем веселье. С одной стороны, целые три дня со своей любимой компанией. Мы так давно не собирались все вместе, что нам предстояло столько всего обсудить! Хотелось вспомнить все игры, выпить, повеселиться и просто расслабиться. И я знала, что с моими ребятами это будет незабываемо. Мы умели создавать магию из ничего — из смеха, из дурацких шуток, из ночных разговоров до рассвета. Но с другой — Руслан и его новая пассия. Три чертовых дня смотреть на эту нежную парочку. Смотреть и думать, что когда-то на её месте была я. Смотреть и с каждой секундой всё больше ненавидеть. Ненавидеть его за то, что он привёл её. Ненавидеть себя за то, что мне не всё равно. Ненавидеть её за то, что она даже не понимает, на чьё место претендует. — Крис, ты как? — из рассуждений меня вывел Давид. Все смотрели на меня и ждали моего решения — поеду с ними или останусь дома, продолжая загнивать за ноутбуком. Я почувствовала на себе десяток взглядов, и каждый из них давил. Руслан, кажется, пялился на меня страннее всех. Ему даже всё равно стало на эту свою Оболенскую. Его глаза сверлили меня, и я знала, что он ждёт моего ответа с особым интересом. Он хотел знать, соглашусь ли я мучиться рядом с ним. — Думаю, поеду, — почти утвердительно, но всё еще с некоторым сомнением, ответила я. Опустила глаза в пол, только бы побыть наедине с мыслями. Приехала к друзьям и сижу, уединяюсь. Как будто я снова пытаюсь спрятаться от всего мира, хотя я пришла сюда именно за тем, чтобы чувствовать себя частью чего-то. — Даже Эдика своего возьмёшь? — не знаю, кто это спросил, но голос был похож на Железнякова. С Колей я тоже когда-то обсуждала момент своих новых отношений. Он знал, что я не особо горжусь этим выбором. — Не думаю, что ему понравится такая тусовка, — я пожала плечами, стараясь звучать безразлично. На самом деле я просто не хотела брать его с собой. Не хотела видеть, как он будет сидеть в углу, поправлять очки и чувствовать себя чужим. Не хотела оправдываться за него перед друзьями. И не хотела, чтобы он видел, какой я становлюсь рядом с ними — живой, настоящей, той, которую он не знает. — Ну и правильно, не для ботаников такая компания, — прокомментировал мои слова Руслан. Конечно, с девушкой-группи он же имеет право на такие высказывания! Я услышала, как Тушенцов усмехнулся и откинулся на стул, мол: «Всё, моя задача выполнена. Можно строить из себя Тутанхамона». Его голос был таким самодовольным, что мне захотелось запулить в него чем-нибудь. — И не для шлюх тоже, — видимо, обида, смешанная с ревностью, заиграла во мне, как брага. И что-то перекрыло клапан, от чего эти слова вылетели, как стрела. Я даже не успела подумать, прежде чем произнести их. Но было уже поздно — они повисли в воздухе, острые и ядовитые. И, по всей видимости, попали точно в яблочко. Глаза устремились на меня, хоть и сказала я это довольно тихо. Или мне так показалось? Тишина стала почти осязаемой — она давила на уши, и я чувствовала, как все смотрят на меня, ожидая продолжения. — О чём ты? — спросил вдруг Деймур, зарезая молчание. Я видела, как Арина напряглась рядом, как Руслан нахмурился, как Алёна замерла, не понимая, что происходит. — Ни о чём. Ладно, я попробую уговорить его, — сказала я, но всё-таки мне даже не хотелось пробовать. Эдик и так давит мне на мозги, и эта компания будет точно не для него. Мы же не будем там разбирать молекулы на атомы. Я сказала это просто чтобы перевести тему, чтобы все забыли о моей вспышке. Спустя ещё полчаса мы начали расходиться по домам. На улице уже совсем стемнело — почти половина двенадцатого. Всем хотелось пораньше приехать домой и отдохнуть. Все обнимались, прощались, обещали созвониться завтра. Я стояла в стороне, чувствуя себя выжатой, как лимон. Договорились списаться ближе к поездке, кто точно поедет и сколько комнат понадобится, чтобы разместить всех. Всё равно перед отдыхом стоит ещё потрудиться, чтобы во время поездки не было никаких проблем. Я смотрела, как они обсуждают детали, и думала о том, что поездка эта станет для меня либо спасением, либо настоящим испытанием. И я не знала, к чему готовиться больше.