Кто прячется под маской? Тёмная сторона Человека-Паука.

Питер в школе в светло-коричневых брюках и синей рубашке, под которой чёрная футболка. Он не прячет голову под плечи, как обычно, как делает Паркер, выпрямился, но не как гордец и не как солдат, а как человек, которому уже не хочется прятаться. Гарри первым заметил неладное. Он всегда замечал — просто иногда делал вид, что нет. На этот раз не смог. Питер стоял у шкафчика, закрывая дверцу, и не горбился. Это было так неправильно, что Гарри замер на полшага, сбив дыхание. В плечах Питера исчезла та вечная, привычная складка — будто он сбросил невидимый рюкзак, который тащил с пятнадцати лет. Гарри открыл рот. Закрыл. Почесал затылок, делая вид, что просто задумался о чём-то своём. «Он выспался? — пронеслось в голове у Гарри. — Нет, высыпался он и раньше». Гвен подошла ближе. Не специально — просто ноги сами сделали шаг. Она смотрела на Питера и не верила своим глазам. Синяя рубашка. Чёрная футболка под ней. Брюки, которые не висели мешком. Его руки висели свободно. Кисти не дёргались. Он не теребил лямку рюкзака. «Где он потерял свою тень?» — подумала Гвен. Эм-Джей замерла и просканировала взглядом Питера, как новый экспонат в музее. «У него что, роман на стороне?» — вдруг кольнула мысль в голове Эм-Джей. Она стояла с книгой по истории искусств, прижатой к груди, и смотрела на Питера так, будто видела его впервые. Её глаза сузились на долю секунды — ровно настолько, чтобы Гарри этого не заметил. — Выглядишь хорошо, Пит, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Прямо как тот парень с обложки журнала, который никогда не носит очки. Гарри моргнул. Дважды. Он перевёл взгляд с Питера на Гвен, потом на Эм-Джей, потом обратно на Питера. — Ладно, — сказал он медленно, с нарочитой осторожностью. — Я не хочу звучать как параноик, но... ты сегодня другой. Какой-то... — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — отдохнувший. Будто ты спал не четыре часа, а целый месяц. И не ел одну пиццу, а полноценно поужинал. Гарри сузил глаза, прищуриваясь, будто пытался разглядеть на Питере ту самую привычную усталость, которая всегда была частью его облика. — Ты случайно не влюбился? — спросил он с лёгкой усмешкой, но в голосе послышались нотки подозрения. — Или, может, тебя кто-то подменил? Говори, где настоящий Паркер, который вечно спотыкается о собственные ноги и роняет книги. Гвен, стоящая рядом с Гарри, не сводила с Питера глаз. Её взгляд был пристальным — не как у Эм-Джей, не как у Гарри, а как у полицейского, который привык замечать детали на месте преступления. — Знаешь, — сказала она, не отрывая от него взгляда, — я читала статью о том, что человеческая осанка меняется за три недели. Ты не мог так измениться за одну ночь. — Она улыбнулась, но в её улыбке сквозила серьёзность. — Так что либо ты вчера нашёл магическую таблетку, либо... ты просто перестал прятаться. Она замолчала, и в этом молчании повисло что-то неуловимое. Словно она сама ещё не знала, радоваться ей за Питера или насторожиться. Эм-Джей, которая всё это время стояла с книгой, прижатой к груди, сделала шаг вперёд. — Ты выглядишь... уверенным, — сказала она, и в её голосе не было кокетства или заигрывания — только внимательная, почти мягкая забота. — У тебя всё в порядке? Серьёзно. Она заглянула ему в глаза так, как умела только она — будто пыталась прочитать то, что он не говорил вслух. — Просто, знаешь, ты редко выглядишь так. Будто... — она запнулась, подбирая слова, — будто ты сбросил что-то, что носил всю жизнь. Прозвенел звонок на урок. Они не ждут, даже если твой вечно забитый друг выпрямил спину за одну ночь. Никто не торопился уходить. Питер, стоявший до этого боком, роясь в своём шкафчике, развернулся полностью к своим друзьям. Он поправил челку лёгкой движений головой, будто делал это сотни раз. — Обычный день обычного десятиклассника, леди и джентльмен, — в голосе Питера фирменная паркеровская усмешка, но без насмешки. — Не надо тревоги. Гарри фыркнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее облегчение. Он хлопнул Питера по плечу, чуть крепче, чем обычно, будто проверяя, настоящий ли тот. — Обычный день, говорит он. — Гарри закатил глаза, но улыбнулся. — Паркер, ты выглядишь так, будто готовишься к собеседованию в «Оскорп», а не к уроку биологии. Я тебя два года знаю — ты никогда не выглядел обычно в обычный день. Он убрал руку и сунул её в карман джинсов, но взгляд его оставался цепким — он изучал Питера так, как изучают друга, в котором что-то изменилось, но не могут понять, что именно. — Но ладно. Если ты говоришь, что всё в порядке — я верю. — Он пожал плечами. — Только знай: если ты решил бросить нас и стать моделью, я первый куплю журнал с твоей фотографией и буду показывать всем, что знал тебя до того, как ты стал звездой. Гвен стояла чуть поодаль, скрестив руки, и смотрела на Питера с той прищуренной настороженностью, которую она обычно приберегала для неочевидных улик. — Обычный день, — повторила она, чуть наклонив голову. — Ага. Угу. — Она сделала паузу, и в её взгляде мелькнула знакомая искра — упрямая, недоверчивая. — Ладно, Пит. Я приму это. Пока. Но если на следующей перемене ты будешь стоять ровно и не ронять книги, я начну подозревать, что тебя подменили инопланетяне. Она усмехнулась, но в усмешке было больше тепла, чем подозрения. Эм-Джей, которая за всё это время не сказала ни слова, всё ещё держала руку на его рукаве. Она медленно убрала её, но взгляд её оставался мягким и чуть задумчивым. — Обычный день, — повторила она, и голос её звучал тихо, почти как эхо. — Значит, ты просто хорошо выспался. — Она кивнула, но её глаза сказали другое. — Тогда, может, на этот раз ты присоединишься к нам на обеде? А не сбежишь в лабораторию к Коннорсу, как обычно. Эм-Джей улыбнулась, но в её улыбке было что-то большее — не вопрос, а приглашение. Или проверка. Питер прыснул в кулак, не выдержав. Он посмотрел на Эм-Джей, будто она решала уравнение с тремя неизвестными, а потом упала со стула с самым серьезным видом. — Я не сбегаю в лабораторию Коннорса, Эм-Джей. Я буду на обеде. Обещаю. Питер закрыл шкафчик и улыбнулся той самой улыбкой, которая заставляла таять даже Эм-Джей, хоть она и никогда не признавалась. На его лице застыло выражение что-то между любопытством за реакцией друзей и легкой усмешкой человека, который всё знает, но не может рассказать. Он развернулся и ушёл в сторону, оставляя своих друзей в недоумении.

***

Нижний уровень Озкорпа, где не заходят даже уборщики, был похож на операционную. Воздух пропитан хлором и озоном, проникая в легкие. — Мистер Озборн, — говорит Доктор Октавиус, перебирая своими щупальцами кнопки на экране, даже не глядя. — Эксперименты с Марком Флинтом могут привести к непредсказуемым последствиям. Щупальца за его спиной медленно опустились, будто соглашаясь. Норман Озборн стоял у огромного панорамного окна, за которым открывался вид на подземный уровень — лаборатории, реакторы, бесконечные ряды серверных стоек. Он не обернулся. В руке — стакан с чем-то янтарным, почти не тронутый. — Отто, — голос Озборна был спокоен. Слишком спокоен. — Ты каждый раз говоришь мне о непредсказуемых последствиях. А я каждый раз напоминаю тебе, что прогресс — это и есть непредсказуемые последствия. Он сделал глоток — маленький, формальный, будто проверял температуру напитка, а не пил его. — Марко Флинт, — продолжил Норман, наконец поворачиваясь. В свете мониторов его лицо казалось вырезанным из камня — острые скулы, тени под глазами, которые не были усталостью. Они были расчётом. — Бандит. Мелкий. Три привода. Уже без семьи. Идеальный кандидат для эксперимента. Он поставил стакан на столик у окна, и тот издал тихий звон — единственный звук, нарушивший гул вентиляции. — Ты боишься, Октавиус? — Норман поднял бровь, и в этом жесте было что-то почти отеческое. Снисходительное. — Или тебя беспокоит, что твои драгоценные щупальца не смогут контролировать то, что мы создадим? Доктор Октавиус медленно повернулся на вращающемся кресле. Его механические конечности замерли — четыре стальные дуги, каждая в полной готовности, но спокойные. Домашние. Как продолжение его собственного тела. — Я не боюсь, Норман, — ответил Отто, и его голос был низким, чуть хриплым — голос человека, который привык, что его слушают. — Я просчитываю риски. Это разные вещи. Он щёлкнул пальцами, и один из мониторов над его головой засветился новыми данными — диаграммы, спектрограммы, математические модели, которые для постороннего глаза выглядели бы как безумие. — Флинт — нестабильная структура. Его ДНК мутировала после контакта с... — Октавиус запнулся, подбирая слово. — С материалом, который не должен был покидать стен этой лаборатории. Если мы продолжим в том же духе, он станет не просто опасным. Он станет неуправляемым. Одно из щупалец дёрнулось — коротко, рефлекторно, будто передёрнуло от холода. Отто погладил его механический «хребет» здоровой рукой, успокаивая. — И тогда, — продолжил он, глядя на Озборна в упор, — тогда твой драгоценный Человек-Паук придёт разбираться с этим. А я не уверен, что наш местный герой готов к песку, который думает. И дышит. И хочет. Пауза. Тишина. Только гул реактора где-то внизу. — Ты подумал об этом, Норман? — спросил Отто. — Или тебя снова ослепила гонка за совершенством? Норман усмехнулся. Невесело. Скорее — устало, как человек, который слышит один и тот же аргумент в сотый раз. — Человек-паук, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты веришь в него, Отто? В мальчишку в трико, который бегает по крышам и не может поймать одну воровку уже полгода? Он не остановит Флинта. Он даже не знает, что Флинт существует. Он подошёл ближе к мониторам, положил руку на плечо Октавиуса — жест, который мог быть дружеским или угрожающим. С Озборном никогда нельзя было понять. — Мы создаём новую форму жизни, Отто. Не оружие. Не мутанта. Не монстра. Эволюционный скачок. И если Флинт не выдержит — значит, он был не достоин. А если выдержит... Норман посмотрел на один из экранов, где застыло зернистое фото — мужчина лет тридцати, небритый, с пустым взглядом, в оранжевой тюремной робе. — ...если выдержит, мы получим солдата. Которого нельзя убить. Которого нельзя остановить. Который будет делать то, что мы скажем. Он отступил назад, поправил манжету рубашки — безупречно белую, без единой складки. — Твои щупальца, Отто, — сказал Норман уже с порога. — Они ведь тоже когда-то были экспериментом. И посмотри на себя сейчас. Ты прекрасен. Он вышел, оставив дверь открытой. Гул реактора стал громче, будто подземелье вздохнуло. Октавиус остался сидеть в кресле, глядя на закрывшуюся дверь. Одно из щупалец медленно поднялось и коснулось его виска — осторожно, почти нежно. — Он не понимает, — сказал Отто в пустоту. — Флинт не станет солдатом. Флинт станет катастрофой. Щупальца зашевелились, зацокали по полу, словно нервничали. — Но кто я такой, чтобы спорить с королём? — добавил он горько и повернулся к мониторам, где на Флинта смотрели десятки датчиков, камер, спектроанализаторов. Маленький человек в большой машине. Октавиус вздохнул и начал набирать новый код. Если эксперимент неизбежен — он хотя бы сделает его контролируемым. Насколько это вообще возможно.