Европейская Кесем

Санкт-Петербург, Зимний дворец 15 августа 1794 года Гроза над Петербургом собиралась не спеша, как палач, который точит топор перед казнью. Низкие, свинцовые тучи ползли с Финского залива, медленно, тяжело, точно похоронная процессия, и закрывали собою небо, превращая полдень в сумерки. Воздух стал плотным и влажным, липким, как предчувствие беды — его было трудно вдыхать, трудно выдыхать, трудно жить в нём. Ветви деревьев в Летнем саду замерли в неестественном покое, и даже птицы умолкли, словно чувствуя, что скоро мир перевернётся. В Зимнем дворце было душно. Свечи горели жёлтым, тревожным пламенем, то и дело вздрагивая от сквозняков, которые гуляли по коридорам, как неприкаянные души. Где-то далеко, в верхних этажах, хлопала неплотно прикрытая дверь, и этот звук отдавался в груди каждого, кто слышал его, как удар копыт по камню. В императорских покоях, куда не допускали никого, кроме повитух и самых доверенных камеристок, царила та особая тишина, которая бывает только перед бурей — и перед родами. На кровати, затянутой тяжёлым шёлком цвета запёкшейся крови, металась в муках великая княгиня Елизавета Алексеевна, жена великого князя Александра Павловича, внука императрицы Екатерины II. Она была бледна, покрыта испариной, и её русые волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями. Лицо её искажала боль — не только физическая, но и та, что глубже, та, что живёт в сердце, когда ты рожаешь в страхе. — Дышите, Ваше Императорское Высочество... дышите... — шептала повитуха, старая немка, которая принимала уже не одно поколение Романовых. — Не могу... — выдохнула Елизавета Алексеевна, вцепляясь побелевшими пальцами в простыни. — Слишком рано... слишком тяжело... Она знала, что этот ребёнок — первый. Что она уже дважды теряла детей до этого — мертворождённые, невыношенные, ушедшие в никуда. И каждый раз её сердце разрывалось на части, и каждый раз она молила Бога, чтобы следующий остался с ней. Но этот... этот был особенным. Она чувствовала это с самого начала: он не хотел появляться на свет. Сопротивлялся. Боролся. Как будто знал, что мир, в который он входит, не ждёт его с распростёртыми объятиями. Снаружи грохнул первый гром — так внезапно, так оглушительно, что стёкла в окнах задребезжали. Свечи в подсвечниках заметались, отбрасывая на стены огромные, искажённые тени. И в тот же миг, когда эхо грома прокатилось по залам, Елизавета Алексеевна вскрикнула — резко, надрывно, почти по-звериному. — Давит... я чувствую... она идёт... В соседней комнате, за дверью, отделявшей её от роженицы, стоял великий князь Александр Павлович. Ему было 16 лет — он был высок, светловолос, и в его глазах, васильковых, как у матери, застыла такая смесь страха и надежды, что любой, кто увидел бы его в этот миг, не узнал бы в нём будущего императора. Он сжимал руки в замок, и его пальцы, тонкие и изящные, побелели от напряжения. Рядом с ним, на стуле с высокой спинкой, сидела императрица Екатерина II. Ей было 65, но она держалась прямо, как солдат, и взгляд её голубых глаз оставался таким же острым, как в молодости. Она не выражала эмоций — она никогда не позволяла себе этого при дворе. Но в глубине её зрачков, под слоем ледяного спокойствия, билась тревога. Она ждала этого ребёнка. Она ждала наследника, который продолжит её дело. И она не могла позволить себе проиграть. — Долго ещё? — спросил Александр у лейб-медика, не оборачиваясь. — Ваше Высочество... роды сложные. Но мы сделаем всё возможное. — Делайте невозможное, — отрезал он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. Екатерина подняла бровь, но ничего не сказала. Она знала, что её внук не любит её. Она знала, что он боится её. Но она также знала, что он нужен ей. И его жена нужна ей. И этот ребёнок, который сейчас отчаянно пробивался в мир, нужен ей больше всего на свете. — Если это мальчик, — тихо сказала она, не глядя на Александра, — я назову его Константином. В честь моего второго внука. Если девочка... Екатериной. В честь меня. Александр вздрогнул, но промолчал. Он не мог спорить с ней. Никто не мог. И вдруг — в тот самый миг, когда гром ударил в третий раз, а дождь обрушился на Петербург стеной воды, — по дворцу разнёсся звук, которого все ждали и боялись одновременно: пронзительный, тонкий, нечеловеческий крик младенца. Елизавета Алексеевна вскрикнула в последний раз — и затихла. Тишина была оглушительной. Только дождь и ветер продолжали свою бесконечную песню, не обращая внимания на то, что в этом мире стало на одного человека больше. Повитуха выпрямилась, держа на руках маленький, испачканный кровью и слизью комочек, и голос её дрожал — от усталости, от восторга, от чего-то, что она не могла объяснить. — Девочка, Ваше Императорское Высочество... — выдохнула она, глядя на Елизавету Алексеевну. — Прекрасная, здоровая девочка... Елизавета Алексеевна, измождённая, бледная, приподнялась на локтях и протянула руки: — Дай... дай мне её... Она взяла дочь — и в этот миг небо пронзила вспышка молнии. На мгновение комната стала белой, как полотно, и в этом белом свете глаза новорождённой, широко распахнутые, влажные, васильковые, словно отразили всю грозу, что бушевала за окном. Дверь распахнулась. Екатерина II вошла в комнату — неспешно, величаво, как входит императрица, которая знает, что мир вращается вокруг неё. Александр последовал за ней, застыв на пороге, не смея приблизиться. Екатерина подошла к кровати и протянула руки к младенцу. Елизавета Алексеевна, дрожа, отдала дочь. Императрица взяла её на руки — бережно, почти невесомо, и в первый раз за этот вечер на её лице появилось что-то, похожее на нежность. Она долго смотрела на девочку. И вдруг её губы тронула странная улыбка. — У неё твои глаза, Александр, — сказала она, не поднимая взгляда. — Но моя кровь. Она не похожа на других Романовых. Она похожа на меня. Она повернулась к родителям и добавила, холоднее, но с оттенком гордости: — Девочка родилась в грозу. И она войдёт в историю так же — с громом и молниями. Смотрите за ней. Её судьба будет тяжелее, чем у всех вас вместе взятых. Императрица поднесла младенца к окну, туда, где молнии разрывали небо в клочья. Новорождённая не плакала. Она смотрела на тёмное небо широко открытыми глазами, и казалось, что она видит там то, чего не видят другие. Екатерина II тихо произнесла, почти про себя: — Я назову тебя Екатериной. В честь меня. И ты станешь моей наследницей. Другой не будет. В комнате повисла тишина, нарушаемая только завыванием ветра. КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ. 🌟