Корона из пепла

Прошло два дня с тех пор, как Асцен очнулась в доме безликих. Два дня, которые тянулись медленно, как патока, и в то же время пролетали незаметно, заполненные странным, почти сюрреалистическим бытом. Она привыкла к серости стен, к вечной тишине, которая давила на уши, к запаху пыли и старой бумаги, витавшему в каждом коридоре. Этот запах проникал в лёгкие, оседал на коже, становился частью её самой — терпкий, сухой, с нотками тлена и чего-то древнего, что не поддавалось описанию. Но она не привыкла к чувству пустоты. Той пустоте, что разрасталась в груди каждый раз, когда она вспоминала дом. Отца, который смотрел сквозь неё, будто она была стеклом. Мачеху, которая улыбалась с ядом на губах, целуя в щёку, чтобы в следующую секунду вонзить нож в спину словом. Брата, который смеялся над ней, в каждом его жесте читалось превосходство, а в каждом взгляде — презрение. Их лица стояли перед глазами, и с каждым днём ненависть становилась всё острее, как лезвие, которое точат о камень. Асцен бродила по коридорам, изучая дом, который теперь стал её убежищем. Он был огромным, запутанным, как лабиринт, с комнатами, в которых никто не жил, и залами, где время остановилось. Её шаги отдавались эхом, возвращаясь к ней искажёнными, словно дом повторял её движения с задержкой. Она уже нашла несколько пустых спален с голыми кроватями, кладовку с древними инструментами, покрытыми паутиной, и даже комнату с картинами, на которых были изображены пейзажи — мрачные, тёмные леса, где деревья тянулись к небу скрюченными пальцами, ночные поля, укрытые туманом, и луна над водой, отражающаяся в чёрной глади, как призрак самой себя. Никаких портретов. Никаких лиц. Только природа — безмолвная, равнодушная, вечная. Сегодня она наткнулась на дверь, которую раньше не замечала. Та была приоткрыта, и из неё лился тусклый свет, смешанный с золотом старой бумаги — тёплый, янтарный, манящий. Асцен толкнула дверь, и та подалась с лёгким скрипом, словно давно не открывалась. Она замерла на пороге, и дыхание перехватило. Это была библиотека. Огромная, с высокими потолками, уходящими вверх, где терялись тени, сплетаясь в причудливые узоры. Полки тянулись от пола до самого верха, заполненные книгами в кожаных переплётах, с потёртыми корешками и золотым тиснением, которое уже стёрлось от времени, превратившись в бледные отблески былой роскоши. Между стеллажами вилась узкая лестница, ведущая на второй ярус, где тоже теснились книги, словно армии, застывшие в вечном ожидании. В центре комнаты стоял массивный стол из тёмного дерева, заваленный свитками и картами, испещрёнными непонятными символами. Свечи в старых подсвечниках горели ровным пламенем, отбрасывая танцующие тени на стены, заставляя их оживать, двигаться, шептаться. Асцен вдохнула запах — пыли, воска, старой кожи — и почувствовала, как внутри распускается тепло. Это был её мир. Книги. Слова. Истории. Она шагнула внутрь, и пол приятно скрипнул под ногами. Она провела пальцами по корешкам, читая названия, чувствуя подушечками шершавую поверхность старой кожи. «Тени и их природа», «Древние договоры крови», «Некрология миров»... Её пальцы замерли на одной книге, и она потянула её с полки, чувствуя тяжесть тома в ладонях. — Ты любишь читать? Голос раздался из тени, и Асцен вздрогнула, едва не выронив книгу. Она обернулась и увидела Сплендермена. Он сидел в кресле у дальней стены, почти сливаясь с темнотой, и держал в руках раскрытый том. Безликое лицо его было повернуто в её сторону, но вместо пустоты, как у старшего брата, в нём чувствовалась мягкость — странная, почти человеческая, от которой по телу разливалось непривычное тепло. — Я... да, — ответила она, прижимая книгу к груди, словно защищаясь. — Извините, я не хотела вас тревожить. Он отложил книгу и сделал жест рукой, приглашая её подойти. Жест был плавным, почти изящным, лишённым той угрозы, что исходила от его брата. — Не извиняйся. Этот дом редко видит гостей. Девушка послушно подошла, всматриваясь в его костюм и нервно теребя корешок книги. Пальцы её скользили по потёртой коже, ища опору в этом странном разговоре. — Такая большая библиотека... я ведь могу брать отсюда книги? Знаете, меня очень увлекают книги, а вы? любите читать? Сплендермен наклонил голову — жест, который у него заменял улыбку. — Конечно, можешь брать всё, что понравится. Книги удивительны и увлекательны. Они хранят больше тайн, чем любой из нас. Вдруг мужчина замер. Напряжение пробежало по его фигуре, и Асцен почувствовала, как воздух между ними стал плотнее. С аккуратностью, почти невесомо, он взял её за руку. Его пальцы были прохладными, но не ледяными, как у Слендермена, и она почему-то позволила ему приподнять рукав. На плече, чуть ниже ключицы, было выжжено изображение: круг с перечёркивающим его крестом. Чёрный, чёткий, словно вырезанный огнём, оставивший после себя тонкие, воспалённые края. Кожа вокруг была бледнее, чем обычно, и на ней проступали мелкие капилляры — следы недавнего повреждения. Асцен сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холод, сжимающий позвонки. Сердце забилось быстрее. — Это..? — Пометка от Слендермена, — ответил Сплендермен, и в его голосе прозвучала горечь. — Древний ритуал. Он ставит их на тех, кто принадлежит ему. Через неё он может отслеживать тебя. Чувствовать твои эмоции. И если ты попытаешься сбежать или предать его... она будет гореть. Асцен отдёрнула руку, словно обожглась. Она смотрела на своё плечо, на этот чёрный знак, который теперь был частью её тела, её кожи, её сути. Внутри поднималась волна отвращения. Её заклеймили. Как скотину. Как вещь. — Я могу снять её? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая страх, который она пыталась скрыть. Сплендермен покачал головой. — Только он. Или смерть. Она нахмурилась, чувствуя, как в груди разрастается злость — глухая, тягучая, как смола. Снова её использовали. Снова сделали инструментом, даже не спросив.

***

Взяв пару понравившихся книг, Асцен вернулась в свою комнату. Она заперла дверь, подошла к единственному зеркалу в комнате — старому, в потёртой деревянной раме — и медленно сняла рукав. Метка смотрела на неё из отражения, чёрная, отчётливая, как клеймо. Асцен провела по ней пальцами — кожа была чуть теплее, чем вокруг, и при прикосновении ощущалась лёгкая пульсация. Будто что-то живое сидело под кожей. Она попыталась стереть её. Тёрла пальцами, потом ногтями, потом — в приступе ярости — начала царапать кожу, пытаясь содрать чёрный знак вместе с эпидермисом. Но он не исчезал. Только краснела кожа вокруг, вздуваясь от трения. Асцен отшатнулась от зеркала, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она больше не принадлежала себе. Она была отмечена. И этот знак останется с ней навсегда. Не выдержав, она решила прогуляться по первому этажу, чтобы проветрить голову. Ноги сами несли её по длинным, безлюдным коридорам, где тени сплетались в причудливые узоры, а тишина становилась почти осязаемой. Особняк и вправду был огромным. Она дошла до гостиной, где сразу же остановилась, врезавшись взглядом в знакомую фигуру. Сердце пропустило удар, и на мгновение мир замер. В голове пронеслась единственная мысль, обжигающая, как кислота: «Какого хера этот мудак тут делает?» Слендермен повернулся к ней. Его безликое лицо смотрело прямо на неё, и она кожей чувствовала этот взгляд — тяжелый, давящий, проникающий под кожу, забирающийся в самые потаённые уголки души. — Будьте скромнее в своих выражениях, мисс, — произнёс его голос у неё в голове, глухой, как звук камня, падающего в колодец и уходящего на дно без всплеска. Асцен застыла. Она ведь не сказала это вслух! Он читает её мысли. Он всегда читает её мысли. Этот холодный, безликий монстр видит её насквозь, и это было хуже любой физической боли. — Ты не такая уж и безнадёжная, — добавил он, и в голосе его послышалась едва уловимая усмешка, похожая на скрежет ржавого металла. Она наконец заговорила вслух, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось от холода: — Что вы хотите от меня? Почему я здесь? Могу ли я войти в известность? Между ними нарастало напряжённое молчание. Слендермен не двигался. Только безликая голова его была чуть склонена — словно он рассматривал её, оценивал, взвешивал, как товар на рынке. — Я даю тебе возможность встать на ноги, — ответил он наконец. — Ты обязана поставить свою семью на место. Асцен, несмотря на страх, подняла голову выше, встречая его пустоту прямым взглядом. В груди клокотало что-то тёмное, давно забытое. — Вы всё решили за меня. Но я не могу понять, чего добиваетесь вы? Убить меня после всего? Я не ваша собственность и сама вправе решать. Слендермен не ответил. Просто стоял и смотрел. А затем сделал шаг вперёд. Атмосфера стала тяжелее, воздух сгустился, бросило в дрожь. Хотелось сбежать, спрятаться, исчезнуть, раствориться в стенах. Но она стояла на месте, хотя каждая клетка тела кричала о бегстве. Она была дочерью Альфы. Она не покажет страха. Она не даст ему этой победы. Слендермен навис над ней, и она почувствовала, как внутри просыпается зверь. Тот, кого она прятала. Тот, кто не терпел унижений. Тот, кто был сильнее её страха. Её облик изменился мгновенно. Показались острые клыки, удлинились когти, из-за спины вырвался пушистый хвост. Глаза из изумрудных превратились в жёлтые, горящие, предупреждающие: она не будет так легко подчиняться. Она не его игрушка. Но Слендермен даже не дрогнул. Её тело отбросило в угол комнаты с такой силой, что она больно ударилась затылком о стену. Перед глазами вспыхнули искры, в ушах зазвенело, мир на мгновение потерял чёткость. Над ней нависла тяжёлая фигура, безликая, безмолвная, и голос его врезался в мозг, вызывая боль, пульсирующую в висках: — Кто тебе дал это право? Ты будешь слушаться меня. Столько лет унижений — ради чего? Тебя втоптали в землю. Кто примет тебя после убийства тех парней? — Это моё право... — прошептала она, пытаясь подняться, опереться на дрожащие руки. Не успела она договорить, как её швырнули в другую стену. По телу сжались щупальца — холодные, склизкие, сдавливающие рёбра, ломающие дыхание. Каждое из них было как стальной обруч, сжимающийся всё сильнее. Гематомы точно останутся — синие, багровые, напоминающие о её бессилии. Одно из них стянуло шею, поднимая её в воздух, отрывая от пола. Она болталась, как тряпичная кукла, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил. Резкая боль ударила по всему телу. Левая нога онемела, и по ней что-то тёплое начало стекать. Асцен опустила взгляд и увидела: щупальце пронзило её ногу насквозь, и алая кровь бурным потоком заливала пол, растекаясь тёмными лужами по пыльным доскам. Шок и адреналин не дали ей прочувствовать всей боли. Мир поплыл, теряя чёткость, краски поблекли, звуки стали далёкими, приглушёнными, и Асцен потеряла сознание, проваливаясь в липкую, тягучую темноту.

***

Пробуждение далось трудно. Неимоверная головная боль смешивалась с тошнотой, пульсирующей в висках, и острой, дергающей болью в ноге, которая пронизывала каждую клетку тела. Асцен очнулась на том же месте — на полу гостиной, в луже собственной крови. Сколько она проспала? Час? Два? Вся ночь? Стена и пол были запачканы — не так много, но достаточно, чтобы кровь успела засохнуть, превратившись в тёмные, липкие пятна, которые уже начали подсыхать, покрываясь тонкой коркой. Нога пульсировала адской болью. Дышать было трудно — каждое движение отдавалось в позвоночнике, заставляя шипеть сквозь зубы. В горле пересохло, язык стал шершавым, как наждак. Но оставаться здесь было нельзя. Инфекция. Смерть. Она могла умереть. Опираясь о стену, Асцен с трудом поднялась. Каждый шаг был пыткой. Она хромала, оставляя за собой кровавый след — тёмные, рваные отпечатки на светлом полу. Она звала кого-нибудь, но голос срывался, превращаясь в хрип, похожий на дыхание умирающего зверя. Финчи уже почти отчаялась, когда в конце коридора появилась фигура. Ещё один безликий. Только этот был в очках — последний элемент, который она успела заметить, прежде чем сознание вновь покинуло её, унося в спасительное забытье.

***

Очнулась Асцен уже в незнакомом месте. Комната была светлее, уютнее, чем те, что она видела раньше. В углу стоял манекен, на стульях висели куски ткани, повсюду лежали катушки с нитками и сантиметровые ленты. Пахло тканью, деревом и чем-то сладковатым — может быть, старыми духами. Нога была забинтована — аккуратно, профессионально, плотными слоями, не пропускающими воздух. На ней же был длинный лонгслив, светло-серый, мягкий, приятный к телу. Похоже, окровавленное платье было непригодно для носки — его сняли, и она не помнила, когда. Асцен с трудом приподнялась, осматривая ногу. Чистая повязка, без следов крови. Кто-то позаботился о ней. Она перевела взгляд на бёдра — там, под тканью, виднелись старые шрамы. Тонкие, белые, как паутина, пересекающие кожу в хаотичном узоре. Она замерла, чувствуя, как к горлу подступает ком. Селфхарм. Её успокоение в подростковом возрасте. Каждый раз, когда боль становилась невыносимой, она брала лезвие и делала разрезы, превращая внутреннюю агонию в физическую. Она думала, что оставила это в прошлом. Но шрамы остались — как напоминание о том, кем она была. И кто она есть сейчас. Она вышла из комнаты и почти сразу наткнулась на того же незнакомца. Безликий, но не в чёрном — он был одет в стильные серые брюки и рубашку с жилетом. На лице его — или на том месте, где должно быть лицо — висели очки. Она смотрела на него и думала: «Первый, кто не в трауре». — Здравствуйте... — сказала она устало, чувствуя, как слова даются с трудом. Трендермен повернулся к ней. Его поза выражала раздражение — руки скрещены, плечи напряжены. — Здравствуй. Ты, я так понимаю, от Слендермена. Асцен кивнула, прикусывая губу. — Спасибо... а вы..? Он фыркнул, резко разворачиваясь и направляясь к столу с тканью. — Трендермен. Полагаю, ты здесь надолго. Та одежда осталась испорченной, тебе нужна новая. Девушка закусила нижнюю губу, чувствуя, как в груди разрастается неловкость. — Хотелось бы... Трендермен резким жестом указал на середину комнаты. — Встань там. Не двигайся. Он начал обводить её тело сантиметровой лентой, бормоча что-то себе под нос. Он вручил ей комплект одежды — простые джинсы и чёрную футболку, — и развернул к двери. — Свободна. — Ээ... спасибо? Но дверь уже закрылась у неё перед носом. Асцен постояла несколько секунд, глядя на закрытую дверь, затем перевела взгляд на одежду в руках, потом — на свою забинтованную ногу. Ткань была мягкой и от неё пахло чем-то новым, чистым. Финчи же поплелась в свою комнату, желая отдохнуть и привести себя в порядок.