Мой мудак

18 сентября, понедельник 21:15 — Кутузовский проспект, дом 14 Серёжа стоял перед дверью квартиры 87. Рука, занесённая для стука, дрожала. Хер сидел рядом, положив голову ему на колено, и тихо поскуливал — чувствовал напряжение хозяина. Сердце колотилось где-то в горле. Серёжа слышал, как кровь шумит в ушах. Он хотел уйти. Развернуться и уйти, как делал уже тысячу раз за последний год. Каждый раз, когда он открывал контакты в телефоне и видел старый номер Димы, он хотел позвонить. И каждый раз откладывал. Но сейчас он стоял здесь. На лестничной клетке. Перед дверью человека, которого он любил и который ненавидел его за то, что он сбежал. «Ты можешь уйти, — сказал он себе. — Можешь развернуться и уйти. Никто не узнает». Но он поднял руку и постучал. Три коротких удара. Гулко. Одиноко. За дверью послышались шаги. Сердце Серёжи пропустило удар. А потом ещё один. И ещё. Дверь открылась. На пороге стояла девушка — симпатичная, с карими глазами, в домашнем свитере. Она удивлённо посмотрела на Серёжу, потом на Хера. — Здравствуйте, — сказала она. — Вы к кому? Серёжа сглотнул. Голос куда-то исчез. — Я… — выдавил он. Голос сел, сорвался. — Я ищу Дмитрия. Дмитрия Темуровича. Девушка обернулась вглубь квартиры: — Дим, к тебе пришли! Серёжа услышал шаги. Тяжёлые, знакомые. Те самые шаги, которые он помнил по интернату — по коридорам, по кабинету физики, по комнате, где они лежали вместе и смотрели мультики. Дима появился в проходе. Домашняя футболка, джинсы, босиком. Он выглядел старше — вокруг глаз появились тени, которые раньше Серёжа не видел. Бессонница. Это была бессонница. Он остановился в трёх шагах от порога. И замер. Их глаза встретились. Карие глаза Серёжи смотрели в карие глаза Димы. Так они смотрели друг на друга в интернате — когда Дима впервые поставил Серёжу на колени, когда он обрабатывал его раны, когда они лежали в обнимку после порки, когда Серёжа уходил от него в аэропорт, не обернувшись. Теперь они смотрели друг на друга, и между ними был год. Год молчания. Год боли. Год бессонных ночей и пустоты. — Серёжа, — сказал Дима. Имя вырвалось из него не как вопрос, а как приговор. Серёжа почувствовал, как внутри всё оборвалось. В карих глазах Димы он видел всё. Злость. Обиду. Боль. Невыносимую, жгучую боль, которая не прошла за год. И сквозь эту боль — что-то другое. Что-то, что он боялся назвать. Любовь. Немыслимая, дикая, ненавидящая себя любовь, которая не исчезает, даже когда ты хочешь убить человека. — Дим, — сказал Серёжа, и голос его дрогнул. Он хотел сказать что-то умное. Прости. Я скучал. Я не хотел уходить. Я не мог остаться. Я люблю тебя. Вместо этого из него вырвалось: — Привет, Поз. Это была фатальная ошибка. Дима вздрогнул, как от удара током. Его зрачки расширились, и на секунду в карих глазах мелькнула такая глубокая боль, что Серёжа задохнулся. А потом она сменилась яростью. Совершенной, безумной, первобытной яростью. — Не смей, — сказал Дима, и голос его был низким, хриплым, почти звериным. — Не смей называть меня так. Серёжа открыл рот, чтобы извиниться. Поздно. Дима шагнул вперёд. Не вышел за дверь — просто пересёк расстояние в один шаг. И ударил. Кулак влетел в челюсть Серёжи с такой силой, что тот отлетел к стене напротив. В голове взорвалась ослепительная белая вспышка. Челюсть хрустнула, губа лопнула, кровь хлынула из разбитой кожи. Он рухнул на пол, врезавшись спиной в стену. Хер заскулил, рванулся к нему, лизнул в щёку, пытаясь успокоить. Серёжа поднял голову. Перед глазами всё плыло, но он видел Диму на пороге. Тот стоял, тяжело дыша, сжав кулак, из которого сочилась кровь — он тоже сбил костяшки. В его карих глазах была ярость. И боль. И слёзы, которые он не давал пролиться. — ПОШЁЛ НАХУЙ, МУДАК! — заорал Дима. Голос сорвался на хрип. — ТЫ СМЕЕШЬ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ ТАК?! ТЫ! ТЫ УШЁЛ! ТЫ СБЕЖАЛ! ТЫ ДАЖЕ НЕ ПОПРОЩАЛСЯ! А ТЕПЕРЬ ТЫ ПРИХОДИШЬ КО МНЕ И НАЗЫВАЕШЬ МЕНЯ КАК РАНЬШЕ, СЛОВНО НИЧЕГО НЕ БЫЛО?! Серёжа хотел ответить. Сказать что-то. Любое слово. Но Дима не дал. — Я ИСКАЛ ТЕБЯ! — крикнул он, и голос его дрогнул. — Я НЕ СПАЛ НОЧАМИ! Я ДУМАЛ, ЧТО ТЫ МЁРТВ! ЧТО ТЕБЯ УБИЛИ ГДЕ-ТО В АБХАЗИИ ИЛИ ЕЩЁ ГДЕ-ТО! А ТЫ ЖИЛ В.. В ДА Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ ГДЕ, БЛЯТЬ! И ДАЖЕ НЕ НАПИСАЛ! Он сделал шаг вперёд, но не переступил порог. Стоял на границе, сжимая и разжимая кулаки. Карие глаза горели. — Я НЕ ЗНАЛ, ГДЕ ТЫ! — голос снова сорвался. — ЦЕЛЫЙ ГОД Я НЕ ЗНАЛ, ГДЕ ТЫ! ТЫ ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО — НЕ ЗНАТЬ, ЖИВ ЛИ ТОТ, КОГО ТЫ ЛЮБИШЬ?! Серёжа замер. Любишь. Он сказал «любишь». Дима, кажется, сам понял, что сказал. Он замолчал. Отступил на шаг. Его лицо побелело, а потом покраснело. — Катя, — сказал он, не оборачиваясь. — Закрой дверь. Девушка, которая всё это время стояла в коридоре, бледная и испуганная, сделала шаг вперёд. — Дим, может, ты… — Я сказал, закрой дверь! Она подчинилась. Дверь захлопнулась перед лицом Серёжи. С гулким, тяжёлым звуком. Серёжа остался сидеть на полу лестничной клетки. Кровь капала с разбитой губы на светлый пол. Хер сидел рядом, прижимаясь к нему, тихо скуля. Он смотрел на закрытую дверь и не знал, что делать. Внутри него смешалось всё — боль, вина, страх. И удивительное, тёплое чувство, которое не должно было быть здесь, на этом холодном полу. Дима сказал «любишь». Дима не забыл. — Я приду снова, — прошептал Серёжа, глядя на дверь. — Я не уйду, пока ты не простишь меня. Он с трудом поднялся, опираясь о стену. Хер встал рядом, готовый защищать. Серёжа пошёл к лифту, прижимая ладонь к разбитой губе. Кровь текла, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только одно. Он вернётся.