Тир с хорошей акустикой

Лёгкая сентябрьская прохлада, зелёные листья, бесконечная аллея к музыкальной школе, хоженая и знакомая: здесь скамейка, здесь закопан секретик, здесь высоковольтная будка. С отцом аллея вела себя смирно: ложилась под ноги и выводила к школе точно вовремя. Когда Галя шла одна, аллея удлинялась, ветвилась и уводила совсем не туда. — Слишком длинная, — объясняла она отцу, набирая на вату вазелин. Отец хмыкал, держал скрипку, пока она полировала деки. Впрочем, в этом году аллея уже не кажется бесконечной — шаги как будто стали длиннее. Галя смотрит на часы. Время есть. Вокруг пахнет яблоком: вдоль аллеи растёт много яблонь. Может быть, именно поэтому скрипка всегда связана для неё с яблоками — с самого первого раза, когда они с отцом возвращались из музыкальной школы, и она несла свою первую игрушечную восьмушку. Галя бросает взгляд на футляр. Сейчас в нём скрипка-половинка, но скоро придётся покупать новую: отец говорит, её словно кто сглазил на быстрый рост. Подходя к крыльцу, Галя привычно придерживает футляр в дверях, чтобы створки не ударили инструмент. Как-то раз сильно ударило руку, но скрипку она защитила. Странно, что в музыкальной такие тугие двери… Но, может, их не меняют, потому что они поющие: тянут басом, а когда перед концертами людей собирается много — жалуются фальцетом. Может быть, устают, — так она думала раньше, в детстве, или, может, так объяснил отец, она уже плохо помнила. По коридорам разносятся знакомые звуки: настраиваются инструменты, подготовишки балуются за фортепиано. Галя устраивается на подоконнике возле кабинета и слушает, поглаживая футляр. Эта музыка коридора несложна, спокойна, чуть надоела, но знакома до последней ноты. Ей можно доверять.

***

В буфете шумит вентиляция и жужжит кофемашина. Пахнет разогретой выпечкой, парфюмом Белой и чем-то ненавязчивым, сладковатым от ароматических палочек, которые купила Оксана. На диване развалилась с телефоном Власова, за столом негромко разговаривают полковник и Валя, Николай Петрович колдует над чашкой в кофемашине, добавляя специи из пакета. Всё настолько как всегда, что можно поверить. Но Тихонов не верит. Никто не верит. Потому что Галина Николаевна опять стала целью. Она не выходит из ФЭС, здание Службы — практически на осадном положении, Валя курсирует между конторой и домом с книгами и одеждой, полковник много читает — ночи напролёт. Тихонов прекрасно понимает её нежелание, невозможность уснуть. Он никуда не уходит, как и она, и тоже не спит сутками напролёт. Сдаёт вахту, только когда возвращается Валентина: засыпает в кресле в кабинете или на диване в комнате отдыха, всегда рядом, всегда так, чтобы Рогозина была в зоне видимости, стоит открыть глаза. Сознание путается от недосыпа и напряжения, и иногда требуется несколько секунд, чтобы сообразить, кто кого сторожит. Однажды он просыпается, и её нет. Он вскакивает, внутренности встряхивает быстрей, чем он успевает сообразить, что происходит. Он несётся в её кабинет, потом в лабораторию, в гараж, в тир. И обнаруживает её там — задумчиво стоящую у мишеней. Хочется подбежать и схватить в охапку. Нельзя. Он отдаёт себе отчёт в том, что в таком состоянии мало пригоден к защите. Но уйти домой или хотя бы просто выпить снотворное, чтобы отрубиться часов на десять, — значит, потерять контроль. Потерять контакт. Невозможно.

***

Ветер вырывает из рук папку с нотами, бьёт в футляр, раскачивая его, как парус. Гале кажется, ещё немного, и её тоже сдует. Аллея до школы стала совсем короткой, скрипка в руках — семь восьмых, уже почти взрослая. В глаза бьёт солнце, в футляре глухо катается канифоль. Пальцы немеют от холода, покраснели и давно потеряли чувствительность. Галя цепляется за футляр и ноты, двигаясь против ветра; все мысли сосредоточились на том, чтобы дойти до точки. Волосы лезут в глаза и в рот, хочется пить, развязался шнурок на ботинке. В сумке через плечо — парадные туфли для выступления. Сейчас, с растрёпанными волосами, замёрзшая и вспотевшая, она мало похожа на людей, которые обычно оказываются на сцене. Галя чихает. Пальцы слабеют, налетает новый порыв, и приходится выбирать: футляр или ноты. Конечно, ноты. Ребиковский вальс из «Ёлки» и «Этюды» вылетают из папки, белыми воронами финтят в сером небе, в котором мелькает солнце. Галя смотрит на часы в витрине. Сорок минут до концерта, школа — вот она, видно крыльцо. Она садится на пыльный бордюр, прижимает к себе скрипку и ждёт, когда ноты напорхаются и вернутся на землю. Как хорошо пахнет яблоком.

***

В какой-то момент Тихонов понял, что она всё время принимает удар на себя — по должности, по характеру, по внутреннему устройству. «Она просто не умеет иначе», в сердцах бросил Круглов после того случая с аэропортом. В буфете играет негромкая, ненавязчивая мелодия, и Тихонов вспоминает все те случаи — на заводе, в командировках, в морге — когда Рогозина становилась целью. Он смотрит на неё, дремлющую, и ему хочется сложить заклинание, заговор, который бы защитил её. Её уязвимость всегда заставляет его чувствовать себя иррационально, толкает к абсурдному. Это его внутренний парадокс, ведь сама по себе Галина Николаевна — это концентрация рационализма. После полуночи стены начинают давить. Кажется, снаружи на ФЭС налипает ночь, и некому подкрутить время так, чтобы скорей вернуть солнце. Тихонов хотел бы уметь это. Ровно в два Рогозина открывает глаза. Взгляд, поначалу сонный, быстро обретает осмысленность. Они смотрят друг на друга в пустом тёмном буфете, а Тихонов вдруг замечает своё отражение в дверце микроволновки: осунувшийся и встрёпанный, как худой и опасный кот. Стережёт ту, которая так любит становиться целью.

***

После концерта они с одноклассницей сидят на скамейке возле дверей в зал и грызут яблоки. На Гале всё ещё парадные туфли, поверх платья — отцовская куртка. Отец разговаривает с преподавателем, в зале собирают пюпитры, учителя смеются. Самые младшие из учеников, особенно пианисты, которым не нужно уносить инструменты, с визгом носятся по холлу. Галя наблюдает этот последний, «послеконцертный» акт и раскусывает косточку. Яблоко перезрелое, косточка сладкая и подгнившая. Огни люстры отражаются в вытертом паркете, витраж стеклянных дверей ложится на старое дерево цветными кругами. Зал уже почти пуст, погашены лампы, но кто-то вдруг начинает вполголоса играть на концертном рояле. Движение в коридоре стихает, Галя подаётся к дверям зала. Это была река, да… дождь… Ока, да, Ока. Капли дождя, крупные круги по воде. Высокие, неопасные тучи. Они купались с мамой, Галя поцарапалась о корягу. Хромала, но шла за мамой, а потом мама понесла её на руках. А потом были съёмный деревенский дом, ягоды с молоком и разогретый в сковороде хлеб. Клавиши в зале говорили обо всём этом, выворачивая из неё память.

***

В этой жизни, на цельной, полноразмерной скрипке она играет иногда Валентине. Валя особенно любит «Элегию» Металлиди и что-нибудь современное в обработке: «Аффинаж», «Within Temptation». Один раз пришлось сыграть при Андрее. Рогозина не любит афишировать, что играла, что играет иногда и теперь. Но в таких ситуациях, как сейчас, скрипка — одна из немногих доступных возможностей успокоиться. Валя привозит футляр поздно вечером, когда в конторе нет почти никого из Службы, только охрана, нагнанная Министерством. Рогозина знает, что все эти люди, призванные защитить её и обезвредить преступника, не помогут, когда придёт время. Никогда не помогают. Помочь может кто-то ещё ФЭС — если повезёт, — или, скорее всего, никто. Ещё помочь может скрипка: немного расслабиться, немного сосредоточиться. Она спускается по ночам в тир. На удивление там отличная акустика, будто нарочно строили под камерные концерты. Вспоминаются запахи яблок и канифоли. Ещё в пятом классе она научилась настраивать инструмент сама, чтобы не полагаться на преподавателя. Когда она играет, ей кажется, что она — персонаж пьесы: можно проживать его жизнь, не боясь быть убитой. В этот раз спускаться в тир нет сил — совсем как в тот ветреный день на аллее. Галина Николаевна достаёт скрипку, начинает играть и только после замечает, что в груде подушек притих Тихонов. Он смотрит на неё в луче лунного света. Читать по его лицу проще, чем по нотам. Руки сами собой выбирают что-то из «Иво».