Semper fidelis

Дайте танк (!) – Оплачено

Звуки тяжелой музыки отражались от стен, заполняя собой все помещение. Барабаны не сбавляли темп, тарелки не успевали отдохнуть, гитара срывалась на бешеный темп, а вокалист, казалось, был полностью спокоен. Хуа Чэн находил такой контраст интересным, однако его больше привлекало само звучание, хорошо резонирующее с его мыслями. Так проще не думать, отдать свои эмоции в руки инструментов, а самому заниматься делом. Хуа Чэн потерял счет времени, которое он уже провел в мастерской. Солнце клонилось к горизонту, возвещая о скором приближении ночи. На улице цвел конец мая, так что Хуа Чэн явно засиделся, ведь пришел сюда сразу после пробуждения, вот только цифры на часах он не запомнил. Респиратор уже тяжело прилегал к лицу, требуя передышки. Плевать, потерпит. Тихое жужжание кондиционера проявлялось лишь на моментах смены композиций. Как бы Хуа Чэн ни ненавидел все меры предосторожности, но он работает здесь не один, так что установил хорошую систему вентиляции. Да и умирать от отравления тяжелыми металлами не сильно хотелось. Не самый интересный способ, к тому же чудовищно жалкий, с его-то статусом. Ну и, может быть, свежесть все же слегка остужает буйную голову. Впрочем, Хуа Чэну это не помогало. Масло ложилось на холст мазок за мазком, каждый из которых был пропитан особой нежностью. Кисть двигалась мягко, но уверенно, без былой дрожи и внезапных резких линий. Последние солнечные лучи освещали полотно теплыми тонами, и Хуа Чэну даже казалось, будто написанный им янтарь вновь сияет прежним светом, а солнце мягко плещется в радужке. Под респиратором расцвела болезненная улыбка. – Ты еще долго? – раздался усталый голос. Рука Хуа Чэна нервно дрогнула, и он закрыл правый глаз. На пороге показался юноша в черной растянутой футболке, на которой были изображены скелеты рыб, и широких темных домашних штанах. Черные, как смоль, волосы собраны в небрежный высокий хвост, а лицо парня выражало вселенскую усталость. В темных глазах, казалось, никогда не проступали блики, словно то были два бездонных омута, беспросветная пучина, в которой тонул любой намек на радость. Хуа Чэн редко видел у Хэ Сюаня иные эмоции, но порой это бесило. – Стучать не учили? – вздохнул Хуа Чэн, стаскивая с лица респиратор. – Я стучал, – коротко ответил Хэ Сюань, будто этот факт сам собой разумелся. – Ты не ответил. – Постучал бы еще, – огрызнулся Хуа Чэн. – Я полчаса стучал. Одноглазый, там ужин стынет, а меня без тебя за стол не пускают. Очевидно. Если Хэ Сюань сядет есть один – пиши пропало, еды не останется никому. Хуа Чэн каждый раз удивлялся этому человеку – ел за четверых, но оставался таким же болезненно худым. Провериться бы сходил, это явно нездоровая штука. – Скоро буду. – Я из-за тебя обед пропустил. – Ничего, тебе полезно, – незаинтересованно бросил Хуа Чэн, убирая кисть. – Жди за дверью. – Ты один долго возиться будешь, – хмыкнул Хэ Сюань, проходя внутрь. Хуа Чэн метнул в него убийственный взгляд. – Ты рисуешь без повязки? – Не твоего ума дело. – Да мне плевать, – пожал плечами Хэ Сюань, но все же с некоторым интересом смотрел на закрытый правый глаз. Ожидаемая реакция, учитывая, что никто из обитателей дома не видел Хуа Чэна без повязки. Нередко можно было услышать фразочки, что Хуа Чэн и сам себя без повязки не видел. Что ж, это было недалеко от правды. Хэ Сюань бросил взгляд на полотно, и, заметив знакомые очертания, тяжело вздохнул, однако ничего не сказал. За время совместной работы с этим чудаковатым Хэ Сюань четко уяснил одно правило – не заикаться про юношу, которым столько лет странно одержим Хуа Чэн. Впрочем, тот и сам не стремился рассказывать о своей детской любви окружающим, предпочитая закрываться в своем кабинете или мастерской, отдаваясь чувствам. Не хватало еще советов от несведущих, сам разберется. – Займись, раз хочешь помочь, – усмехнулся Хуа Чэн, кинув Хэ Сюаню халат, который тот едва успел поймать. Хэ Сюань устало вздохнул, глядя на запачканную одежку. – Протри здесь. И кисти отмой. – Еще поручения? – съязвил Хэ Сюань. – Не волнуйся, у меня богатая фантазия. Без дела не останешься. Хэ Сюань красноречиво промолчал, зная, что если продолжит сыпать подобными колкостями, то никогда не выйдет из мастерской. А у Хуа Чэна в заложниках его ужин, тут ничего не попишешь. – Музыку бы хоть выключил. – Потерпишь, не сахарный, – бросил Хуа Чэн, отворачиваясь и оглядываясь в поисках повязки. За время, пока его тактильные ощущения на лице заменял респиратор, Хуа Чэн успел забыть, что снял ее и оставил черт пойми где. Небрежно собранная коса слегка покачивалась при ходьбе, пока Хуа Чэн бегло оглядывал каждый угол мастерской. К его огорчению, повязка обнаружилась недалеко от мольберта, где Хуа Чэн работал над другой картиной. Черная ткань окрасилась красным маслом, нелепым пятном, растекшимся, по центру повязки. От иронии скрипели зубы, и он небрежно взял испортившуюся вещь, без какого-либо сочувствия кидая ее в мусорное ведро. Сейчас бы скорбеть по куску ткани, еще чего. Пока Хэ Сюань тщательно отмывал кисти, неразборчиво что-то бормоча себе под нос, Хуа Чэн подошел к зеркалу, спрятанному у одной из раковин, располагавшейся в другом конце мастерской. Это место использовал не он один, и после нескольких стычек подле раковины было принято решение сделать еще одну в другом конце помещения, дабы не мешать друг другу. Правда, решение было принято после того, как Хэ Сюань столкнулся с Хуа Чэном, будучи перемазанным в глине, и окончательно похоронил его любимый халат. Не стоит даже заикаться о том, каким отборным матом был покрыт этот недотепа. Впрочем, Хэ Сюань редко жаловался на скверный характер своего друга, ведь был ему многим обязан. Как минимум, то, что его картины сейчас продаются на аукционах за неплохие деньги – заслуга Хуа Чэна, когда-то взявшего под свое крыло неудачливого студента, которому преподаватели всячески перекрывали кислород. К тому моменту Хуа Чэн имел некоторую известность, и люди с радостью посещали его выставки, причем предлагали неплохие деньги за некоторые картины. Так Хуа Чэн и вышел на рынок, выгрызая себе путь с неизвестного самоучки до уважаемого художника. Правда, уважаемого лишь на словах – за характер его многие презирали, бывали и стычки на тематических мероприятиях. После провалившихся показов, отказов крупных галерей и картин, уходящих на аукционах за жалкие гроши, некоторые недоброжелатели все же позакрывали рты, предпочитая перемывать кости выскочке лишь в проверенной компании. Хуа Чэн нашел Хэ Сюаня, когда тот в разбитом состоянии пинал свой холст где-то в пустынном парке. Тогда Хэ Сюаня только выгнали из академии, назвав бездарностью и глупцом, которому не стоит лезть в искусство. Хуа Чэн альтруистом не слыл, однако разглядел талант в этом странном юнце и предложил работать в его мастерской. В тот день Хуа Чэн был послан в пешее эротическое со своим предложением, но в какой-то момент Хэ Сюань все же пришел к порогу его дома, с отчаянной решимостью принимая протянутую когда-то руку помощи. Стоит сказать, Хэ Сюань полагал, что Хуа Чэн и вовсе позабыл о нем и погонит взашей, однако тот лишь усмехнулся и впустил в дом. Хэ Сюань редко понимал этого человека, то смотрящего на остальных как на грязь под ногтями, то разглядывающего в других талант и предлагая возможности для реализации их потенциала. Мало кто продерживался под таким опекунством хоть пару месяцев, но Хэ Сюань оказался особо стойким и жил с Хуа Чэном уже год. Да, по меркам пребывания с этим несносным человеком год – это невероятное достижение. Дольше продержался лишь ассистент Хуа Чэна, работающий с ним еще с момента его выхода на рынок, если не раньше. Терпению Инь Юя можно только позавидовать. Или посочувствовать, тут как посмотреть. Из зеркала на Хуа Чэна смотрели два глаза: уголь левого и киноварь правого. Он поморщился от этой картины и быстро достал резервную повязку из специальной коробки. Все же периодически их нужно менять, так что Хуа Чэн оставил парочку в мастерской и других местах, где могла внезапно понадобиться замена. Алый рубин не был слепым, однако Хуа Чэн считал этот глаз уродливым и дефектным, так что предпочитал выслушивать комментарии насчет якобы отсутствия глаза, а не истинной причины ношения повязки. Когда крутишься среди личностей, желающих тебе лишь провала, учишься скрывать свои недостатки и уязвимости. Черная ткань плотно прилегла к правому глазу, и Хуа Чэн облегченно выдохнул. Так лучше. Спокойнее. Привычнее. На бежевой поношенной рубашке остались следы краски, однако Хуа Чэна это никак не волновало. По прошествии времени некоторая одежда списывалась в мастерскую, если не попадала в категорию домашней. Испортить новую вещь было бы неприятно, так что каждый имел несколько комплектов специально для работы. О странности этих одежек не стоило и говорить, однако всех все устраивало. У каждого свои причуды, особенно у творческих личностей. Куда ни глянь – темный лес. К примеру, порой Хуа Чэн и Хэ Сюань баловались росписью старой одежды, и некоторые экземпляры были до того стыдными, что оставались в специальном месте в строжайшей секретности. Хотя, однажды Хэ Сюань проиграл в карты и был на выставке в рубашке, которую Хуа Чэн услужливо расписал всевозможными матами, а по левой и правой части тела расположил величественных китов в католических рясах и с детально прорисованными дилдо в плавниках. В эту галерею Хэ Сюаню отныне вход заказан, а вот у Хуа Чэна теперь где-то запрятан этот компромат на случай, если нужно срочно поржать над неудачливым коллегой. – Я закончил, – устало бросил Хэ Сюань, сверля взглядом спину Хуа Чэна. – Мы можем идти? – Уповай на мою милость, – усмехнулся Хуа Чэн, вытирая руки. – Не будь я голоден, ты бы остался тут до утра. Хэ Сюань выразительно промолчал и направился к выходу. Кто-то мог принять слова Хуа Чэна за шутку, однако после длительных профилактических уборок без перерыва на обед Хэ Сюань возникать не решался. Все же сейчас он находится под крылом Хуа Чэна, а оказаться на улице искренне не хотелось. Да, у Хэ Сюаня были небольшие накопления, но те зачастую невероятным образом испарялись после походов в рестораны или на фудкорты. К тому же после того, как Хэ Сюань начал зарабатывать, Хуа Чэн настоял, что тот должен вносить свою лепту в содержании дома финансово, и Хэ Сюань по глупости и дурацкому чувству долга согласился. Хуа Чэн требовал от него не половину и даже не треть, однако от одного взгляда на счета хотелось разрыдаться. Жить нынче дорого, даже если делают скидку. Заискивать перед Хуа Чэном было бесполезно, так что Хэ Сюань старался хотя бы не сильно усугублять свое положение. Выходило скверно, но он явно делал успехи. – Нас зовут на открытие какой-то выставки, – как бы невзначай пробросил Хэ Сюань. – Нас? – усмехнулся Хуа Чэн. – С каких пор мы идем в комплекте? – Приглашения отдельные. Пока ты был в мастерской, их вручили Инь Юю. – И? – После выставки намечается банкет. Говорят, там будут новые лица. – Мне нужны не слухи, а факты, – незаинтересованно отозвался Хуа Чэн. – Решил завести новые знакомства? – Еще чего, – фыркнул Хэ Сюань. – В списках значится одна скандальная личность, однако он имеет неплохие связи в своей стезе. – Ага, будет как рыба в воде. Хэ Сюань пропустил эти слова мимо ушей. – Честно признать, картины его… на любителя. Если прищуриться, отойти на пару метров и закрыть глаза, то даже сносно. – И что он тогда делает в кругу этих снобов? – Связи, – пожал плечами Хэ Сюань. – Та еще заноза, но неплохая кладезь информации. Может, удастся продвинуться в поисках. – Не желаю иметь с ним никакого дела, – отрезал Хуа Чэн. – Если хочешь – иди сам. – С каких пор ты упускаешь возможности узнать о… – Скандальная личность, крутящаяся в сомнительных кругах снобов и лицемеров, к тому же полная бездарность, – устало перечислил Хуа Чэн. – Какой от него толк? – Мне казалось, ты готов и за соломинку ухватиться, – презрительно пробормотал Хэ Сюань. – К слову, выставка десятого числа. – Ты отлично справляешься с тем, чтобы добавлять аргументы против этой идеи. Если так, то спешу сообщить, что я изначально никуда и не собирался. – Чем скулить в одиночестве, лучше подпорть остальным настроение, – фыркнул Хэ Сюань. – Никто и не ожидает, что ты придешь. – У меня заканчивается терпение. Что конкретно тебе нужно? – Чтоб ты не ехал в эту ебучую глушь, а развеялся, – огрызнулся Хэ Сюань, смотря в темный уголь. – Я не говорю, что ты должен забыть, но не будешь же ты вечно жить своей безумной мечтой? – Не. Твое. Ебучее. Дело, – отрезал Хуа Чэн, бросив на Хэ Сюаня презрительный взгляд. В темном угольке пылал огонь. – Вопрос закрыт. Хэ Сюань обреченно вздохнул, но продолжать уговоры не стал. Если Хуа Чэн уперся рогом, то переубедить его может лишь чудо, которого не предвещалось. ***

Казаки делают хиты – Мой ненаглядный

Ветер из приоткрытого окна колыхал алые занавески. На пробковую доску падали последние лучи закатного солнца, подсвечивая множество заметок, соединенных красными нитями. Линии цеплялись одна за другую, однако не сходились в единой точке, оставаясь лишь разрозненными частями пазла, который никак не удавалось сопоставить. Любая зацепка, если таковая и находилась, заводила расследование в тупик, и так раз за разом. Прошло десять лет с их последней встречи. Никаких следов того юноши Хуа Чэн не обнаружил. Чуть повзрослев, он отправился к местным, расспрашивая о своем знакомом, однако те лишь качали головами и оставляли его ни с чем. Изучение домов, ближайших поселков и их обитателей ничего не дало. Ни одного похожего человека, который мог бы оказаться тому юноше родственником, не встречалось. Порой Хуа Чэну казалось, будто он просто выдумал себе прекрасный образ, недостижимую мечту, когда был в полном отчаянии, но одного лишь взгляда на красный зонт хватало, чтобы отринуть эти мысли. Он существует, и он где-то есть. Хуа Чэн был в этом уверен. Одной из интересных зацепок оказались слова юноши о том, что тот встречался с деятелями искусства, видел много разных людей. Хуа Чэн полагал, что семья его знакомого как-либо связана с искусством. Быть может, это творческие люди или вовсе меценаты, принимающие у себя художников. О зажиточных семьях в его родной деревне информации не было. Слухи там расползались как лесной пожар, однако никто ничего не слышал. Как ни посмотри, ситуация странная, и Хуа Чэн расширил диапазон поиска. Действовать настолько открыто он более не мог – что подумает тот юноша о нем, если узнает, как Хуа Чэн ставит на уши целые поселения? Одержимый подросток, не иначе. Стиснув зубы, он перерывал архивы, соцсети и фотографии, где мог бы мелькнуть его знакомый. Попадались люди, которые со спины или в плохом качестве казались похожими на того юношу, однако те не знали знакомого Хуа Чэна, и родственниками, по крайней мере близкими, не приходились. То, что особенно сильно тормозило расследование – отсутствие какой-либо личной информации. Ни фамилии, ни имени, ни родного города, лишь примерный возраст и внешность. Среди миллиарда людей найти единственного сродни поиску иголки в стоге сена. А ведь нет никаких гарантий, что тот не уехал в другую страну! Хуа Чэн устало вздохнул, оперевшись на столешницу и вглядываясь в доску. Кругом лишь догадки и домыслы, никаких реальных фактов, никаких следов. От глупости и несправедливости ситуации скрипели зубы. Разве может кто-то просто раствориться без следа, причем в цифровую эру, когда нужного человека можно найти по кличке собаки? Когда Хэ Сюань впервые увидел эту доску, он предложил свою помощь в расследовании. Бесспорно, его навыки в добыче информации было невозможно переоценить, однако и тот оказался бессилен, хоть попыток не оставлял. Отчего-то этот обычно ни в чем незаинтересованный человек упорно бился над загадкой растворившегося в дымке юноши. Хуа Чэну казалось, будто у Хэ Сюаня просто проснулся спортивный интерес. Желание доказать себе, что он все еще хорош в поиске и добыче сведений. Упорство. Хуа Чэна это цепляло. В киновари отражались последние лучи закатного солнца, окрашивая радужку в алый. Десять лет. Десять долгих лет он пытается отыскать человека, которому и вовсе не нужен. Который покинул его. Другой бы давно забросил это гиблое дело, переключился на что-то новое. Влюбился бы в кого-то другого, построил семью и забыл о прошлом как о страшном сне или горьком наваждении. Но та слеза не давала Хуа Чэну покоя. Гэгэ плакал. Почему гэгэ плакал? Что так терзало его душу? Что могло расстроить этого светлого и доброго юношу? Что могло нарушить покой в его сердце? Перед глазами стояло слепящее августовское солнце и пролетающие мимо беззаботные птицы. Шум листвы и пение отдавались гулом в ушах, напоминая о главной ошибке в жизни Хуа Чэна. Он струсил. Он упустил единственного человека, который был к нему добр, упустил свой свет и погрузился в пучину отчаяния. Гэгэ точно забыл о нем. Лишь детское приключение, потрепанный мальчишка, что мельтешил рядом и восторженно слушал любые его рассказы. Упрямый вороненок, стремящийся найти крыло, под которым будет тепло и уютно, цепляющийся за слабый огонек света, пришедший в его темный мир. За тепло янтаря, мягкость каштана, запах соломы и алый зонт, когда-то скрывший его от дождя. Отчаянно хотелось быть ближе. Сейчас ему было бы достаточно лишь иметь возможность видеть прекрасный образ, отпечатавшийся на изнанке век, но Хуа Чэн всегда жаждал большего. Из капризного ребенка он вырос в жадного мужчину. Жадного до внимания солнца, которое светило не ему. Изящные пальцы проскользили по алым нитям, цепляющимся за изображения юноши и краткие заметки. Тупик. – Если судьба существует, мы еще встретимся, – прошептал Хуа Чэн. Губы тронула горькая улыбка, а горло сдавило. Такими темпами действительно остается лишь уповать на милость судьбы, а Хуа Чэн никогда не верил в подобное. Всю свою жизнь он сам выгрызал место под солнцем, идя наперекор чужим ожиданиям и предрассудкам. Самоучка без академического прошлого – бельмо на глазу сливок общества. Грязный щенок, дорвавшийся до всеобщего признания. Выскочка, в своем успехе превзошедший тех, кому с детства прочили карьеру всемирно известного художника. Не счесть случаев, когда ему отказывали в показах, когда он был вынужден совмещать тяжелый низкооплачиваемый труд и творчество, дабы развивать свои навыки и на что-то жить. Поступление в академию обернулось полным провалом. Долгие и безуспешные попытки выйти на рынок. Судьба, желавшая сломить его, призвать отказаться от творчества. Ты – никто. Не лезь. Но он смог. Несмотря на все насмешки судьбы, несмотря на все палки, которые вставляли ему в колеса. И судьба явно забавлялась, наблюдая, как Хуа Чэн бьется с поисками человека, однажды подарившего ему дом. Хуа Чэн не верил в судьбу, но верил в себя и свои силы. Ведь чего-то добиться он смог, разве может быть эта задача настолько нерешаемой? На столе из темного дерева лежал пригласительный с золотистыми узорами, обрамляющими текст. Завитки складывались в причудливый узор, напоминающий распускающиеся цветы, прорастающие по краям картонного прямоугольника. Видимо, какая-то выставка, посвященная началу цветения пионов. Как ни крути, все любят цветы. Уж про пионы и заикаться нечего. – Пионы, – прошептал Хуа Чэн и взял в руки пригласительный. Дизайн, хоть и скромный, выглядел впечатляюще. Прекрасным золотом распускались белые пионы, так болезненно напоминающие цветы, растущие подле святилища. Ему всегда шел белый. Светлые тона в гардеробе юноши казались органичными, будто были созданы специально для него, дабы подчеркнуть его спокойный характер, его мягкость, некую отрешенность от остального мира. Белый стоило изобрести хотя бы ради того, чтобы в нем сиял этот прекрасный человек и складывал к своим ногам бесчисленное число поклонников. Хуа Чэн без раздумий бы преклонил перед ним колени, лишь бы быть рядом. Лишь бы быть ближе. Лишь бы тот остался. Резинка соскользнула с волос, и черная тушь растеклась по широким плечам и бледному лицу, прикрывая киноварь. Локоны слегка вились после долгого пребывания в прическе, а уставшая голова почувствовала смутное облегчение. Темный уголь немигающе уставился на лист картона в правой руке, блестящий в закатном солнце. Прискорбно, но Хэ Сюань прав. Разве он смеет отказываться от любой возможности что-то узнать о своей болезненной детской привязанности? – Или подпортить светским снобам вечер, – усмехнулся Хуа Чэн. Белый картон переливался в его руке, сильнее подсвечивая золотистые узоры. Если чему Хуа Чэн и верил, так это чуйке и возможности извлечь выгоду из любого провала. Даже если этот вечер не приблизит его к разгадке, Хуа Чэн вдоволь напакостит зазнавшимся бездарям, смотрящим свысока на любого, кто не прошел стандартный путь к вершине славы. Кто признан по якобы удачному стечению обстоятельств, а не неустанному труду. Последние алые отблески скрылись за горизонтом, оставляя Хуа Чэна в полутьме и слабом свечении уличного фонаря. Если солнце не светит ему, он будет наблюдать. Если надежда погаснет, он разожжет ее вновь. Невозможно отказаться от единственной причины продолжать жить, идти по некогда выбранному пути. Огонь будет пылать, пока у него есть дрова. Если дрова закончатся – начнет рубить деревья, но поддержит пламя. Потратить свой день рождения на мнимую и хрупкую надежду, а не на самобичевание? Да легко. Этот день ценен из-за светлого юноши, накрывшего Хуа Чэна своим зонтом и подарившего ему свет, а не из-за факта рождения какого-то грязного пса. Мерный стук в дверь прервал его размышления, вернув в неприятную реальность. – Что надо? – спросил Хуа Чэн, натянув привычную маску грубости к окружающим и закрыв правый глаз. Дверь тихо открылась, и из небольшой щелки показалась рука, аккуратным движением оставляющая тарелку с еще пышущей жаром едой на близлежащей поверхности. Как быстро рука появилась, так быстро и исчезла, а дверь закрылась, погружая комнату в полумрак. Лишь массивное серебряное кольцо со скелетом рыбы раскрывало личность этого добродетеля. Хуа Чэн удивленно изогнул бровь и подошел к тумбочке, где расположился рис и ароматная курица, щедро усыпанная специями. Живот предательски заурчал, напоминая, что сегодня во рту кроме утреннего кофе ничего не было. Еще раз скептически оглядев еду, Хуа Чэн усмехнулся. – Отраву подсыпал? – с иронией произнес он. – Ешь и не выпендривайся, – холодно отозвался голос из-за двери. Слова благодарности застряли в горле, будто нечто инородное, к чему голосовые связки были просто не приспособлены. – Твой бездонный желудок дал трещину? Кто ты, и куда дел Хэ Сюаня? – Ешь и не выпендривайся, – тем же тоном повторил Хэ Сюань и размеренными шагами направился прочь. Хуа Чэн решил списать такой внезапный порыв на позволение поесть без него. Без неустанного контроля Хэ Сюань явно вдоволь набил свой живот. Не может ведь этот человек жалеть Хуа Чэна? Ну уж нет. Бред. Аромат пряной курицы наполнил комнату, и Хуа Чэн с неохотой взялся за палочки. Желания включать свет не было, так что он взял тарелку и переместился на подоконник, не спеша поглощая свой ужин. Все же люди недооценивают свободу воли делать все, что заблагорассудится в рамках допустимого законом. Да и кто сказал, что есть обязательно нужно за столом? Хуа Чэн подумал, как было бы забавно залезть на подоконник на светском рауте и в вальяжной позе попивать красное сухое. Видеть искаженные лица слишком правильных людей – непередаваемое ощущение, от которого желание раздражать подобных снобов росло в геометрической прогрессии. Лишь небольшая шалость, если он заскучает на вечере, не более того. На лице расцвела хищная улыбка, а в груди разлилось предвкушение. Действительно, портить настроение другим Хуа Чэн умел профессионально, мог даже претендовать на звания мастера спорта или доктора наук в этой стезе. Если те не хотят его видеть, то прийти нужно обязательно, дабы лицезреть кислые рожи известных художников. Порой попадались люди, которые находили поведение Хуа Чэна даже своего рода забавным, но тех можно было пересчитать по пальцам одной руки. Ожидаемо, Хэ Сюань к ним не относился. Холодный белый свет отливал в керамике и цеплялся за вареный рис. Хуа Чэну больше по душе теплые тона, однако именно такой свет подходил к его дому как нельзя лучше. Жилой, но будто бездушный, лишь простое пристанище для одиноких сердец, которые некогда собрал подле себя Хуа Чэн. Назвать семьей жильцов этого дома не поворачивался язык. Не такие у них отношения, чтобы как-то привязываться друг к другу. Пряность нежной курицы раскрылась на языке чудным букетом, лишь распаляя аппетит. Инь Юй действительно хорош в готовке, но и это пришло к нему не сразу. В первые годы жизни с Хуа Чэном они перебивались полуфабрикатами или совсем простыми блюдами, на которые хватало денег. Постепенно Хуа Чэн стал зарабатывать больше и дольше застревал в комнате, которую выделил под мастерскую. Арендодатель был не слишком доволен тем, что стены пропитываются запахом краски, но за расписанную чудесными пейзажами комнату закрыл на это глаза и помог установить кондиционер. Раньше приходилось работать с открытым окном и вентилятором даже в холод, дабы не схлопотать головокружение. На материалы Хуа Чэн не скупился, даже если траты ухудшали их уровень жизни. Инь Юй, даже будучи старательным человеком, не имел того запала, на котором держалось творчество Хуа Чэна. Какое-то время он пытался пробиться в общество художников, но после осознал, что ошибся в своих взглядах на искусство. Он любил рисовать, безусловно, но прикладывать те же усилия, как Хуа Чэн или Хэ Сюань, не мог, так что предпочел остаться в тени, помогая художникам с бытом и менеджментом. В этом он нашел свое призвание, свою ценность и свой смысл. Не всем дано сиять, и Инь Юя устраивала жизнь в тени по-настоящему ярких людей, а те в свою очередь ценили самоотверженную помощь Инь Юя, который, несмотря на годы, которые он провел с Хуа Чэном в нищете и безнадеге, оставался рядом и в светлые, и в темные времена. Инь Юй не был человеком, при первой возможности бегущим с тонущего корабля. Тот будет до последнего помогать латать пробоины и вычерпывать воду, попавшую внутрь. Его верности можно было позавидовать. А терпению скорее посочувствовать. Впрочем, несмотря на иногда проскакивающую у Хуа Чэна и Хэ Сюаня резкость в выражениях, они никогда не обделяли Инь Юя и не принижали его заслуг. У них своя стезя, у него своя. Каждый из них думал, что другие заслуживают того признания, которое имеют на данный момент, и желали друг другу лишь успеха. Подтрунивания всегда сопровождались молчаливой поддержкой, резкость в критике – помощью. Спокойный характер Инь Юя контрастировал с неспособностью этих двоих нормально выражать свои эмоции и чувства в сторону других. Порой ему приходилось быть мостом коммуникации, но со временем Хуа Чэн и Хэ Сюань научились решать конфликты сами. С ссорами, криками и жесткими высказываниями, но решали. В такие моменты Инь Юй чувствовал гордость за своих друзей. Быть может, они не считают его другом, но иначе назвать Хуа Чэна и Хэ Сюаня Инь Юй не мог. Скорее всего, эти двое даже никогда не задумывались о понятии дружбы, будучи сосредоточенными на своих делах. У Инь Юя же времени подумать обо всем было хоть отбавляй, несмотря на загруженный график. Они встретились много лет назад, когда Инь Юй только поступил в академию. Он еле прошел отбор, и, смотря на работы других поступающих, пришел в ужас от осознания, сколько талантливых людей не смогло пробиться. Инь Юй увлекался рисованием с малых лет, занимаясь в художественной школе. Академическим рисунком он владел превосходно, но вот с фантазией у того было туго. Выполнять четкие указания он мог, но с тем, чтобы сесть и нарисовать что-то для себя, у него всегда возникали проблемы. Пышущие жизнью и ярким огнем работы Хуа Чэна, пусть и с огрехами, приводили в восторг, однако комиссия ценила технику больше видения. Хуа Чэн, узнав результаты, неопределенно хмыкнул и пошел прочь, но Инь Юй нагнал его, желая утешить и сказать, что он может пройти на обучение в следующем году, если подтянет навыки. – Что мне даст эта академия? – посмеялся Хуа Чэн, привыкший к ударам судьбы. – Базу, – серьезно ответил Инь Юй. – Твои работы… грандиозны, но не соответствуют об… – Раз так, мне здесь делать нечего, – хмыкнул он, собираясь идти. Черная тушь покачивалась при ходьбе, красиво разливаясь по винного цвета рубашке. Каждый шаг Хуа Чэна сопровождал легкий перезвон серебряных украшений. Искрились изящные серьги с бабочками, кольца, заполонившие множество проколов в ушах, явно сделанных самостоятельно. Этот юноша пылал дерзостью, а его вид, несмотря на утонченность, казался особо притягательным вкупе с некой дикостью во взгляде. Повязка придавала ему некой загадочности. От Хуа Чэна было невозможно отвести глаза. Инь Юй, всегда казавшийся невзрачным и посредственным, был поражен этой яркой личностью. – Постой. – Что еще? – лениво бросил Хуа Чэн, слегка обернувшись влево. – Я… могу дать тебе базу. Знаешь, я долго этому обучался, а другие говорили, что у меня неплохие задатки преподавателя, хах, – неловко и сбивчиво пробормотал Инь Юй. Хуа Чэн удивленно выгнул бровь, но слушал. – Быть может, ты справишься и без того, чтобы тратить время на академию. – И что тебе нужно взамен? – ухмыльнулся Хуа Чэн, не сводя насмешливый взгляд с собеседника. – Не по доброте душевной ведь ты это предлагаешь. – Научи меня видеть, чувствовать, – смущенно ответил Инь Юй, опустив взгляд. – Мои картины… не дышат. Твои работы пышут таким огнем, от них веет жизнью! Я… не умею так. Хуа Чэн оценивающе осмотрел собеседника, бросив взгляд и на картины позади него. Действительно, академическая база безупречна, но вот сами изображения донельзя пусты. Они старательны, но более никаких чувств и эмоций в них не заложено, будто те могут испортить картину, запятнать безукоризненную чистоту и выверенность каждого мазка. Будучи всю жизнь одиноким волком, Хуа Чэн с недоверием поглядывал на Инь Юя, отчего-то проявившего к нему интерес, а не презрительно фыркнувшего от работ какого-то неуча. А что он теряет? К отвращению к себе он привык, его гнали из любого места, а тут предлагают сделку, которая может быть выгодна обеим сторонам. Даже если не выгорит, плевать. Чем черт не шутит? – Уговор, – серьезно сказал Хуа Чэн, протягивая руку. – Потом не отказывайся от своих слов. – Хорошо, – уверенно кивнул Инь Юй, пожимая руку собеседника. С ролью преподавателя Инь Юй и правда справлялся прекрасно, терпеливо и бережно объясняя каждую ошибку и предлагая решение. Постепенно анатомия выровнялась, а Хуа Чэн научился чувствовать пропорции, полагаясь не только на цифры и образы. Инь Юй не скупился на похвалу, смотря на успехи Хуа Чэна, однако тот лишь фыркал, говоря, что можно и нужно лучше. Он всегда был недоволен тем, что делал, даже когда Инь Юй подмечал аспекты, которые вышли особенно хорошо. Хуа Чэн был отвратительным в своей методике преподавателем. Все его замечания были резкими, исправления грубыми, а слова, которыми он порой покрывал людей, решивших выбрать его в качестве наставника, даже стыдно произносить в приличном обществе. Оттого мало кто задерживался с таким несносным человеком, но Хуа Чэн и не претендовал на звание лучшего учителя. Он не умел иначе, и свои методы пересматривать не собирался. Однако Инь Юй не принимал близко к сердцу слова Хуа Чэна, понимая, что может крыться за этой грубостью, и осознавая, что, хоть тот и резок, его замечания имеют под собой почву. Инь Юй впитывал все, что Хуа Чэн мог ему дать, а тот не жалел себя в изучении основ. Упорство Хуа Чэна восхищало, и Инь Юй хотел быть таким же. Хотел, чтобы каждая его картина обжигала кипящей в ней жизнью, леденила душу пронзительными эмоциями и дула ласковым ветром, навевая ноющую в сердце тоску. Но порой сдаться – значит победить. Хуа Чэн горько усмехнулся, прожевывая кусочек пряной курицы. Ночь постепенно вступала в свои права, открывая взору бесчисленное число звезд, усыпавших небосвод. Умиротворение, которое так не вязалось с чувством, что терзало его душу и заполонило мысли. Резкий порыв ветра разметал тушь по лицу, и Хуа Чэн поморщился, свободной рукой приводя волосы в порядок. Пара рисинок скатилась на пол, не выдержав и поблескивая в лунном свете. Вдруг на лице расцвела глупая улыбка, и Хуа Чэн рассмеялся, даже по-своему умиляясь этой картине. – Воспоминания меня погубят, – с усмешкой прошептал он, вновь принимаясь за еду, с присущим старанием приготовленную Инь Юем. На улице цвел конец мая, а в душе одного одинокого человека медленно прорастало чувство, которому он никак не мог отыскать определение. Оно по-странному грело, казалось инородным, неправильным, но в той же мере приятным и желанным. Хрупким, но невероятно прочным. Близким, но недостижимо далеким. Хуа Чэн запомнил его другим.