Собственность Темного Лорда

Грейнджер отвели в ванную, но только под присмотром одного из Пожирателей. Девушка не жаловалась, хоть и чувствовала себя не уютно. После уборной Гермиона не собиралась засыпать. Она цеплялась за эту пустоту, как за канат над пропастью: не думать, не чувствовать, просто позволить мыслям течь. Но усталость оказалась хитрее. Она не навалилась разом, а подкралась тихо, как тень в углу комнаты, и мягко, почти ласково потянула веки вниз. Сначала это было просто «на секунду прикрою глаза». Потом ощущение, будто кресло стало мягче, а холод комнаты чуть отступил. И тишина, которая раньше звенела напряжением, вдруг стала уютной, обманчиво безопасной. Последнее, о чем девушка успела подумать, прежде чем провалиться в сон, было: «Только не видеть его. Пусть это будет просто темнота. Без его любопытства, без его… признания». А потом пришла не темнота, а обрывки. Не её воспоминания, а чужие, скользкие, как мокрые листья под ногами: запах сырости, скрип старой кровати, тишина, в которой слышно, как бьётся только твоё собственное сердце, потому что вокруг никого, кто бы тебя услышал. И голос, детский, но уже с этой пугающей уверенностью: — Я сильнее их всех. Я докажу. Гермиона дёрнулась, будто хотела отшатнуться, но тело не слушалось. Сон держал крепко, как шёлковые верёвки. И только где-то на краю сознания пульсировала метка, не больно, а настойчиво, как напоминание: «Ты не одна. Ты никогда не будешь одна. Только не теперь». Проснулась Грейнджер резко, от ощущения холода. Не от того ледяного, который приносили мысли о Волан-де-Морте, а от обычного, бытового: камин давно погас, и комната выстыла, как забытый чулан. Воздух царапал горло, и первое, что Гермиона почувствовала, это стыд. Она нарушила главное правило: уснула. Сон это дверь, которую он может открыть без стука. Гриффиндорка резко встала, оглядываясь, будто ожидала увидеть его прямо здесь, в кресле напротив, с этим своим неподвижным взглядом, в котором читается: «Я же говорил». Но комната была пуста. Только тишина, чуть более плотная, чем раньше, и… шорох за дверью. Не осторожный, не крадущийся, а деловой, равнодушный. Как будто кто-то просто выполняет поручение. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунуть вешалку. На ней висело платье: тёмно-бордовое, почти чёрное, тяжёлое, с жёстким корсетом и длинными рукавами, скрывающими предплечья. Ткань казалась живой, будто дышала в такт тишине. Рядом на пол упала пара туфель на высоком каблуке: не удобных, а таких, в которых ты либо идёшь ровно, либо падаешь. Пожиратель Смерти, девушка не видела его лица, только край маски и чёрную мантию, коротко кивнул, будто она должна была его поблагодарить, и закрыл дверь. Щёлкнул замок. Гермиона смотрела на платье, как на змею, готовую ужалить. — Он не станет ломать вас сразу. Он захочет поиграть, — вспомнила она слова Снейпа. И это приглашение на ужин было не жестом вежливости, а демонстрацией власти: «Я могу заставить тебя надеть то, что я выбрал. Я могу заставить тебя сесть напротив меня и смотреть мне в глаза. И ты сделаешь это, потому что у тебя нет выбора». Грейнджер медленно встала, чувствуя, как ноги дрожат от усталости и напряжения. Подошла к вешалке, провела пальцами по ткани, та была холодной, как лёд, и гладкой, как змеиная кожа. На секунду ей захотелось сорвать её, швырнуть в камин, пусть даже там нет огня, пусть даже это ничего не изменит. Но потом каштановолосая вспомнила другое: Реддл будет видеть её не сломленной, не рыдающей, а… просто Гермионой. Даже если на той платье, которое выбрал он. Она сняла мантию Хогвартса, ту самую, с гриффиндорским гербом, который теперь казался ей чем-то далёким, почти нереальным. Сложила её аккуратно, как будто это был не кусок ткани, а обещание, которое она дала себе когда-то: «Я не стану такой, как они». Положила на кресло. Потом, не глядя, начала надевать платье. Ткань скользила по коже, обтягивая, сдавливая, заставляя выпрямиться. Рукава закрыли метку, и от этого стало чуть легче, будто Гермиона спрятала свою слабость. Но только на секунду. Потому что метка никуда не делась. Она всё ещё пульсировала, тихо, но настойчиво, напоминая: «Он знает, где ты. Он ждёт». Когда Гермиона наконец застегнула последний крючок, то посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. В нём она увидела не себя, а кого-то другого: девушку в чужом платье, в чужой комнате, в чужой жизни. Но в её глазах всё ещё горел тот самый упрямый огонёк, не вызов, а скорее врождённое упрямство, которое не давало ей сломаться. Она подошла к двери, взялась за ручку, на секунду задержав дыхание. И, не давая себе времени передумать, открыла её. В коридоре стояли два Пожирателя Смерти, молчаливые, неподвижные, как статуи. Они не сказав ни слова, просто кивнули в сторону лестницы, ведущей вниз, туда, где, Грейнджер знала, её ждал Волан-де-Морт. Гермиона выпрямилась, стараясь скрыть свое волнение. И пошла вперёд. Не как пленница, которую ведут на казнь, а как человек, который знает: даже если у тебя нет выбора, ты всё равно можешь выбирать, как идти. Зал Малфой‑Мэнора был выстроен так, чтобы каждый, кто в него входил, сразу чувствовал: здесь не место для уюта. Высокие своды поглощали звук, а свечи горели не тёплым светом, а холодным, будто выцветшим пламенем. Длинный стол казался бесконечным, и на его полированной поверхности отражались не лица, а тени. Гермиона шла между двух Пожирателей Смерти, чувствуя, как каблуки впиваются в пол, словно пытаясь найти опору в этом чужом, враждебном пространстве. Она старалась держать спину прямо, но платье, жёсткое и тесное, будто само диктовало ей сгорбившиесю осанку. Когда Грейнджер наконец остановилась у своего стула, напротив Волан‑де‑Морта, её взгляд скользнул по столу и замер. Драко сидел рядом с отцом, бледный, с той самой надменной маской, которую она столько раз видела в Хогвартсе. Но сейчас в ней было что‑то похожее на настороженность. Малфой редко появлялся в школе в последнее время, и видеть его здесь, в этом зале, среди этой тьмы, было странно и неуместно, как увидеть кого‑то из прошлой, нормальной жизни посреди кошмара. — Драко, — невольно сорвалось с её губ, прежде чем она успела прикусить язык. Люциус медленно, почти лениво повернул голову, его взгляд скользнул по Гермионе, как по чему‑то, что случайно оказалось в его дорогом поместье. — Мисс Грейнджер, — начал мужчина с той изысканной вежливостью, которая всегда звучала как оскорбление. — Рад, что вы смогли присоединиться к нам. Или, точнее, что вас смогли доставить. Нарцисса не смотрела на неё. Она сидела, выпрямившись, как струна, её пальцы едва касались бокала, будто женщина боялась, что стекло треснет от напряжения. Но когда Гермиона поймала её взгляд на секунду, в нём мелькнула усталость.ю, вместо ожидаемой злорадности. Волан‑де‑Морт не двигался. Он сидел неподвижно, как статуя, и изучающе смотрел на Гермиону. — Садитесь, мисс Грейнджер, — это прозвучало не как просьба а как приказ. — Мы не любим ждать. Гермиона опустилась на стул, чувствуя, как ткань платья шуршит, словно живая. И тут же метка на предплечье слабо дёрнулась, не больно, а будто в знак насмешливого приветствия. Слуги бесшумно расставляли блюда: мясо, которое выглядело слишком идеально, чтобы быть настоящим, овощи, выложенные с хирургической точностью, соусы, отливающие неестественными оттенками. Всё это казалось декорацией, а не едой. Тишина за столом была плотной, почти осязаемой. Её только нарушал тихий звон серебра. Люциус аккуратно разрезал кусок мяса, Нарцисса сделала крошечный глоток воды, Драко смотрел в свою тарелку, будто надеялся найти там ответ на вопрос, которого не задавал. И тут Гермиона не выдержала. — Где Снейп? — спросила она, голос прозвучал громче, чем девушка хотела. — Он должен быть здесь. Волан‑де‑Морт медленно поднял глаза. В них не было гнева, только холодное удивление, как будто Грейнджер спросила что‑то настолько нелепое, что даже не заслуживало ярости. — Северус? — переспросил он, растягивая имя, словно пробуя его на вкус. — А зачем он вам, мисс Грейнджер? Боитесь остаться без защитника? — Я не боюсь, — ответила она, хотя голос чуть дрогнул. — Просто… он всегда здесь. Когда что‑то происходит. — Всегда здесь, — повторил Реддл, на этот раз в голосе прозвучала насмешка. — Как верный пёс. Но даже псам иногда нужно дать отдохнуть от грязи, в которой они валяются. Гермиона сжала вилку так, что костяшки побелели. Она хотела сказать что‑то резкое, но слова застряли в горле. Вместо этого шатенка посмотрела на Драко. — Ты редко бываешь в Хогвартсе, — пробормотала она, стараясь, чтобы это звучало как обычный разговор подростков, а не как попытка найти хоть кого‑то, кто ещё помнил, что такое нормальная жизнь. — Что‑то случилось? Драко поднял на неё глаза, но в них на секунду мелькнуло что‑то. Не высокомерие, не ненависть, а… растерянность. Но блондин тут же спрятал это, опустив взгляд. — Хогвартс… изменился, — произнёс Малфой тихо, почти шёпотом. — Там больше нет места для… таких, как мы. — Таких, как мы? — переспросила Гермиона, и в её голосе прозвучало горькое понимание. — Тех, кто должен выбирать сторону? Люциус нарочно поставил бокал на стол. Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал как удар. — Довольно, — произнёс он, голос был ледяным. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать школьные сплетни. Волан‑де‑Морт чуть наклонил голову, наблюдая за этой сценой с тем же интересом, с каким учёный наблюдает за реакцией в колбе. — Пусть говорят, Люциус, — тихо произнёс он. — Иногда самые интересные вещи рождаются из нелепых разговоров. Но Грейнджер замолчала, ощущая на себе пристальное взгляды. Через минуту все продолжили ест как ни в чем не бывало. Гермиона почувствовала чувство одиночества. Она осталась совершенно одна в окружении тех кто, мягко говоря, не питает к ней теплых чувств. Ту самую тоску, которая сжимала ей сердце, когда она думала о Гарри и Роне. Размышляла о том, знают ли они, что её нет, ищут ли её, надеются? Эта тоска прокатилась по связи, как волна, и на секунду она увидела, как в глазах Волан‑де‑Морта мелькнуло… замешательство. Он не ожидал почувствовать это. Не ожидал, что боль родственной души будет такой…сильной. Но Редлл тут же спрятал это, и его лицо снова стало маской. — Вы скучаете, мисс Грейнджер? — спросил он, в его голосе не было сочувствия, только холодный интерес. — По своим друзьям? По тому миру, который вы потеряли? Гермиона подняла на «соулмейта» глаза. Она не хотела показывать слабость, но и лгать не могла. Он всё равно почувствует. — Да, — ответила девушка коротко. — Я скучаю. И я думаю о них. Каждую секунду. Волан‑де‑Морт замер, будто эти слова ударили его по чему‑то, что он давно похоронил. И на секунду в его взгляде мелькнуло что‑то, похожее на… зависть. Но тут же исчезло. — Глупо, — произнёс он холодно. — Привязываться к тем, кто скоро умрет. — Может быть, — согласилась Гермиона. — Но это не делает их менее важными. Люциус фыркнул, словно услышал самую нелепую вещь в мире. Нарцисса украдкой бросила взгляд на Грейнджер, и в её глазах мелькнуло что‑то, похожее на уважение. Или на сожаление. А Драко… он смотрел на Гермиону так, будто видел её впервые. Не как врага, не как грязнокровку, а как на человека, который сильнее чем он. Ужин продолжился, но теперь тишина за столом стала другой. Не выжидающей, а… напряжённой, как натянутая струна. И Гермиона вдруг поняла: она не одна в этой комнате. Вокруг неё сидели люди, которые тоже были заложниками этой войны. И, возможно, в этом была её сила – не в том, чтобы бороться с ними, а в том, чтобы помнить, что они тоже когда‑то были добрыми. Гермиона механически подцепила кусочек мяса, оно было идеально прожарено, сочное, но на вкус словно пепел. Она едва удержалась, чтобы не выплюнуть. Всё это казалось издевательством: изысканная сервировка, хрусталь, серебро, и посреди этого – она, в чужом платье, с чужой меткой под рукавом, за столом с теми, кто ещё утром был для неё воплощением всего, что она ненавидела. Только утром я сидела рядом с Гарри и Роном. А спустя несколько часов… я здесь. И план у меня один: не закричать, не заплакать, не дать ему увидеть, как сильно я боюсь. Грейнджер опустила вилку. Та звякнула о тарелку, звук прозвучал в тишине зала оглушительно, как выстрел. Все взгляды скользнули к ней, но тут же вернулись к своим тарелкам, будто смотреть на неё было… неловко. Даже Люциус на секунду замер с бокалом у губ, а потом сделал глоток, слишком большой, как будто пытался что‑то смыть. Только Волан‑де‑Морт не отводил от Гермионы глаз. Он не ел. Просто сидел, наблюдая, как «родственная душа» пытается удержать лицо. И в этом наблюдении не было ни голода, ни страсти, только холодный, расчётливый интерес. Как будто Реддл изучал механизм, который вот‑вот должен был сломаться, и ему было любопытно, как именно это произойдёт. Поймав его взгляд страх накатил на Гермиону волной, такой густой и ледяной, что у неё едва не подкосились колени. Не просто страх смерти, не страх боли – а ужас перед тем, что он может сделать с ней, когда решит, что игры закончились. Что эта метка «Собственность Тёмного Лорда» – не просто слова, а обещание, которое он может исполнить в любую секунду. Что он монстр, и для него её границы это просто линии, которые он сотрёт одним движением. Грейнджер задумалась о том, что если он захочет проверить силу магии. Способен ли он на изнасилование? Метка на предплечье вдруг вспыхнула не болью, а жаром, который прокатился по венам, как расплавленный металл. И вместе с этим жаром пришло понимание: он почувствовал. Прямо сейчас, через эту проклятую связь, Волан-де-Морт уловил её страх, как рыбу на крючок, и теперь держал, разглядывая, как что‑то… странное. Чуждое ему. Малфой-старший что-то говорил своему Лорду, но тот не слышал. Он смотрел лишь на Грейнджер и чувствовал её страх. Кажется, девчонка сдалась в первый же день, или она играет с ним? Насколько сильной нужно быть чтоб поделать эмоции? Реддл резко повернул голову к Люциусу. Его движение было настолько резким, что пламя свечей на секунду дрогнуло, будто само пространство испугалось. — Вы к чему-то клоните, Люциус? — голос Реддла прозвучал тихо, но в нём звенела сталь. — Или просто решили устроить здесь выставку своей нерешительности? Люциус едва заметно вздрогнул. Он медленно опустил нож, которым только что собирался разрезать кусок мяса. — Простите, мой Лорд, — произнёс мужчина, в его голосе впервые за вечер не было привычной надменности. Только осторожность. — Я лишь подумал, что… возможно, стоит пересмотреть поставки из восточной части… — Мне не интересны поставки, — отрезал Волан‑де‑Морт, его пальцы сжались на подлокотнике кресла так, что дерево тихо треснуло. — Мне интересно, почему в этом доме все ведут себя так, будто ждут, когда я начну их убивать. Нарцисса тихо втянула воздух, но тут же взяла себя в руки. Её рука на мгновение легла на руку мужа – не для поддержки, а как предупреждение: «Не спорь. Не сейчас». Драко снова уставился в свою тарелку, но Гермиона успела заметить, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших вилку. А Реддл… он снова смотрел на Гермиону, и в его глазах мелькнуло что‑то, чего она сегодня ещё не видела. Раздражение. Будто её страх был чем‑то грязным, что прилипло к нему, и он не знал, как от него избавиться. «Он злится, — поняла вдруг Гермиона, с холодной ясностью, от которой волнение чуть отступило, уступая место странному, горькому облегчению. — Он чувствует мой страх, и это бесит его. Потому что он не хочет чувствовать. Он хочет быть выше этого. А эта дурацкая метка не даёт ему быть выше». — Мой Лорд, — снова начал Люциус, стараясь говорить ровно. — возможно, мисс Грейнджер просто устала. Дорога из Хогвартса… была непростой. — Дорога из Хогвартса, — повторил Волан‑де‑Морт, растягивая слова, как ядовитую конфету. — Да, непростой. Но она жива. Она здесь. Тоже боится. Как и все вы. Он снова посмотрел на Гермиону, и на секунду в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на… вызов. Как будто он говорил: «Ты боишься? Хорошо. Посмотрим, сколько у тебя хватит сил бояться и не сломаться». Гермиона сжала кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была острой, настоящей и она цеплялась за неё, как за якорь. Пусть это будет её щит: не воспоминания о Хогвартсе, не пустота, а эта маленькая, колючая боль, которая напоминала, что девушка всё ещё здесь. Что она всё ещё думает. Что она всё ещё может выбирать, как смотреть на него. — Я понимаю свое положение, — произнесла Грейнджер тихо, но чётко, глядя прямо на Волан‑де‑Морта. — Но я не принимаю, что оно должно быть… таким. В зале стало так тихо, что Гермиона услышала, как где‑то далеко, в другом крыле поместья, скрипнула половица. Волан‑де‑Морт медленно наклонил голову. В его глазах мелькнуло… не удивление, а что‑то вроде уважения. Мимолётного, как вспышка молнии. — Смело, — прошептал он. — Очень смело для той, кто всего несколько часов назад дрожала в моём присутствии. Или ты думаешь, что смелость это хорошая броня, которая тебя защитит? — Это не броня, — ответила Гермиона, чувствуя, как голос чуть дрожит. — Это… напоминание. Себе. Что я не просто вещь. Реддл замер. И на секунду она почувствовала, как по связи прокатилось что‑то тяжёлое, тёмное – не его эмоция, а скорее… отголосок его внутренней борьбы. Как будто её слова ударили по чему‑то внутри него, по той части, которую он считал давно мёртвой. Но Том тут же спрятал это. Маска на лице вернулась на место – гладкая, непроницаемая, как лёд. — Довольно, — произнёс он, и голос его снова стал ровным, почти скучающим. — У нас впереди долгая ночь. И у мисс Грейнджер будет достаточно времени, чтобы понять… что некоторые напоминания лучше забывать. Реддл сделал едва заметный жест рукой, и слуги тут же начали убирать тарелки. Ужин был окончен. Но Гермиона догадывалась: самое страшное только начиналось. Волан‑де‑Морт медленно провёл пальцем по краю бокала, и этот тихий, едва слышный скрежет стекла прозвучал в зале громче любого крика. Он даже не смотрел на кого-то из Малфоев, ему не нужно было повышать голос, чтобы заставить их почувствовать, как земля уходит из‑под ног. — Оставьте нас, — произнёс он, в этом приказе не было гнева, только ледяное, абсолютное равнодушие. — Сейчас же. Люциус побледнел так, что слился с цветом скатерти. Он открыл рот, будто хотел что‑то сказать: напомнить о приличиях, о статусе, о чём угодно, но тут же захлопнул его. Его пальцы судорожно сжали край стола, а потом мужчина резко встал, чуть не опрокинув стул. Нарцисса поднялась следом, её движения были идеально плавными, но в них чувствовалась натянутость струны, готовой лопнуть. Драко встал последним, и на секунду его взгляд скользнул по Гермионе, не с привычной насмешкой, а с чем‑то похожим на… предупреждение. «Будь осторожна», — словно говорил этот взгляд. Малфои вышли, тихо, почти бесшумно, но каждый их шаг отдавался в груди Гермионы, как удар молота. Дверь закрылась, и тишина стала плотной, осязаемой, как тяжёлая ткань, наброшенная на лицо. Теперь соулмейты были одни. И смелость, которая ещё минуту назад давала Гермионы силы смотреть Реддлу в глаза, рассыпалась в пыль. Том медленно поднялся. Он не спешил. Каждое его движение было выверенным, рассчитанным, как у хищника, который знает, что жертва никуда не денется. Мужчина обошёл стол, не сводя с девушки глаз, и Гермиона вдруг поняла, что не может пошевелиться. Её тело словно примерзло к стулу, а в голове билась только одна мысль, глупая, отчаянная, как молитва: «Это сон. Это не может быть правдой. Я просто уснула в библиотеке, и сейчас Рон придёт и толкнёт меня в плечо, и скажет: «Эй, ты опять читаешь про древние проклятия?» Это просто кошмар». — Это сон, — прошептала она, и голос её дрогнул, срываясь на хрип. — Просто плохой сон. Сейчас я проснусь. Волан-де-Морт завис прямо перед ней. Так близко, что она чувствовала не запах, нет, от него не пахло ничем, только холодом, а само отсутствие жизни рядом. — Проснись, — насмешливо пробормотал он, склонив голову. — Проснись и посмотри, где ты. Посмотри, с кем ты! И тут плотина прорвалась. Всё, что Грейнджер сдерживала за прошедший день внутри – страх, усталость, тоску по друзьям, ужас от того, куда её занесла судьба, – вылилось наружу в одном судорожном всхлипе, который она тут же попыталась подавить, но не смогла. — Нет, — закричала Гермиона, вскакивая со стола так резко, что тот с грохотом упал на пол. — Это неправильно! Этого не должно быть! Я не должна сидеть здесь, я должна быть в Хогвартсе, с Гарри и Роном, мы должны готовиться к экзаменам, а не… не вот это! Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от этой реальности, но слёзы всё равно просачивались сквозь пальцы. Истерика накатывала волнами, сбивая дыхание, заставляя девушку задыхаться от собственной беспомощности. Метка на предплечье вспыхнула, пульсируя в такт её бешеному сердцебиению. И он это почувствовал. Том резко втянул воздух, будто его ударили в грудь. Его лицо исказилось на секунду, не от боли, а от ярости – дикой, первобытной, направленной не на неё, а на саму судьбу. — Я уже ненавижу эту связь, — прошипел Реддл, и его голос впервые за вечер потерял эту идеальную, неживую ровность. — Я ненавижу, что она заставляет меня чувствовать… это. Эту твою слабость, эту… человечность. Я не хочу знать, как сильно ты боишься, поганая грязнокровка. Волан-де-Морт схватил её за плечи, не грубо, но так крепко, что пальцы впились в ткань платья. Мужчина навалился всем телом, прижимая Грейнджер к стене. Камень был ледяным, и этот холод немного отрезвлял, возвращая Гермиону в реальность, от которой хотелось сбежать. — Ты думаешь, слёзы помогут? — его голос звучал теперь низко, похожим на рычание. — Думаешь, если ты будешь плакать, я стану мягче? Я не Дамблдор, Гермиона. Я не верю в силу любви и дружбы. И я с радостью покажу тебе, насколько бесполезны эти твои чувства. Он наклонился к её уху, и она почувствовала, как по спине пробегает ледяная волна ужаса. — Знаешь, что я сделаю, если ты продолжишь сопротивляться? — поинтересовался шепотом волшебник. — Я не трону тебя. Но я найду твоих друзей. Медленно, одного за другим. И ты будешь чувствовать мое удовольствие от их смерти через эту метку. Ты будешь знать, когда погаснет свет в их глазах. Или ещё лучше, Я заставлю тебя смотреть как вырываю у Поттера сердце! Потому что ты моя. И всё, что тебе дорого, теперь тоже моё. Гермиона замерла, и её истерика оборвалась, как перерезанная струна. Страх перед собственной болью сменился чем‑то гораздо более страшным – страхом за тех, кого она любит. — Не надо, — выдохнула она, глядя на Волан-де-Морта широко раскрытыми, полными ужаса глазами. — Пожалуйста… не трогай их. Мужчина чуть отстранился, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на удовлетворение. Не от её страха. Нет, этот страх был ему привычен, он его даже не замечал. А вот от её страх за других… это было что‑то новое. Взгляд Реддла скользнул вниз, к вырезу декольте, но не с вожделением, а с холодным, отстранённым любопытством. — Интересно, — вслух задумался он, снова поднимая глаза на гриффиндорку. — Как далеко эта связь позволяет зайти? Прежде чем Гермиона успела понять, что Том задумал, он резко притянул её к себе, накрывая её губы своими. Не нежно, а резко, почти как удар, проверяя, как отреагирует магия. Волан-де-Морт не дал ей времени отшатнуться. Не было ни паузы, ни намёка на вопрос – только резкое движение. Он углубил поцелуй, и мир Грейнджер сжался до узкой полосы пространства между ними, до его неподвижных, неживых глаз, до этого пугающего отсутствия дыхания и крепкой хватки, из которой было трудно вырваться. На секунду мир замер. Метка на руке вспыхнула ослепительным светом, и по телу Гермионы прокатилась волна жара, смешанного с холодом. Она почувствовала… пустоту. Не свою, а его. Ту самую ледяную пустоту, в которой не было ни любви, ни ненависти, ни жалости, только бесконечное, выжженное одиночество. И в этой пустоте не было места для её эмоций. Связь не усилилась, не сломалась, она просто… проигнорировала этот поцелуй, как игнорирует рябь на воде шторм. Гермиона успела только распахнуть рот в беззвучном крике и тут его губы коснулись её. Не мягко, не ищуще, а жёстко, как ставят печать, как закрывают дверь, чтобы не выпустить шум. Это не было поцелуем в том смысле, который она знала: тёплым, живым, человеческим и взаимным. Это было вторжение. Холод прокатился по коже девушки, как ледяная вода по венам, и метка на предплечье вспыхнула так ярко, что на секунду перед глазами поплыли чёрные пятна. Для Гермионы эти секунды растянулись в вечность. Ей казалось, что она тонет в этом холоде, что он вытягивает из неё не только страх, но и саму способность чувствовать, оставляя только звенящую, ледяную оболочку. И когда Волан-де-Морт ослабил хватку, Грейнджер отшатнулась, врезавшись спиной в стену, и прижала пальцы к губам, будто пытаясь стереть не прикосновение, а само воспоминание о нём. Гермиона замерла, тяжело дыша, глядя на него с удивлением…и ненавистью. Волан-де-Морт отступил на шаг, поправил мантию, его лицо снова стало непроницаемой маской. Он пожал плечами, будто ничего не произошло. — Любопытство, — произнёс он спокойно, как будто они только что обсуждали свойства зелья. — Ничего особенного. Связь не реагирует на… примитивные физические стимулы. Только на эмоции. А у меня их нет. Реддл снова посмотрел на Гермиону, и в его глазах мелькнуло раздражение, не на неё, а на сам факт, что эта связь вообще существует. — Успокойтесь, мисс Грейнджер, — холодно произнёс он. — И постарайтесь больше не дерзить. Это ничего не даст. Волан-де-Морт развернулся и направился к двери, но на пороге остановился и, не оборачиваясь, добавил: — И запомните: я не трогаю то, что мне неинтересно. Но не испытывайте моё терпение. Ваши друзья живы пока я это позволяю. Дверь закрылась за ним с пугающей тишиной. Гермиона медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками, она прикрыла глаза. «Только не думать о Роне и Гарри. Только не чувствовать. Стать пустой. Как говорил Снейп».