грязь в венах

      Переулок пах сыростью и плесенью. Где-то за забором лаяла собака, слышался приглушённый голос людей из открытого окна старого дома. Занка сидел на корточках и смотрел на Джаббера, так и не подняв упавший браслет. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — произнёс довольно Джаббер так, словно они были давними друзьями и долгое время не виделись.       Земля под ногами была влажной от вечерней росы, трава щекотала ладонь, и Занка чувствовал, как холодок от бусин передается в кончики пальцев, поднимается выше, оседает где-то в груди. Несколько секунд прошли в замешателсьтве. Где-то вдали гудел город, но в переулке было тихо. Слишком тихо. отчего в теле появилось напряжение: опасно. Хоть и Джаббер не выглядел агрессивно настроенным, но вызывал обеспокоенность.       Занка не чувствовал страха, просто усталость навалилась на него. Сил не было даже злиться или раздражаться такой нежеланной встрече. Казалось, весь мир обернулся против него и не хотел, чтобы события почти трёхнедельной давности забылись им. Но больше беспокоил сам факт встречи с Вонгаром: была ли это просто случайность или всё подстроено.       Где-то в самой глубине души, закрытой даже от самого Занки, теплилось чувство, которое он старательно прятал: он ждал этой встречи. Будто бы потревоженная в том баре часть его подавленного «Я» желала встретиться с Джаббером и ощутить то, что было недоступно ранее.       Столь шальная и неадекватная мысль ввела Ниджику в ступор. «О чём я только думаю?» — Ты что, — голос Джаббера прозвучал неожиданно, разбивая тишину переулка, но он был спокойным, с нотками веселья, почти ленивым и повседневным, словно они встретились в университетском коридоре, а не в заброшенном районе, — закладку ищешь?       Занка удивленно ахнул, покраснев, схватил браслет и встал на ноги, отряхивая с рук невидимую грязь. — Что за бред?! — воскликнул он, отступая на шаг назад. — Просто обронил.       Раздался приглушенный хохот, всё такой же дурацкий, как во время драки. Джаббер продвинулся на шаг вперед и почти по-дружески положил ладонь ему на плечо. Касание ощутилось, как нечто тяжелое и сковывающее. Занка хотел скинуть чужую руку, отбить её, сказать в ответ какую-нибудь колкость, но лишь замер и вгляделся в лицо напротив. Вонгар выглядел иначе, чем в баре: без тяжелой куртки с заклепками, в простой черной майке с убогим принтом черепа, открывающей руки с темными татуировками, которые уходили под рукава и терялись где-то на плечах, на пальцах красовались кольца — много тяжелых блестящих колец. Прическа была та же: толстые странные и такие небрежные косы, собранные в низкий хвост. В полумраке переулка его лицо казалось вырезанным из камня: острые скулы, широкие брови, пухловатые губы, которые кривились в насмешливой, но совершенно беззлобной улыбке. В нём не ощущалась враждебность. Только любопытство. И какая-то странная усталость, которую Занка не ожидал разглядеть в нём. — Ты забавный, Занка, — продолжил говорить Джаббер, убирая руку, — не ожидал тебя увидеть снова, тем более в таком месте. — Я заблудился, гулял по Бункё, — тут же оправдался Занка, — я не специально. — Ага, конечно, пизди ещё больше, — Джаббер кивнул, не веря ни единому слову, улыбнувшись еще шире: уточнения Занки позабавили его. — Просто случайно заблудился в Бункё и забрёл в самый глухой переулок Синдзюку, где даже местные стараются не ходить. Я по-твоему долбаёб?       Оправдание звучало и вправду жалко. Занка потупил; он не знал, где находился и никак не ожидал, что снова окажется в Синдзюку, так еще и в таком месте. Недоверие Джаббера было оправдано: какой здравый человек, случайно оказавшись в таком глухом месте, продолжит идти в его глубь. Но что ещё он мог сказать? Что он действительно не знал, куда идёт? Что ноги сами принесли его сюда и вели всё глубже? Что в этих переулках, среди развалин и мусора, он почувствовал себя спокойным, словно бы избавивших от фальши своей «идеальной» жизни? — Как и почему я здесь, — спокойно начал говорить Ниджику, — неважно. В любом случае, я собирался уходить. Не задерживай меня, если у тебы нет никаких ко мне дел.       Голос был ровный, спокойный и повседневный. Чёткость фраз слетала легко и без запинок. Оставалось ждать, как отреагирует собеседник.       Джаббер неожиданоо сделал шаг вперёд — Занка инстинктивно напрягся, сжал кулаки, удивленный. Тот встал к нему вплотную, опалив лицо горячим дыханием, засунул руки в карманы джинсов и просто смотрел. Взгляд был странный. Отсувствующий или наоборот — увлеченный. Словно Занка был какой-то диковинкой, которую он никак не мог раскусить. Или книгой, которую он перечитывал несколько раз, надеясь найти что-то новое между строк, старательно спрятанное автором. — Да ладно тебе, За-а-анка, — томно протянул он, — Ты пиздецки смешной. Со стороны сначала кажется, что ты весь такой из себя собранный, спокойный и серьезный, но стоит приглядеться как видно что-то совсем другое. Но, кажется, я подозреваю, что это. — Вот именно, — парировал Занка, — Тебе всего лишь «кажется». Ты ничего обо мне не знаешь, — повторил те же слова, что сказал тогда в баре. Но почему-то на этот раз они прозвучали еще более жалко, в них между сквозила неуверенность и страх быть раскрытым. — Может быть, я и не знаю всего. Но вижу достаточно, чтобы заинтересоваться. Блять, да я ведь тебе не враг, Занка.       Он замолчал, давая слово Ниджику, но тот молчал, глядя внимательнее в его глаза, ища там намёк на подвох. — Я не понимаю, о чём ты.       На это Джаббер пожал плечами и засуетился, его рука зашуршала в кармане штанов и что-то старательно пыталась нащупать. Спустя пару секунд он достал небольшой листок. — У вас же есть ручка, мистер студент?       Занка без сопротивления достал ручку из своей сумки, с которой обычно ходил в универ. — Слушай, — Джаббер выдохнул и потёр переносицу, словно устал от этого разговора, быстро выводя цифры на клочке бумаги. — Я не собираюсь тебя избивать или запугивать: я всё-таки не настолько конченный долбаёб, как ты думаешь. Мне просто скучно. А ты — единственный интересный человек, которого я встретил за последние месяцы. Давай забудем наш небольшой конфликт и как-нибудь встретимся, просто выпьем. — Мы в прошлый раз тоже «просто выпили». — Ты прав, — хохотнул Джаббер, но всё же протянул ручку и бумагу со своим номером, — Но мы можем попробовать исправить это недоразумение. — Любопытно, конечно, что такого «интересного» ты во мне нашёл, — Ниджику неохотно принял листок бумаги и не задумываясь положил его в сумку, — Мы с тобой слишком разные, и я не вижу смысла с тобой пересекаться. Всё произошедшее в тот день было ошибкой, я просто перенапрягся и… — Да не нуди, злыдень, блять, — перебил его Джаббер, несильно толкая в плечо, — Если захочешь сбежать от этих зазнавшихся снобов и побыть человеком, пиши-звони. Буду ждать.       Вонгар обошёл его и неспеша пошёл прочь. Занка обернулся, взглянул на его удаляющуюся спину и крикнул вслед: — Я не позвоню, можешь не ждать. — Ещё как позвонишь.       Вскоре Ниджику остался один. Он стоял на месте и перебирал в руке камни браслета.       «Если захочешь?» — кольнуло в голове. Голос Джаббера звучал отчётливо, будто бы он сам снова повторил эти слова.       Неожиданно для себя, стоя здесь, в этом грязном и противном месте совсем один без какого-либо предствления, где находится, Занка задумался и допустил мысль, которая никогда раньше не возникала в его голове.       Действительно, он ведь ни разу не думал о том, чего ему хочется.       Ответить на этот вопрос не получалось, сколько бы не думал, но было четкое представление того, что он должен хотеть: должен хотеть стать юристом, как отец; должен хотеть быть лучше Гоки; должен хотеть оправдать ожидания, которые он тянул на себе, как Сизифов камень. Но чего хотел он сам — Занка, а не сын Ниджику Харуки — он не знал.       В голове всплыл образ только что ушедшего от него Вонгара. Был ли сам Джаббер — воплощением свободы и своих собственных «хочу»? У него явно было то, чего Занка был лишен с самого рождени. В Джаббере текла жизнь, настоящая, бурная, бунтарская и такая свободная и пугающая. И в этом было что-то притягательное, что-то, от чего у Занки кружилась голова и просыпался интерес в глубинах разума. Потому что Джаббер был антиподом всего, что Занка знал. Он был грязью. Он был хаосом. Он был тем, чего Занку учили бояться и презирать. И именно поэтому Занка не мог отвести от него взгляд и всё это время ждал встречи с ним.       Эти мысли показались настолько чужеродными и неестественными, что Ниджику поёжился и ощутил страх перед своим собственным внутренним «Я», что позволил себе отойти от привычного шаблона и мельком взглянуть через щель на свои потаенные помыслы.       Желание оказаться дома — в чистом и понятном месте, где ему не нужно думать о глупостях, — вернуло его в чувства, и он бегом направился на поиски выхода.       «Чёртов Вонгар Джаббер!»       Эта ночь была особенно долгой. Ниджику Занка не спал, вихрь мыслей крутился и не позволял хотя бы ненадолго задремать. Сердце стучало как бешеное, живот сжимался от тревоги и беспомощности. Разговор не давал покоя и повторялся в голове вновь и вновь, слово в слово, словно записанный на диктофон.       У Джаббера была удивительная способность надолго застревать в чужих мыслях и ворошить привычный порядок.       Занка, попавший под его влияние, обреченно смотрел в потолок и думал: «Чего я хочу на самом деле?»       Хотел ли он быть юристом? Какое-то время он искренне верил, что это именно его желание. Но сейчас, будучи наедине с собой, он честно признавался: он ненавидел юриспруденцию, ненавидел свой университет и ненавидел людей в своем окружении. Ему никогда не было это интересно; он не получал удовольствие и удовлетворение от учёбы и своих же успехов — его радовало отцовское одобрение. Хотел ли он быть как Гока или даже лучше? Нет, не хотел. Гока был холодным и расчетливым — таким, каким его хотел видеть отец. Он жил по уготованному сценарию, но, казалось, что был доволен своей жизнью. Хотел ли быть Занка как отец? Нет, точно нет. Он никогда не хотел быть таким же: холодным, отстраненным, как механизм часов, который не терпит лишних деталей — эмоций и слабостей.       Ниджику Занка всё глубже погружался в себя. Он в голове собирал по частям свой же образ и каждый раз получал бездушное тело без желаний, целей, умений и мыслей. И только сейчас осознал, насколько он пустой и серый. Он не видел ничего. Только темноту.       Он не знал, чего хочет. И это было самое страшное: если он не знает, чего хочет, то кто он? Просто пустое место, которое движется по инерции, потому что не знает, куда ещё идти. Просто результат чужого проекта — механическая машина, выполняющая данный ей алгоритм, который, к несчастью для проектировщика, однажды дал сбой.       И этот системный сбой сделал из него еще более бесполезное существо. Занка отчетливо понял одно: его, Ниджику Занки, больше не существует. Есть только тело, пустое и бесполезное тело без личности.       Состояние тревоги, отчаяния и ненависти постепенно поглощало весь его разум; липкие мысли проникали в глубины сознания, тянулись к сердцу и сжимали его в тисках, дышать становилось трудно — невидимые ладони сжимали горло. Тело дрожало, ощущалось, как неподъемная глыба льда. Хотелось избавиться от него. Пространство вокруг стало на удивление тихим и любые звуки слышались, как из-под толщи воды. Занка физически ощутил, как задыхается, ему казалось, что он умирает.       Пересилив себя, он поднялся на ватные ноги и дополз до окна, открывая его настежь. Холодный воздух тут же проник в комнату с гулом ветра. Ниджику тяжело и жадно задышал, до боли в пальцах держась за подоконник.       Он невольно взглянул на здания напротив своего окна, на темные переулки, посмотрел на забор, заметил на нём бродячего кота и тут же подумал о Джаббере. О том, что тот сказал: «Ты — единственный интересный человек, которого я встретил за последние месяцы».       Эта мысль его рассмешила, хохот вырвался сам собой и заполнил собой тишину. Это было глупо и иронично: Джаббер считал его интересным, а он сам не считал себя даже человеком. Просто набор ожиданий, которые он не оправдал. Просто тень своего отца. Просто неудачник, который не знает, чего хочет, и поэтому идёт за тем, кто показывает ему дорогу.       Всё это время его путеводителем был его отец. Ниджику Харуки решал все вопросы, думал о будущем, задавал необходимые рамки и прописывал сценарий, в котором не было места слабости и самольности. Никто никогда не спорил с ним. Никогда.       Сумка, стоящая в углу, невольно притянула взгляд. Клочок бумажки с номером Джаббера все еще лежал на дне. Занка задумался: будь он, как прежде, разве сохранил бы номер этого человека? Почему не выкинул? Почему заговорил с ним и принял это? — Кажется, я схожу с ума…       Может быть, номер Джаббера стал личной прихотью Занки. Пойти за ним и узнать его — единственное, что ему сейчас хотелось. И даже если этот путь ведёт в пропасть и противоречит всему негласному уставу семьи Ниджику, это лучше, чем стоять на месте и чувствовать, как жизнь проходит мимо.       Занка с трудом разжал пальцы и отпустил подоконник, на дрожащих ногах подошёл к столу и взял телефон. Он долго смотрел на экран, затем нашёл в сумке заветный номер, которую Джаббер дал ему в переулке, и написал: «Я хочу встретиться».       Занка ещё какое-то время стоял неподвижно, с телефоном в руке, будто ждал, что экран вспыхнет снова и всё это окажется какой-то нелепой ошибкой или галлюцинацией. Но сообщение уже было отправлено. Короткое, простое, необратимое.       Силы и контроль над телом постепенно стали наполнять его, словно бы это маленькое и безрасудное желание дало ему стимул жить дальше. Он медленно опустил руку и только потом, словно с усилием, дотянулся до выключателя.       Комната озарилась тёплым светом. Жёлтый, почти мягкий, он лёг на бледные стены, на стол, на край незаправленной кровати, на неубранную одежду, на заваленный конспектами стол, на его собственные руки. Всё вокруг стало слишком ясным и вместе с тем чужим, место казалось незнакомым. Занка постоял ещё немного, потом медленно подошёл к зеркалу. Он смотрел на своё отражение долго, почти без движения. Лицо и тело казались таким же незнакомым, как и всё вокруг. Плечи чуть опущены, кожа бледная, под глазами тени, губы сухие, как у мертвеца, взгляд отсувствующий и уставший; ноги и руки тощие, обтянутые серой кожей, как у иссохшего скелета.       Полтора месяца самобичевания не прошли бесследно: они не просто вымотали его, они стерли в нём что-то важное, оставив после себя только оболочку — тело, которое ждало нового хозяина.       И всё же эта оболочка только что сделала то, чего хотела сама. От одной этой мысли стало странно и тяжело. Он не чувствовал ни облегчения, ни радости — только тихую, почти глухую пустоту. Ниджику Занка, каким он был прежде, больше не существовал. Он будто остался где-то позади, в той жизни, когда всё происходило по чужой воле и чужим правилам. Внутри него что-то изменилось. Словно он оставил в том переулке часть себя — ту, которая всегда знала, что правильно, а что нет. И теперь он не знал, правильно ли то, что он делает.       Сейчас перед зеркалом стоял кто-то другой. Ещё не собранный, ещё не понявший, кем ему быть. Старый он уже умер. Новый — только начинал появляться.       Занка впервые сделал то, что хотелось ему.