Мемуары ведьмы

Костлявые пальцы Старого Пса сомкнулись на моем локте стальной хваткой, на корню пресекая любые попытки вырваться. Кольт волочил меня за собой по пыльным каменным коридорам, и я послушной куклой плелась следом, тщетно пытаясь отыскать в затуманенном разуме хотя бы тень оправдания случившемуся. Его ярость ощущалась почти физически — плотной, душной пеленой, заполнившей пространство; она прорывалась в каждом шаге, впечатанном в плиты с такой силой, будто он вознамерился расколоть сам фундамент замка. Я кожей чувствовала, как в нём вскипает яд — горький, густой, готовый хлынуть сметающим всё на своем пути потоком, едва тяжелая дверь отсечет нас от внешнего мира. Промедление закончилось оглушительным грохотом: древесина вздрогнула, и дверь распахнулась под сокрушительным ударом сапога. Кольт никогда не притворялся благородным дворянином; он был цепным псом короны и не снисходил до фальшивой вежливости. Безжалостно протащив меня за рукав сквозь пышное пространство покоев, он швырнул меня на перину, как опостылевшую, ненужную вещь. Только тогда он позволил себе тяжелый, рваный выдох. Я не желала оборачиваться. В тот миг мне казалось, что Кольт разделяет мой безмолвный протест: я слышала, как он двинулся обратно к выходу. Но вопреки моим немым мольбам, замок глухо щелкнул изнутри. Пёс остался. Украдкой взглянув на мужчину, я увидела лишь его напряженную, широкую спину. Он застыл, вцепившись в позолоченных журавлей дверных ручек, словно отчаянно искал в холодном металле опору. Гнетущая тишина давила на барабанные перепонки, нарушаемая лишь его сбивчивым дыханием. Я хотела заговорить. Хотела оправдаться, найти слова, чтобы склеить разбитую вдребезги реальность, но из горла вырвался лишь жалкий, надломленный хмык. Тело отказывалось повиноваться; я оказалась заперта в собственной оболочке, в темнице из плоти и крови. Эта беспомощность вскармливала ярость — ту росла во мне раскаленным шипом, вонзаясь в самое нутро, пока где-то в глубине сознания истинная я беззвучно билась в агонии. Кажется, я всё-таки шевельнулась — едва заметное движение плеча, шорох ткани, который в этой тишине прозвучал громче крика. Кольт резко обернулся. Его седая голова была низко опущена, но взгляд, направленный на меня, обжигал ледяным холодом. Мышцы напряглись сами собой по старой, впитанной с молоком привычке ожидать удара. Но Пёс не спешил разрывать тишину гневом. Вместо этого он медленно подошел и тяжело опустился на ближайший пуф. Локти легли на острые колени, он с силой растер лицо ладонями. Вся его поза буквально кричала об изматывающей, неподъемной усталости. Впервые, глядя на него, я ощутила нечто похожее на сострадание: в его глазах не было привычного пламени, только выжженная, серая пустота. — Скажи мне, ведьма, — его голос был обманчиво спокоен, и от этого спокойствия по спине поползли липкие мурашки. — На каком еще языке Иштара тебе объяснить, что «вести себя тихо» — это значит не привлекать внимания? И уж тем более не убивать на глазах у Его Величества его же канцлера? Снаружи я оставалась всё той же неподвижной марионеткой. Я не могла ни шевельнуться, ни даже сузить глаза, чтобы метнуть в него встречный взгляд, полный ядовитого несогласия. Это вынужденное молчание висело, между нами, тяжелым пологом. В какой-то безумный миг мне захотелось, чтобы он вскочил, сорвался на крик, залепил мне пощечину — сделал хоть что-то, чтобы вернуть меня в реальность. Но Кольт оставался пугающе сдержан. Разум неистово бился о стенки плотской тюрьмы, пока тело оставалось неподвижным истуканом на кровати. Я не знала, видел ли он хоть тень этого внутреннего бунта. Для него я молчала из дерзости. Для меня же это молчание было кляпом, который мне втиснули в горло невидимые руки. И всё же что-то внутри надломилось. Ледяная волна прокатилась по позвоночнику, кожу обдало холодным потом, на лбу выступила испарина. Тело содрогнулось — не от холода, а от страшного внутреннего напряжения, — и этого спазма хватило, чтобы сдвинуть меня с мертвой точки. Я втянула воздух так резко и жадно, словно до этого мгновения не дышала вовсе, и впервые за весь этот бесконечный вечер почувствовала: я всё ещё здесь. Я жива. Моё безмолвие он принял за очередной акт высокомерного неповиновения. Последовал долгий, изнуренный выдох. — Ты думаешь, это игра? — он поднял голову, и в голосе наконец явственно зазвенел металл. Моя голова медленно, мучительно повернулась к Кольту. Даже это движение требовало непомерных усилий — казалось, чьи-то незримые пальцы вцепились в мой затылок, лишая меня права на собственное тело. Когда я заговорила, голос прозвучал чужим, надтреснутым; в нем отчетливо слышался скрежет двух воль, ведущих непримиримый бой за право распоряжаться моими связками. — А разве не этого вы ждали? — Каждое слово выталкивалось с надрывом, я боролась с ними, не желая выпускать их на волю. — Вы все так жаждали увидеть, на что я способна… Чем же вы теперь недовольны? — Ты убила королевского советника, Агнесс! Чёртового канцлера! — выплюнул Кольт. Его голос вновь стал жестким, точно обточенный веками камень. — Ты хоть понимаешь, что натворила?! — Король дал мне разрешение. Фраза прозвучала настолько обыденно, что я сама не сразу осознала её сокрушительный смысл. Эти слова упали в оглушительную тишину комнаты, как валуны, сорвавшиеся в бездонную пропасть. — Что? — Короткий, сухой хрип вырвался из груди Кольта. Он замер. Лицо его на миг утратило всякое выражение, обратившись в пустую восковую маску. В глазах мелькнуло абсолютное, ослепляющее непонимание, разом вытеснившее гнев. Мой же голос, напротив, ощутимо креп, очищаясь от хрипоты и наливаясь стальной уверенностью. — Он сказал: «Делай с ним всё, что посчитаешь нужным». — Я не торопилась, позволяя словам медленно впечатываться в его сознание. — Хочешь поспорить с его волей, Старый Пес? Ступор на лице Кольта длился лишь краткий миг, но этого хватило. Ошеломление угасло, уступив место мрачному, хищному расчету — такому, каким опытный зверь оценивает противника перед броском. Но не успело это осознание укорениться в его взгляде, как невидимые нити дернули меня изнутри. Чужая воля властно вздернула моё тело. На непослушных, словно ватных ногах оно встало и медленно развернулось к окну, являя мужчине лишь мою спину. Равновесие тут же покинуло плоть: меня качнуло, и рука сама, подчиняясь чужому импульсу, вцепилась в подоконник. И почти сразу к горлу подкатил тугой, тошнотворный ком. Во рту вспыхнул горячий, едкий привкус железа и пепла. Пальцы — с пугающей, тягучей грацией — коснулись губ. Мгновение — и на подушечках алели тёплые капли крови. В ту же секунду в голове, прошелестел недовольный шепот: «Дорогуша, не сопротивляйся. Это лишь создает излишние сложности. Дай мне закончить…» Я смотрела, как мои собственные пальцы медленно растирают свежую кровь между ладонями. Меня знобило так, что, казалось, еще миг — и меня вывернет наизнанку от ужаса. А голос, продолжавший выходить из моего горла, звучал всё так же ровно, холодно и уверенно, словно он принадлежал совершенно другой женщине. — Передай Королю, чтобы «Воронью» маску искали в гречишной комнате. А теперь будь любезен — оставь меня. Властный, ледяной тон оборвался внезапно, словно перерезанная нить, и на краткую долю сердца я вновь ощутила себя хозяйкой собственной кожи. Но Кольт не внял. Тяжелые сапоги Пса настойчиво загрохотали по каменным плитам, сокращая дистанцию. Он успел сделать лишь пару шагов, когда меня резким, неестественным рывком — так дергается сломанная кукла в руках безумного мастера — развернуло ему навстречу. Внутренности скрутило спазмом тошноты, рот наполнился едкой горечью. Моя рука сама взметнулась вперед, выставляя ладонь в грубом, останавливающем жесте. Это движение было слишком быстрым, слишком выверенным, абсолютно чужим. И тогда из моих легких вырвался оглушительный крик, в котором сплелись воедино приказ, животная паника и моя собственная, долго копившаяся ярость: — Я сказала: пошёл вон! Вопль вытолкнул из груди остатки воздуха и тут же отозвался судорогой. В глазах помутилось, мир поплыл пятнами. Я согнулась пополам и харкнула на безупречно чистый пол густым сгустком крови — черной, как смола, и пахнущей горелым железом. Когда я наконец нашла в себе силы поднять голову, наши взгляды встретились. На лице Старого Пса проступило то, что я прежде видела лишь мельком, как случайную слабину в закаленной стали. Теперь это чувство было обнажено и безошибочно. Страх. Тело окончательно сдалось. Оно просто рухнуло, и Кольт — то ли не успел, то ли попросту не решился — не подхватил меня. Падение вышло жестким, отчаянно унизительным: я очутилась у его ног, лицом на гладко отполированной коже его сапог. Новый спазм вытолкнул очередную порцию горячей крови. Я могла лишь беспомощно наблюдать, как на темной коже обуви распускаются тяжелые багровые пятна — словно проклятые цветы, чье цветение невозможно остановить. Мне мерещилось, будто само мое естество разлагается, утекая наружу и оставляя после себя лишь пустую, хрупкую оболочку. Зрение таяло. Сквозь нарастающий гул в ушах донесся искаженный голос Кольта — он звал на помощь... или это было лишь эхо, бред угасающего сознания? Я уже не понимала, где кончается звук в комнате и начинается звон в моей голове. Но посреди этой агонии, сквозь чужую волю, которая только что пила мою жизнь, прорвалось нечто чудесное. Одно я помнила позже с невероятной, хрустальной точностью: свои пальцы. Я ощутила их. Собрав последние искры уходящей жизни, я с трудом сжала ладонь в кулак. Это крошечное движение затопило меня такой волной облегчения, что на ее фоне померкла даже боль. Я вновь стала собой. Пробуждение не принесло облегчения — только тяжесть последствий, впечатанную в тело. Веки казались свинцовыми, опухшими, будто я плакала без остановки целую неделю. Острой боли не было; вместо неё на грудь легла глубинная, въедливая слабость — камнем, который мешал вдохнуть до конца. Я тонула в горе подушек. Воздух в комнате был пропитан лекарственными травами, и от этого запаха мутило ещё сильнее: он обещал спасение, а напоминал о том, как близко я была к краю. Взгляд бесцельно блуждал по тёмным стенам, пока не зацепился за потолок — деревянное небо, покрытое старой искусной резьбой. Полуразрушенные созвездия, инкрустированные тусклым лазуритом, переплетались в узор, и от этого фальшивого, равнодушного неба меня передёрнуло. Особенно выделялось одно — Северная кельма. Его очертания слишком пронзительно напомнили отчий дом: берег у реки Аспидов, теплые дни среди шепчущего леса. Внутри вскипела жгучая ненависть. В горле пересохло, словно я наглоталась степной пыли. Першение вмиг переросло в удушливый приступ, и сухой, рвущий кашель разорвал тяжелую тишину комнаты. В коридоре послышались торопливые, тихие шаги. В дверном проеме показалась кучерявая макушка Галена, и мгновенно стало ясно: мы вновь вернулись к началу. Напряжение сошло с его морщинистого лица, сменившись таким явным облегчением, что тревога зашевелилась уже во мне. Неужели все было настолько плохо? Хуже, чем после темницы? Я попыталась спросить, но горло явно драли кошки, и вместо слов из груди вырвался лишь сухой кашель. Гален тут же оказался рядом. Его рука осторожно приподняла мою голову, и к губам прикоснулся край склянки с горькой настойкой на чермыше. На вид — помои, на вкус — еще хуже. Мое лицо исказилось в гримасе отвращения, но я послушно проглотила вязкую жидкость. Он уловил мой безмолвный вопрос, читавшийся в моих глазах, в ответ на его обеспокоенный взгляд. — Ты потеряла много крови, — голос Галена обрёл привычные, размеренные нотки. Говоря это, он поправил съехавшее на нос пенсне, словно возвращал себе важность и порядок. Мои брови поползли вверх в безмолвной язвительности: «Неужели?» Ядовитая усмешка тронула потрескавшиеся губы — хватило сил лишь на неё. — Симптомы напоминали холеру, — продолжил он, демонстративно не замечая моей гримасы. — Но я провёл все пробы. Всё чисто. Я подпёрла щёку тонкими пальцами и выжидающе смотрела на него. Он был прав: это не холера. Та не стала бы ходить кругами и прятаться — давно бы добила или отпустила. И это была не просто болезнь. Это было нечто иное: неприглашённый гость, поселившийся внутри. Гость, с которым мы на этот раз всерьёз не поладили, оставив после себя кровавые харчки и ощущение чужого контроля. — Что это было, точно сказать не могу. В моей практике такое впервые, — Гален тяжело вздохнул, как будто этим вздохом хотел заполнить паузу. — Я никогда не лечил ведьм, но у меня есть предположение: перенапряжение. Ты не успела восстановиться, но всё равно явилась на аудиенцию к Королю. Я сощурилась. Это был упрёк? Будто у меня имелся выбор — отказать Королю. — Не до конца восстановленное тело и применение… сил, — он сделал многозначительную паузу, подбирая слова, — дали очевидный результат. Я молчала секунду — собирала голос по крупицам. — Ты знаешь… — мой скребущий шёпот прорезал воздух и заставил его замолчать и прислушаться, — …что это я убила Люциана? На его лице не дрогнул ни один мускул, но что-то в глубине глаз на миг погасло, будто он прикрыл там огонёк. — Да, — ответ прозвучал чётко и быстро, почти без эмоций. Я устало откинулась на подушки, чувствуя, как ноют мышцы — не от движения, а от напряжения, которое я держала в себе с того вечера. Тяжёлый вздох застрял в груди, грозя обернуться новым приступом кашля. — Вы были друзьями? — вопрос сорвался неожиданно даже для меня самой. Это было не любопытство, а какая-то отчаянная потребность понять, что я разрушила — и разрушила ли вообще. После него повисла тишина, плотная и давящая. Я задержала дыхание, ожидая ответа. — Нет. Не были. — Хорошо… хм-м… — я не договорила: кашель всё же прорвался, рванув из самой груди. Я прижала ладонь ко рту, опасаясь худшего. Когда убрала её, с облегчением увидела: на коже не было крови. Гален тут же подскочил ко мне и сунул под нос другую склянку. Внутри плескалась жёлтая настойка одубана — цветка, что рос лишь на скалистых утёсах. Я отметила про себя: у него, должно быть, водились по-настоящему ценные запасы. Сладость разлилась по языку, и я прикрыла глаза, безмолвно прося одного — чтобы меня оставили в покое хотя бы на минуту. Но моё желание разбилось о тяжёлые, размеренные шаги в коридоре. Я раздражённо закатила глаза. Конечно. Куда же без него — вездесущего Пса. — Рад, что ты очнулась, Агнесс. Живучая ты, как сорняк. Я приоткрыла один глаз. У двери, привалившись плечом к косяку, стоял Кольт. Высокий, непоколебимый; губы сжаты в тонкую, безжалостную линию. Рад он, как же. В его голосе было столько же радости, сколько свободы в скрипе тюремных ворот. Я была готова поспорить на что угодно: каждое утро он молиться Шилле, чтобы я просто не проснулась. Чтобы я перестала путаться у него под ногами. — Я-то думала, королевских псов учат врать, едва оторвут от сучьей сиськи. Что ж… видимо, я ошиблась. Кольт на это лишь медленно приподнял бровь — едва заметно, — а уголки губ дрогнули в усмешке. — Ничего не поделать, — протянул он с деланым сожалением. — Я прогуливал эти занятия. — Конечно, — ядовито процедила я. — Предпочитал душить ведьм в колыбели. — Почти, — спокойно ответил он. — Бегал на королевскую кухню за «взбитым хлебом». Он произнёс это с такой обезоруживающей простотой и невозмутимостью, что моё презрение только усилилось. Я скривила губы, чувствуя, как желчь поднимается к горлу. Гален отвёл глаза в сторону — слишком уж поспешно, чтобы это выглядело случайностью, и поспешно начал собирать свою сумку — а Кольт ему подмигнул. Легко, беззаботно, словно они делились какой-то старой, безобидной шуткой. И всё же, как бы я ни хотела, в уголках моих губ дрогнула тень улыбки. Было до странного неожиданно разглядеть в этом Старом Королевском Псе проблеск мальчишки, который когда-то бегал за женскими юбками. И что-то подсказывало мне: недостатком внимания он не страдал. Может, я просто на миг увидела то, чего не было — усталость тоже любит выдумывать. Потом Кольт заговорил, и хрупкое мгновение рассыпалось в прах, унося с собой это мимолётное видение. — Маску нашли. Как ты и сказала. Моя улыбка испарилась, словно её никогда и не было. Я всмотрелась в его глаза — вдруг холодные и чужие — и тихо произнесла: — В его кабинете. Портрет Марго с дочерью висел там? В его взгляде мелькнул шок — быстрая, едва уловимая трещина на непроницаемой маске. Я отвернулась, уставив глаза в пыльный луч света, пробивавшийся сквозь щель в шторе, чтобы не выдать настоящего интереса. Когда дверь за спиной Галена закрылась я без зазрения совести продолжила. — Я видела её. В его воспоминаниях, — мой голос стал тихим и плоским. — Красивая женщина. Снаружи — хрусталь, внутри — сталь. Она была хорошей матерью и, к сожалению, несчастной женой. Я сделала короткую паузу, собирая дыхание так же тщательно, как слова. — И если ты хочешь спросить, жалею ли я, что убила Люциана… — я подняла на него глаза и тут же снова отвела, — мой ответ: да. Я безумно хотела, чтобы он заплатил за свой грех — потому что трусостью и бездействием он погубил сразу две души. Но его смерти я не желала. Это была правда. По крайней мере, та её часть, которую я могла вынести вслух. Кому нужна правда, окроплённая свежей кровью? Комната погрузилась в тишину. Единственным звуком оставалось моё прерывистое дыхание. Я не смотрела на Кольта, ожидая гнева, отрицания, чего угодно — только не этого долгого, изучающего молчания. Каждая секунда тянулась вечностью. Наконец он её разрезал. — И всё же он мёртв, — сухо сказал Кольт. — И твоё сожаление не поднимет его из могилы. Мне нечем было крыть: это была неоспоримая правда. Я потеряла контроль не только над силой — над своей волей. И эта мысль тревожила меня куда сильнее, чем смерть какого-то канцлера. Я нервно поджала губы и тяжело вдохнула, стараясь не выдать себя. Сейчас было не время показывать слабость. Если они узнают, что я себя не контролировала, сколько дней мне останется? Королю не нужна неуправляемая ведьма; ему нужна вышколенная псина. Если я хотела выжить, мне требовался устойчивый фундамент — в себе, не в их милости. Меня передернуло. Я цокнула языком, словно отгоняя назойливую муху — или собственную совесть. Я проследила взглядом за солнечным зайчиком, который отчаянно цеплялся за пыльную штору, и только потом — с максимально возможным безразличием — посмотрела на Кольта. — Мертвые на то и мертвые. Из могилы они не встают. Его всё равно ждал эшафот, петля или яд. Так к чему эти баталии? Маску нашли, предателя вычеркнули. Чистая работа. Кольт медленно выпрямился. Вся та мимолетная тень мальчишки, испарилась, словно её и не было. На меня снова смотрел Капитан гвардии — человек, чей взгляд мог пригвоздить к стене надежнее любого арбалетного болта. — То, как ты это сделала, Агнесс, — его голос был тихим, и от этой тишины у меня зачесались лопатки. — Это не было «чисто». Это было жестоко. Ты не просто казнила его, ты вывернула его наизнанку. Он был прав. Чертовски прав, и это бесило больше всего. Я чувствовала, как под кожей снова начинает шевелиться тот холодный зуд под названием совесть. Нужно было ударить в ответ, пока он не нащупал мою настоящую слабость — страх перед самой собой. Я растянула губы в своей самой невинной, самой улыбке. — Я ведьма, Кольт. С волками жить — по-волчьи выть, разве нет? Ты никогда не был в моей шкуре и, слава богам, не окажешься. Ты не знаешь, каково это — носить в себе ревущий костер. Если силу не выпускать, она не просто гаснет. Она выжигает тебя до углей, пока внутри не останется одна серая зола. Люциан просто... оказался под рукой, когда заслонку сорвало. Кольт слегка наклонил голову. Его глаза, острые и холодные, как стальные иглы, сканировали мое лицо, выискивая малейшую трещину в этой фальшивой беззаботности. — Очень удобная философия, Агнесс, — процедил он с отчетливой насмешкой. — «Это не я, это магия виновата». Ты правда думаешь, что Королю нужна ведьма, которая взрывается при каждом удобном случае? Ему нужен инструмент, который работает по команде, а не стихийное бедствие в юбке. А ты потеряла контроль и не можешь этого признать! Улыбка сошла с моего лица так резко, будто я стерла её тряпкой. Мышцы челюсти задеревенели. Он бил больно, и бил в самую суть. Но он не знал главного: то, что рвется из меня, — это не просто дар. Это нечто куда более голодное. — Хорошая попытка, Пес, — мой голос стал непривычно ласковым, почти нежным, но в нем прорезался металл. — Ты так печешься о «невинной крови», так красиво рассуждаешь о морали... Но давай будем честными. Тебе просто нужно на кого-то свалить собственную вину. Удобно сделать из меня монстра, правда? Только вот Люциана в могилу загнала не я. А твоя слепота. Ты годами не видел предателя под своим носом. — Вы же были друзьями, — продолжила я, понизив голос до обманчиво доверительного тона, — как ты мог даже не догадываться, что твой друг что-то скрывает? Что он строит заговор? Что он хочет прикончить твоего обожаемого короля? Кольт резко сократил дистанцию. Я почувствовала запах кожи, табака и того самого холодного пота, который бывает у людей, чей мир только что рухнул. — Закрой рот, Агнесс, — выдохнул он. Это не было криком, скорее натужным шипением человека, у которого кончается воздух. — Не тебе рассуждать о верности. Люциан... он был моим соратником. Он оступился, он предал присягу и получил свое. А ты просто стервятница. Ты не спасала корону, ты просто вовремя подсмотрела в замочную скважину и выторговала себе место потеплее на чужой крови. Я смотрела прямо в его расширенные зрачки. Внутри всё дрожало от ярости, но я заставила себя не делать глупостей. Он видел во мне лишь «деревенскую ведьму», выскочку, которая удачно продала чужую голову. Будет проще, если он и дальше будет считает меня просто жадной дрянью. — Ты думаешь, я пытаюсь подставить тебя, Кольт? — я едва заметно усмехнулась. — Думаешь, мне нужна твоя шкура? Ты ведь и так наказан. Твоя вина не в заговоре, а в том, что ты проглядел друга. Ты сам привел его на в мои руки. И теперь не знаешь, как с этим спать. Я замолчала, глядя, как желваки на его лице заходили ходуном. — Твое право мне не верить, — добавила я тише. — И, если ты боишься, что я побегу к Королю... зря. Мы ведь теперь вроде как в одной лодке. А друзья не сдают друг друга. Кольт замер. Он не бросился в спор. Просто стоял и смотрел на меня. — Друзья? — он коротко, по-собачьи гавкнул смешком. В этом звуке не было веселья. — Слово-то какое нашла, Агнесс. Ты еще скажи «семья». Минуту назад ты готова была вцепиться мне в горло, а теперь предлагаешь дружбу? Я лишь пожала плечами, не давая ему ни единой зацепки. Может он и не врет, но у него точно есть свои секреты. — У каждого есть свои демоны, Кольт. Каждому есть что скрывать, что хранить под семью замками. Давай на чистоту? Я приподнялась с подушек. Тело отозвалось ноющей болью, но я подалась вперед, вторгаясь в его личное пространство. — Эта игра в «собачьи бега», где каждый пытается подставить другого, не приведет ни к чему хорошему. Король ведь не дурак. Он приставил тебя ко мне не охранять, а проверять. Он ждет, когда ты споткнешься, чтобы отправить тебя вслед за Люцианом. А мне... мне просто нужно, чтобы меня оставили в покое. Чтобы он не решил, что я — бесполезный хлам, который пора выбросить. Мой голос стал ровным, почти будничным. Так говорят о погоде или о цене на овес, а не о жизни и смерти. — Давай просто перестанем грызться. Признаем, что у каждого из нас есть грязь под ногтями. Если мы начнем прикрывать друг друга, у нас будет шанс. Если нет... Король найдет способ заставить нас заплатить. И как мне кажется, ему все равно, кем жертвовать: деревенской ведьмой или верным псом, который сорвался с поводка. Кольт молчал долго. Слишком долго. Было слышно только, как за окном свистит ветер и как тяжело, с присвистом, дышит он сам. Как мне тогда казалось, он выглядел как человек, который только что понял, что капкан захлопнулся, и единственный способ выбраться — отгрызть себе лапу. Он смотрел на меня, его лицо было непроницаемо. Долгая, мучительная пауза повисла в воздухе, заполненная лишь стуком наших сердец. — Ты хитрая, Агнесс, — Кольт процедил это почти с уважением, но в голосе звенела сталь. — Но ты хоть понимаешь, на кого замахнулась? Король — не деревенский дурачок. Он полжизни провел, вырезая предателей, и ложь он чует раньше, чем ты успеваешь открыть рот. Он вывернет тебя наизнанку, ведьма. И меня вместе с тобой. Я не отвела взгляда. Его попытки напугать меня были понятны — он сам боялся. — Я знаю, кто он, Кольт. И знаю, что он видит. Он смотрит на границы, на налоги, на свои драгоценные карты. Но он не видит гниль в собственных половицах. Он видит Королевство, но не замечает, как его лучшие слуги превращаются в крыс. А я смогу с этим помочь. В этом и есть наш шанс. Тебе не нужно любить меня, тебе нужно, чтобы Король перестал в тебе сомневаться. А мне нужно, чтобы он видел во мне пользу, а не угрозу. Кольт тяжело вздохнул, его плечи опустились — на секунду он перестал быть «Псом» и стал просто смертельно усталым человеком. — То есть ты предлагаешь чистку, — глухо произнес он. — Хочешь, чтобы я помог тебе завалить трупами половину дворца? — Только тех, кто уже держит нож за его спиной, — я чуть повела плечом, стараясь скрыть дрожь в пальцах. — Тех, кто откусывает по куску от его власти. Кольт посмотрел на меня в упор. Теперь в его глазах не было ярости — только холодное, колючее подозрение. —Это всё красивые слова, Агнесс. А на деле? Для тебя любой, кто косо на тебя посмотрел — уже заговорщик. Кто даст гарантию, что ты не начнешь убирать тех, кто тебе просто не нравится? Взятка стражнику и предательство — это разные вещи. Как ты их отличишь? Своими штучками, после которых остаются только мертвое тело и куча вопросов у палачей? Где гарантия, что ты не сорвешься и не убьешь моих людей? — Не все мои методы... такие, — я выделила это слово, — дикие. Просто вспомни Люциана. Ты до последнего играл по правилам, подшивал свои отчеты, пока он уже примерялся, как удобнее снести Королю голову. Мой дар — это не только кровь и пепел, Кольт. Я вижу замах до того, как рука потянется к эфесу. Королю нужен тот, кто чует гниль в толпе. И тебе это нужно тоже. Я замолчала. В тишине было слышно, как тяжело он дышит. Кольт смотрел на свои руки — широкие, мозолистые ладони солдата, сжатые в кулаки. Я почти видела, как в его голове со скрипом ворочаются мысли. Он ненавидел меня каждой клеткой своего тела, но еще больше он ненавидел это сосущее чувство бессилия. — Послушай, — я смягчила тон, подаваясь чуть вперед. — Мы не будем заливать дворец кровью. Мы просто наведем порядок. Сделаем так, чтобы Король спал спокойно, а мы оба... стали незаменимы. Для него. Друг для друга. Кольт вскинул голову. В его глазах мелькнула тень — не то сомнение, не то страх, — но она тут же скрылась за привычной броней. — Порядок от ведьмы? — он коротко, горько усмехнулся. — Это звучит как начало очень плохой шутки, Агнесс. Хаос, наряженный в парадный мундир, — вот что это такое. Он сделал шаг ко мне, нависая всей своей мощью. — Допустим, если ты правда сможешь сдать тех, кто дергает за нитки, я буду тем, кто эти нитки обрубает. Но играть будем по моим правилам. Он перехватил мой взгляд, и его голос опустился до ледяного шепота: — Ты приносишь имена, — медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил он. — Ты даешь мне зацепки, которые я смогу подтвердить. И никакой твоей... дикости. Если я увижу, что ты снова берешь на себя роль судьи и палача, Агнесс, я не буду разбираться в причинах. Я просто тебя прикончу. Я медленно кивнула, чувствуя, как напряжение в комнате немного спадает, сменяясь тяжелым, болезненным договором. — Договорились, Пес. Поверь, мне совсем не хочется тратить свои силы на то, чтобы пачкать руки. Мне просто хочется выжить в этом гадюшнике. Как и тебе. В этот момент в дверь настойчиво постучали — три резких, сухих удара. Кольт вздрогнул, мгновенно принимая официальный вид. — Войдите! — гаркнул он. На пороге появился гвардеец из личной охраны монарха. Он был в полном доспехе, лицо скрыто забралом, но голос звучал тревожно. — Капитан! Его Величество требует вас в Малый зал. Совещание уже началось. Прибыли гонцы с южных рубежей, и.… — он на секунду замешкался, — говорят, новый лорд-канцлер в ярости из-за того, что произошло в темницах. Король хочет слышать ваш отчет. Немедленно. Кольт помрачнел еще сильнее, если это вообще было возможно. Он поправил перевязь, проверяя, легко ли выходит меч из ножен — привычка, которую не искоренить годами службы. — Иду, — бросил он гвардейцу и, когда тот исчез за дверью, снова повернулся ко мне. — Сиди здесь. И упаси тебя боги попытаться выйти из этой комнаты или... залезть в чью-то голову, пока меня нет. Страже приказано пускать в ход сталь при любом странном шорохе. — Я буду само очарование, — пообещала я, опускаясь обратно на кровать. Он ничего не ответил. Бросил на меня последний, странно-колючий взгляд — будто всё еще надеялся, что я исчезну, как дурной сон, — и вышел. Тяжелый стук его сапог долго отдавался в коридоре, пока не затих окончательно, оставив меня одну в сгущающейся темноте. Сделка была заключена. Теперь оставалось только без проблем дожить до утра. Воздух в комнате казался мне не просто спертым — он был тяжелым, пропитанным запахом пережаренного воска и горечью лекарственных трав. Стены давили, и в какой-то момент я поняла, что если не сделаю глоток ночной прохлады, то просто задохнусь в этой вонючей комнате. Я толкнула тяжелые створки и почти вывалилась наружу. Балкон был крошечным, забытым богами и слугами. Каменные перила, местами густо заросшие цепким плющом, холодили пальцы. Никакой дворцовой роскоши: лишь пара дряхлых стульев, обтянутых выцветшей, некогда алой тканью, теперь покрытой пятнами и пылью. Между ними примостился хлипкий круглый столик. На нем, поблескивая в слабом свете из комнаты, стояла хрустальная пепельница. На её краю замерла крохотная стеклянная гончая — нелепая безделушка, застывшая в вечном, бессмысленном прыжке. Я вынесла тяжелый бронзовый канделябр и поставила его на стол, стараясь не разбить хрусталь. Пламя свечей тут же испуганно вздрогнуло, когда осенний ветер хлестнул меня по плечам. На мне не было ночной сорочки — лишь широкая мужская рубаха, наспех снятая с чьего-то плеча. Подол рубахи игриво разлетался на ветру, обнажая ноги, но я, стоя босиком на ледяном камне, почти не чувствовала холода. Смерть, коснувшаяся меня в бальном зале, оставила после себя странное онемение. Я облокотилась на перила, вглядываясь в густую чернильную даль леса. Осень медленно и безжалостно выпивала краски из мира, превращая золото садов в грязную медь. Тишина стояла такая плотная, что от неё звенело в ушах; даже птицы замолчали, предчувствуя скорые заморозки. Вдруг этот мертвый покой разорвало тяжелое фырканье и сочное, выверенное ругательство, донесшееся откуда-то снизу. — Бездну в глотку этим зодчим... чтоб им на том свете такие же карнизы строили! — прохрипел мужской голос. Я вздрогнула и резко обернулась, всматриваясь в темноту под балконом. Никого. Тишина снова сомкнулась, но лишь на мгновение. Следом донеслось новое проклятие, подкрепленное возней и отчетливым скрежетом сапогом по камню — прямо под моими ногами. Я подалась вперед, не чувствуя страха — только жгучее любопытство. Серебряные пряди волос упали мне на лицо, закрывая обзор, и я, чертыхаясь, схватила канделябр. Это было мое единственное оружие. Я выставила его на край перил, наклоняя так, чтобы свет трех свечей пролился вниз, разрывая мрак. Золото. Первое, что ударило по глазам — густая, волнистая грива волос, сиявшая в дрожащем свете свечей, словно самородок в куче дорожной пыли. Незнакомец поднял голову, щурясь от резкой вспышки, и я замерла, почти забыв, как дышать. На меня смотрели глаза цвета высокогорного неба — пронзительно-голубые, даже в этой хмельной дымке. В их расширенных зрачках я, как в зеркале, увидела себя: растрепанную ведьму с лихорадочно горящим янтарным взглядом и серебром волос, разметавшимся по плечам. — Голубой кафтан... — одними губами выдохнула я. Это лицо я узнала мгновенно. Принц. Тот самый «Золотой мальчик», которого Люциан в своих воспоминаниях то ли проклинал, то ли обожал за невыносимую легкость бытия. И вот он здесь, висит на моем балконе, вцепившись в старый плющ так, будто это единственная нить, связывающая его с миром живых. Незнакомец — хотя какой он теперь незнакомец? — моргнул, отчаянно пытаясь сфокусировать взгляд. От него веяло дорогим вином, заморскими специями и самой настоящей, чистой бедой. — О... — выдохнул он, и его голос, который должен был звучать бархатно, слегка дал петуха. — Прошу прощения. Я, кажется, ошибся этажом. Или... или я наконец-то умер и попал в лучший из миров? Если за гробом всех встречают такие рассветы в полночь, то передайте отцу, что я ни о чем не жалею. Он предпринял попытку элегантно поклониться, всё еще балансируя на узком выступе. Плющ под его весом жалобно затрещал. Принц качнулся, его небесные глаза на мгновение расширились от первобытного ужаса, и он мертвой хваткой вцепился в каменные перила рядом с моим канделябром. — Осторожнее, господин «Голубой кафтан», — я едва не прикусила язык, вовремя проглотив официальное «Ваше Высочество». Сейчас я была для него просто девчонкой в мужской рубашке. — Падать отсюда долго, а камни внизу — ребята грубые, они не склонны к сантиментам. Он криво, но совершенно обезоруживающе улыбнулся. Его золотая грива окончательно растрепалась, а роскошный изумрудный кафтан, расшитый серебром, был расстегнут до середины груди, являя миру отсутствие всякого стыда и лишних пуговиц. — Я не падаю, красавица. Я... совершаю восхождение. К звездам. И, кажется, одна звезда только что решила сойти ко мне в виде прекрасной... подожди, это ведь мужская рубашка? Он прищурился, пытаясь изучить крой моего наряда, и его рука, пахнущая мускусом и винным погребом, неуклюже потянулась к моему плечу. Кончики пальцев едва коснулись ткани, но он тут же потерял равновесие и прижался грудью к перилам, чтобы не ухнуть вниз. — Твоему кавалеру чертовски повезло, — пробормотал он прямо мне в колено, так как его голова теперь оказалась на уровне моих бедер. — Но у него... ик... ужасный вкус. Слишком грубая ткань для такой нежной кожи. Я бы одел тебя в шелк. В лунный шелк, который стекал бы по твоим плечам, как херес в мою глотку час назад... Я смотрела на макушку этой золотой головы и чувствовала, как внутри шевелится забытое чувство. Ирония? Или простое человеческое презрение к сильным мира сего, которые не могут совладать даже с парой кубков? — Вы пьяны, — констатировала я, не убирая канделябр. Свет нещадно высвечивал его помятый, но всё равно вызывающе красивый вид. — Я? Пьян? — он вскинул голову, и его лицо оказалось в опасной близости от моего. В его глазах буквально плавали искры от моих свечей. — Я просто... вдохновлен! Муза ночи явилась мне в серебре и янтаре. Скажи мне, о прекрасное видение, как тебя зовут? Чтобы я знал, чье имя выкрикивать, когда всё-таки сломаю шею об этот мостовую. Он попытался подмигнуть, но у него просто судорожно дернулось веко. Сейчас он напоминал промокшего под дождем породистого пса, который по привычке уверен, что он — лев. Втаскивать на балкон пьяного принца — удовольствие сомнительное и крайне неприятное. Он оказался неожиданно тяжелым, словно его кафтан был подбит не благородным шелком, а чистым свинцом. Его Высочество, вместо того чтобы хоть как-то содействовать спасению собственной персоны, пытался то ли неловко обнять меня за талию, то ли просто нащупать точку опоры где-то в районе моих ребер. С последним отчаянным рывком он перевалился через каменный парапет и рухнул на балконные плиты, как мешок с королевским золотом — тяжелый, звонкий и абсолютно неуправляемый. Я едва успела отскочить: еще секунда, и он раздавил бы мои босые ноги своими сапогами из тончайшей кожи. Он остался сидеть на холодном камне, бесформенной грудой привалившись к перилам. Плющ, который он самоотверженно тащил за собой, сиротливо свисал с его плеча, точно почетная лента. Принц поднял голову, и его небесно-голубые глаза предприняли героическую попытку сфокусироваться на мне. Получалось скверно: один глаз изучал мой подбородок, другой — блуждал где-то в районе ушей хрустальной гончей, замершей в углу. — Мы на твердой земле... — провозгласил он, глядя в бездонное небо с выражением величайшего триумфа. — Почти. По крайней мере, звезды прекратили этот свой вульгарный вальс и соизволили замереть. Он перевел взгляд на меня. Дрожащий свет свечей падал сверху, безжалостно заостряя черты его лица. Он был красив такой безупречной, породистой красотой, которая достается лишь тем, кто не поднимал в жизни ничего тяжелее кубка с выдержанным вином. Но сейчас этот облик был изрядно подпорчен: золотая прядь прилипла к влажному лбу, на щеке алела свежая царапина от плюща, а взгляд был туманным и вызывающе нескромным. — Ты... — выдохнул он, и густое облако винных паров окутало меня, едва не погасив пламя в канделябре. — Ты вообще настоящая? Или я всё-таки перебрал с тем волшебным нектаром, который Гарольд клялся называть «просто легким вином»? — Боюсь, ваше разочарование будет безграничным, — я демонстративно скрестила руки на груди, стараясь, чтобы мужская рубаха не слишком вольно открывала лишнее. — Я вполне материальна. И я очень не люблю, когда на мой болкон посреди ночи забираются нетрезвые верхолазы. Принц вдруг тихо хихикнул. Пытаясь подняться, он не нашел ничего лучше, как ухватиться за мои колени. Его пальцы, горячие и бесцеремонные, на мгновение сжали кожу чуть выше щиколотки. Я вздрогнула — не от ночного холода, а от этой пьяной, обжигающей смелости, которой он так легко разбрасывался. — Верхолаз... Какое изысканное слово. Я обязательно велю его записать, когда мои пальцы перестанут напоминать высохшие крючки, — пробормотал он. Принц наконец встал, пошатываясь, и привалился плечом к стене, оказавшись опасно близко ко мне. Его взгляд медленно, с каким-то тягучим, хмельным восторгом прошелся по мне снизу вверх — по босым ногам, по подолу рубахи, который трепал сквозняк, и замер на воротнике. — Погоди-ка. Эта рубашка... — он прищурился, и его рука, пахнущая мускусом и авантюрой, потянулась к верхней пуговице у моего горла. Вот же заладил! Рубашка да рубашка, словно это самая большая загадка в его жизни. Он не коснулся моей кожи, но я кожей чувствовала жар его ладони. — Она же мужская, — констатировал он, и в его голосе прорезалось опасное восхищение. — И она тебе чертовски идет, Неприятность. В ней ты выглядишь как... как самый сладкий грех, который когда-либо совершался в этих невыносимо скучных стенах. И мне вдруг до смерти захотелось тебя спасти. — Спасайте лучше себя, господин «Голубой кафтан», пока я не позвала стражу — я резко дернула плечом, сбрасывая его наваждение. Но он лишь улыбнулся — той самой фирменной улыбкой, от которой, если верить памяти Люциана, у придворных дам случалось массовое помутнение рассудка. — Стражу? — он придвинулся еще на дюйм, сокращая расстояние до преступного. Его изумрудный кафтан, расшитый серебром, мазнул по моему локтю, обдав меня жаром его тела. — Стража спит, Неприятность. Весь мир спит, по колено в скуке и серых снах, кроме нас с тобой и этой маленькой хрустальной собачки в углу. Он вдруг плавно, словно в замедленном танце, протянул руку, намереваясь заправить мою серебряную прядь мне за ухо. Его пальцы едва коснулись воздуха возле моего виска, но я резко увернулась. Даже будучи в стельку пьяным, этот человек флиртовал так виртуозно, будто это было единственным талантом, с которым он родился. — Знаешь, — прошептал он, наклоняясь так низко, что я увидела золотые искры в его глазах, пляшущие в такт пламени свечей. — У тебя глаза цвета старого коньяка. Такого густого, выдержанного в дубовых бочках... За один его глоток мой отец готов отдать пару пограничных крепостей. А я бы отдал три. Он на мгновение замолчал, обжигая мою щеку своим дыханием. — Ты ведь не служанка. Служанки не смотрят так, будто выбирают, принести ли меня прямо сейчас в жертву своим темным богам или... поцеловать. — Вы так уверенно распоряжаетесь крепостями своего отца, — протянула я, слегка отклоняясь назад и бесцеремонно разглядывая его лицо. — Скажите мне, Ваше Неуклюжее Величество, кто же этот могущественный человек? Личный советник короля? Или, может, сам королевский казначей, раз вы так легко швыряетесь государственным имуществом ради пары янтарных глаз? Принц вдруг замер. В его затуманенных вином глазах промелькнула странная, почти трезвая искра. Он уставился на меня так, будто я только что призналась, что у меня под рубашкой спрятаны крылья. Он искал в моем взгляде привычную лесть, страх или тень почтения... но наткнулся лишь на жгучее любопытство и капельку искреннего нахальства. Он моргнул раз, другой. И вдруг его губы расплылись в широкой, совершенно не подходящей его статусу улыбке. Он купился. Моя маленькая ложь о «незнании» стала для него лучшим подарком за вечер. — Мой отец? — переспросил он, и в его голосе зазвучало новое, почти мальчишеское озорство. Он снова качнулся, в последний момент хватаясь широкой ладонью за каменные перила. — О, мой отец — человек крайне серьезный и... хмурый. Он — Главный Хранитель Королевских Пробок! Великий Мастер Закупоривания Всех Бутылок в этом грешном мире! Принц рассмеялся — легко, заразительно, и этот смех, пахнущий летом и виноградниками юга, заставил мои губы невольно дрогнуть в ответной улыбке. — Значит, вы — наследный принц винных погребов? — я приподняла бровь, окончательно включаясь в эту игру. — Именно! Но пока что я всего лишь скромный Юлиан, самый усердный и самый непутевый подмастерье в этом замке. Моя единственная и священная обязанность — проверять качество урожая тридцать четвертого года. Как видите, Неприятность, я отношусь к своей работе с пугающей, самоотверженной ответственностью. — Вы лжец, господин подмастерье, — шепнула я. Моя рука сама собой соскользнула с края стола и коснулась его локтя, помогая принцу устоять и не вписаться носом в стену. — Но, должна признать, лжец на редкость талантливый. — Я не лжец, — он прикрыл глаза, видимо, переживая очередной приступ головокружения. — Я просто... странствующий бард, которому по ошибке не выдали в руки лютню. Поэтому я пишу свои лучшие баллады прямо в воздухе. Руками. Ногами. И иногда — собственным носом, когда пьянство оказывается сильнее моего вдохновения. Я уже открыла рот, чтобы ехидно напомнить «барду» о его прошлом воплощении в роли Хранителя Пробок, как вдруг «Юлиан» резко выпрямился. Его рука взметнулась в сторону, призывая к молчанию. Он замер, прислушиваясь к чему-то, чего я поначалу не уловила. — Слышишь? — прошептал он, и его взгляд мгновенно стал колючим и внимательным. — Что? — я нахмурилась, вглядываясь в густые тени за порогом балкона. — Тишину? — Нет. Музыку. Скрипки... они плачут где-то там, за живой изгородью. Наверное, это ветер играет в пустых кубках, но звучит... божественно. Я прислушалась. Кроме заунывного завывания осеннего ветра и далекого, почти призрачного уханья совы, не было ни звука. Но для него, в его хмельном бреду, мир явно был полон невидимых оркестров, канделябров и восторженных огней. Принц вдруг сделал неловкий, но исполненный драматизма шаг назад. Он прижал одну руку к груди, а вторую красиво — насколько позволял уровень хмеля в его крови — протянул мне. Его золотая грива окончательно растрепалась, а роскошный кафтан, заляпанный грязью и соком раздавленного плюща, всё равно умудрялся сиять в свете свечей. — Неприятность, — проговорил он, и его голос внезапно обрел ту самую бархатную глубину, от которой у придворных девиц наверняка разом подкашивались ноги. — Ветер играет лучший вальс этого столетия. Было бы преступлением против короны отказать мне в этом танце. Позвольте? Он качнулся, едва не снеся моим бедром хлипкий стол, но упрямо продолжал держать руку, глядя на меня своими невозможными голубыми глазами. В них было столько отчаянного, искреннего восторга, что я на секунду засомневалась: а не схожу ли я сама с ума вслед за ним? Я посмотрела на его протянутую ладонь, потом на каменные перила за его спиной, а затем снова в его абсолютно пьяное лицо. Оставлять его здесь было чистым самоубийством: либо он свалится вниз, пытаясь изобразить очередной реверанс, либо его найдет патруль — и тогда мне придется объяснять Кольту, почему у меня на балконе валяется наследник престола в обнимку с обрывками садовой растительности. — Хорошо, господин «Гроссмейстер винных пробок», — я с тяжелым вздохом вложила свои пальцы в его горячую ладонь. — Пойдемте. Но только потому, что музыка в вашей голове становится слишком громкой для этого маленького балкона. Принц расплылся в победной улыбке. Он так и не понял, что я не принимаю приглашение, а беру его на абордаж. Для него наш первый шаг в сторону открытых дверей комнаты был началом великого светского раута. Его высочество едва не снес плечом дверной косяк, когда я буквально втащила его внутрь. Для него это не было вынужденным отступлением. О нет. В его затуманенном мозгу мы только что торжественно вышли в центр огромного зала под аплодисменты невидимой толпы. — О-о-о... — он восторженно оглядел мои покои, хотя его взгляд постоянно соскальзывал с предметов, не в силах за что-то зацепиться. — Какая... минималистичная зала. Ты любишь простор, Неприятность? И этот запах... сушеная полынь? Очень... авангардно. Мой отец говорит, что настоящая дама должна благоухать цветами, но цветы — это так предсказуемо. Полынь — это для тех, кто не боится... горечи. Я тащила его через комнату, стараясь держаться на расстоянии вытянутой руки, но он, окончательно теряя координацию, то и дело наваливался на мое плечо, обдавая жаром и терпким ароматом вина. Его свободная рука бестолково болталась в воздухе, пытаясь поймать ритм воображаемой скрипки. — Знаешь, — пробормотал он, заплетаясь языком и чудом не опрокинув мой единственный пуф. — Ты ведешь... потрясающе. Так властно. Я чувствую себя... как корабль во время шторма, который доверился... очень сердитому капитану. Скажи, капитан, а мы скоро дошвартуемся до фуршета? Я бы не отказался от... еще одной профессиональной пробы. — Мы почти на месте, — я прибавила шагу, игнорируя его хмельное бормотание. Мы пересекли комнату и замерли у тяжелой дубовой двери. Я чувствовала, как за ней, в коридоре, уже нарастает напряженное, почти осязаемое ожидание. Сдать эту «королевскую тушу» тем, кому положено за ней приглядывать, было самым логичным и безопасным решением. Пусть сами объясняют Его Величеству, почему их драгоценный подопечный возомнил себя подмастерьем и осваивает азы преступного искусства на крепостных стенах. Принц прислонился спиной к стене, тяжело и прерывисто дыша. Его золотые волосы намокли и прилипли ко лбу, а кафтан окончательно потерял всякий лоск, превратившись в ворох дорогой, испачканной ветоши. Он посмотрел на меня, и в его глазах, несмотря на густой хмель, промелькнуло что-то пугающе осознанное и нежное. — Погоди... — он перехватил мою руку, удерживая пальцы на засове. — Прежде чем музыка стихнет... Скажи. Ты ведь придешь завтра в погреба? Я покажу тебе самую старую бутылку в мире. Она пыльная, ворчливая и не выносит яркого света... совсем как ты. Мы могли бы потанцевать там, внизу. Без свидетелей. Только я, ты и призраки пьяных монахов. — Завтра вы будете лечить голову сырым мясом и проклинать тот день, когда решили стать верхолазом, — холодно отрезала я, налегая на засов. — А я думаю... — он наклонился к самому моему уху, и его голос перешел в едва различимый шепот. — Я думаю, что завтра я буду помнить только серебряный свет и янтарные глаза незнакомки, которая так и не решилась потанцевать со мной по-настоящему. Я не удостоила его ответом. С коротким металлическим лязгом я рванула засов и распахнула тяжелую дверь, намереваясь одним резким толчком выпроводить Его Высочество в холодный коридор. Но то, что открылось моему взору, заставило меня похолодеть. Прямо перед моими покоями замерли три Королевских Пса. Гвардейцы были без своих пугающих масок, и в неверном, пляшущем свете факелов их лица казались застывшими восковыми слепками. На них читался неприкрытый шок и немой вопрос: «Что ты делаешь?». В центре стоял Теодор — тот самый «пес», чье лицо я видела в чужих воспоминаниях и чей ледяной гнев уже однажды испытала на собственной шкуре. Сейчас его рот был полуоткрыт, а взгляд лихорадочно метался по моей фигуре — по босым ногам, растрепанному серебру волос и широкой мужской рубашке, которая едва прикрывала бедра. Его рука, обтянутая черной кожей, застыла на полпути к эфесу меча. Они явно решили, что застали ведьму за каким-то жутким, богопротивным ритуалом. И, по иронии судьбы, они совершенно не заметили самого Принца, который в это время отчаянно пытался не сползти по стенке в тени за распахнутым дверным полотном. Я отступила в тень, мертвой хваткой вцепилась в локоть Его Высочества и одним резким рывком вытянула его на середину дверного проема, выставляя на всеобщее обозрение, точно какую-то нелепую улику. — Заберите своего «Гроссмейстера винных пробок», — бросила я, стараясь, чтобы голос мой звучал максимально обыденно. В этот миг я почти физически ощутила, как у Теодора и его спутников со звоном рухнуло хваленое гвардейское самообладание. Их лица вытянулись, а в глазах отразилась катастрофа государственного масштаба. Наследный принц, который в этот час обязан был почивать в охраняемых покоях, стоял перед ними — растрепанный, перепачканный в садовой зелени, но с видом человека, познавшего истинное блаженство. Он всё еще по-хозяйски опирался на моё плечо, и со стороны мы, должно быть, выглядели как участники самого порочного и тайного празднества в истории этого замка. Принц, почувствовав сквозняк коридора и узрев знакомые мундиры, вдруг встрепенулся. Хмельной туман на миг расступился, уступив место какой-то безоблачной, почти детской радости. Он расплылся в ослепительной улыбке и, не выпуская моей руки, приветственно помахал Теодору свободной ладонью. — О-о-о! Глядите-ка! Почетный караул у врат преисподней! — пропел он, и его голос, неприлично бодрый, эхом разнесся по сводам. — Дорогая, прости, инспекцию нижних погребов придется отложить. За мной явилась нянька с алебардой. Он рыгнул — громко и совершенно не по-королевски, — после чего предпринял попытку выпрямиться с достоинством императора. В процессе он еще сильнее вцепился в мои пальцы, едва не увлекая меня за собой под свет факелов. — Спокойно, Теодор! Захлопни рот, — принц шутливо погрозил гвардейцу указательным пальцем. — Иначе в него залетит дух праведного гнева, и тебя вспучит прямо на посту. Это будет... ик... прискорбным нарушением устава. Он снова навалился на меня, обдав жаром кожи и густым ароматом выдержанного хереса. Его голос упал до того «интимного» шепота, от которого у стражников, судя по их багровеющим лицам, окончательно завяли уши. — Не скучай по мне слишком громко, колючка моя. Я знаю, тебе будет невыносимо без моих искрометных речей и этого божественного профиля. Но долг зовет... вернее, долг в лице Теодора сейчас просто перекинет меня через плечо и утащит в мою золоченую темницу комфорта. Принц внезапно напрягся, пытаясь стоять ровно, и ткнул пальцем в сторону онемевших «псов», которые, казалось, забыли, как дышать. — И не вздумайте на неё так пялиться! — его голос вдруг обрел капризные, властные нотки. — Уберите свои плотоядные взгляды. Это — моя ночная нимфа, моё личное стихийное бедствие и единственная женщина, у которой хватило наглости выставить меня за дверь. Если вы сейчас же не подставите мне свои стальные плечи, она превратит ваши кирасы в мясные отбивные. Я серьезно, парни. Она очень опасная... и запредельно колючая. Принц снова привалился к моему плечу, его дыхание опалило мне кожу у самого уха. — Веди меня, Теодор! Мои ноги официально объявили суверенитет и отказываются подчиняться короне. И будьте нежны — я сегодня перенес тяжелую душевную травму: мне так и не дали дотанцевать наш вальс…. Теодор, чье лицо за это время сменило пять оттенков серого — от мертвенно-бледного до багрового, — молча шагнул вперед. Он перехватил Принца под руку с такой скоростью и осторожностью, словно забирал у ребенка заточенную алебарду. Гвардеец бросил на меня короткий взгляд, в котором ярость боролась с суеверным ужасом, и начал буквально уволакивать принца в темноту коридора. — До завтра, Неприятность! — донесся из темноты затихающий голос Принца. — Я пришлю тебе полыни! Много полыни! Я замерла в дверном проеме, наблюдая, как Теодор уволакивает наше «национальное достояние» прочь. Зрелище было по-своему захватывающим: статный, закованный в черную кожу гвардеец и болтающийся у него на плече принц, который на ходу пытался дирижировать невидимым оркестром. Остальные двое стражников, оставшиеся у моей двери, казались каменными изваяниями, если бы не их глаза. Они провожали удаляющуюся парочку такими взглядами, в которых читалась гремучая смесь из профессионального отчаяния и искреннего сочувствия своему командиру. Воспользовавшись их секундным замешательством, я прислонилась к косяку и принялась бесцеремонно рассматривать тех, кто остался меня караулить. Оба были высокими и мощными — настоящие цепные псы короны, чьи плечи едва вписывались в ширину коридора. Тот, что стоял слева, был обладателем копны медно-рыжих волос, которые дерзкими кудряшками выбивались из-под кожаного подшлемника. А вот второй... второй был классическим «прекрасным рыцарем» из дешевых дамских романов. Светловолосый, с мягкими, почти девичьими чертами лица и по-детски пухлыми губами. Он был бесспорно симпатичен, той самой приторной, смазливой красотой, которая обычно обеспечивает успех у кухарок, но до порочного, яркого магнетизма Принца ему было как до луны. — И часто у него случаются такие... приступы любви к садоводству? — негромко спросила я, кивнув в сторону темного коридора, где еще слышалось приглушенное бормотание принца. Светловолосый, всё еще завороженный траекторией полета своего господина, ответил прежде, чем успел включить голову: — Обычно он просто пытается переплыть ров на спор, — вздохнул гвардеец, и на его симпатичном лице отразилась вселенская скорбь. — Плющ — это что-то новенькое. На прошлой неделе он решил, что он — горная коза, и пытался... Он осекся. Воздух в коридоре будто внезапно застыл. Блондин медленно, очень медленно повернул голову ко мне. Его глаза округлились, когда до него наконец дошло, что он только что по-свойски пожаловался на жизнь ведьме, стоящей перед ним в одной рубашке и с плющом в волосах. Рыжий рядом с ним издал какой-то задушенный звук, и сотворил какую-ту фигуру пальцами, а потом еще сильнее вцепился в эфес меча. — То есть, мне еще повезло, — подытожила я, одарив блондина самой многообещающей из своих улыбок. — Мог бы и рогами забодать. После этих слов я медленно закрыла дверь, не дожидаясь, пока кто-то из них найдет слова для достойного ответа. Тяжелый засов встал на место с лязгом, который в наступившей тишине показался мне оглушительным. В комнате всё еще витал дух Принца: аромат дорогого хереса, едва уловимый запах мускуса и чего-то еще — кажется, того самого разоренного куста плюща. Я прислонилась спиной к дубовому полотну и сползла на пол, чувствуя, как силы медленно покидает тело. Мой взгляд упал на собственные руки. Пальцы до сих пор горели от хватки принца. Этот сумасшедший действительно считал, что мы танцевали. Я посмотрела на свои босые ноги, а потом — на широкую мужскую рубашку, в которую была облачена. Грубая ткань колола кожу. Если завтра Теодор доложит королю о моем виде, у Кольта прихватит старческое сердце. А мне влетит по полной. Тишина за дверью сменилась мерным, тяжелым шагом — двое оставшихся стражников вернулись на свои посты. Теперь они будут стоять там, точно каменные изваяния, переваривая услышанное и увиденное. Блондин наверняка будет проклинать свою словоохотливость, а рыжий — гадать, не прокляла ли я их обоих одним своим взглядом. Я поднялась и подошла к окну. Балконная дверь всё еще была распахнута, и ночной воздух жадно врывался в покои, выстужая их. Свечи догорали, оплывая воском, похожим на слезы тех самых скрипок, о которых бредил Принц. У меня в голове всё еще звучал вальс. И, видит бездна, в нем было гораздо больше жизни, чем во всем этом застывшем в камне дворце.