Наследие Основателей

К тому времени, когда имя Волан-де-Морта впервые начало вызывать в магической Британии не просто тревогу, а настоящий страх, Кассиан Селвин уже много лет жил в Соединенных Штатах вместе со своим единственным сыном Бенедиктом, его молодой женой Эстер и их первенцем Фабиусом. Решение покинуть Британию было принято задолго до начала войны и не имело отношения ни к политике, ни к стремлению укрыться от надвигающейся опасности: Кассиан, который никогда не считал родовое поместье единственным местом, где наследники древней семьи могли сохранять собственное достоинство, был убежден, что временная жизнь за океаном позволит его сыну получить опыт, недоступный тем чистокровным волшебникам, которые годами не покидали границ привычного им общества. Именно поэтому Первая магическая война, постепенно превратившая Британию в страну, где даже старые друзья начинали подозревать друг друга в предательстве, почти не коснулась семьи Селвинов непосредственно. Они узнавали о нападениях, исчезновениях, арестах и новых именах погибших из писем, газет и редких разговоров с теми представителями древних родов, которые продолжали поддерживать связь с Кассианом, однако расстояние, отделявшее их от происходящего, неизбежно превращало реальные человеческие трагедии в череду тревожных сообщений, которые можно было прочитать за завтраком, обсудить за закрытыми дверьми, а затем отложить вместе с очередным выпуском газеты. Несмотря на всю свою непримиримую приверженность старым традициям и убеждениям, которые большинство современных волшебников сочло бы безнадежно устаревшими, Кассиан Селвин никогда не был фанатиком. Напротив, за его внешней суровостью, бескомпромиссностью и аристократической надменностью скрывались холодный аналитический ум, редкая дальновидность и привычка принимать решения, руководствуясь не эмоциями, а здравым смыслом, вследствие чего даже те, кто не разделял его взглядов, были вынуждены признавать, что спорить с ним почти невозможно. Он никогда не повышал голос, не пытался подавить собеседника одной лишь силой собственного положения и не прибегал к пустым лозунгам, предпочитая последовательно и методично выстраивать доводы, которые, как бы неприятны они ни были окружающим, почти всегда обладали внутренней логикой. Кассиан оставался убежденным сторонником чистоты крови и искренне считал, что древние магические семьи обязаны хранить знания, традиции и формы воспитания, которые веками передавались от одного поколения к другому, однако именно поэтому он с плохо скрываемым презрением относился к Волан-де-Морту и тем, кто добровольно примкнул к его движению. По убеждению Кассиана, человек, действительно гордившийся своим происхождением, не нуждался в терроре, пытках и убийствах, чтобы доказать собственное превосходство, поскольку достоинство древнего рода должно было проявляться в образовании, самообладании, способности отвечать за собственные решения и в той внутренней дисциплине, которой, как он считал, были лишены люди, пытавшиеся заменить благородство жестокостью. Особенно отвратительным он находил насилие, направленное против тех, кто не мог защитить себя, поскольку нападение на безоружного человека, женщину или ребенка воспринималось им не как доказательство силы, а как признание собственной слабости, недостойное волшебника, который называл себя наследником древней крови. Именно поэтому многие Пожиратели смерти казались ему не хранителями чистокровных традиций, а обыкновенными фанатиками, использовавшими разговоры о происхождении лишь как удобное оправдание для жажды власти, зависти и личной жестокости. Даже его отношение к маглорожденным волшебникам было значительно сложнее, чем можно было предположить, зная только о его консерватизме. Он не испытывал к ним ни уважения, ни особой симпатии, поскольку полагал, что человек, выросший вне магического общества, неизбежно лишен той культуры, знаний и способности правильно обращаться с собственным даром, которые формировались в старинных семьях с раннего детства, однако при этом Кассиан никогда не считал само рождение волшебника в семье маглов ошибкой природы. — Если ребенок родился с магией, — любил повторять он, — значит, магия сама сочла его достойным своего дара. Кто мы такие, чтобы спорить с ее выбором? Разумеется, вслед за этим он неизменно добавлял, что подобный дар, не подкрепленный многовековым наследием, подобен необработанному драгоценному камню, который может обладать немалой ценностью, но никогда не сравнится с сокровищами, веками хранившимися в древних семьях, однако даже это убеждение не позволяло ему считать маглорожденных людьми, заслуживающими преследования или смерти лишь по обстоятельствам собственного рождения. Именно поэтому идеологию Волан-де-Морта Кассиан называл извращением самой идеи чистоты крови, полагая, что тот, кто поднимал палочку против ребенка только потому, что тот появился на свет в семье маглов, выступал не столько против этого ребенка, сколько против самой магии, которая сочла возможным наделить его способностями. Подобное высокомерие казалось ему не просто жестоким, но почти кощунственным, поскольку означало, что человек присваивает себе право судить решения силы, которая была древнее любого рода и любого волшебника. Не меньшего презрения в его глазах заслуживали и те чистокровные семьи, которые, обладая многовековым наследием, образованием и свободой выбора, добровольно подчинились Темному Лорду. Кассиан считал, что они сами отказались от достоинства, которое так любили превозносить, предпочтя благородству страх, а чести — слепое поклонение человеку, стремившемуся построить собственную власть на крови, насилии и абсолютном подчинении. По иронии судьбы именно расстояние, отделявшее Селвинов от войны, позволило Кассиану сохранить собственную систему взглядов почти неизменной. Он не видел разрушенных домов, не разговаривал с людьми, потерявшими семьи, не присутствовал на похоронах тех, кого убили лишь за происхождение или отказ подчиниться, а потому продолжал воспринимать чистоту крови прежде всего как вопрос истории, семейной ответственности, воспитания и сохранения наследия, не до конца понимая, что в послевоенной Британии сама эта идея неизбежно будет ассоциироваться с теми преступлениями, которые совершались от ее имени. Когда война закончилась и Волан-де-Морт исчез, Кассиан решил, что настало время вернуться на родину. Он не считал это возвращение попыткой начать жизнь заново, поскольку был убежден, что Селвины никогда по-настоящему не покидали Британию, сколько бы лет ни провели за океаном, и потому распорядился вновь открыть родовое поместье, которое все это время поддерживалось многочисленными домовиками и управляющими в состоянии безупречной готовности. В тот год Фабиусу исполнилось одиннадцать, и почти сразу после возвращения он получил письмо из Хогвартса, которое Кассиан воспринял как естественное подтверждение того, что семья вернулась именно тогда, когда должна была. Мелинде был всего три, и от жизни в Америке у нее впоследствии сохранились лишь отдельные, почти неуловимые воспоминания, которые постепенно смешались с рассказами старших и перестали казаться ей по-настоящему собственными. Их жизнь в Британии началась в огромном поместье, укрытом среди холмов и старых лесов так надежно, что случайный путник, даже оказавшись неподалеку, едва ли сумел бы понять, что за линией древних деревьев скрывается целый мир. Дом не производил впечатления мрачной крепости, какой его могли бы представить люди, знавшие лишь о древности рода Селвинов, поскольку Кассиан презирал показную суровость не меньше, чем вызывающую роскошь. Поместье было просторным, теплым и безукоризненно устроенным: природный камень, темное дерево, приглушенный свет, старинная мебель, отреставрированная с таким вкусом, что возраст вещей не превращал их в музейные экспонаты, и десятки домовиков, которые обслуживали дом с той почти незаметной точностью, при которой хозяевам редко требовалось произносить больше одного имени или делать едва заметный жест. Одни домовики отвечали за кухни, другие за спальни и гостевое крыло, третьи за библиотеку, сады, оранжереи, конюшни и огромные участки земли, окружавшие дом. Их присутствие ощущалось повсюду, хотя сами они почти никогда не нарушали тишину поместья, поскольку в доме, где порядок существовал десятилетиями, не требовалось отдавать подробные распоряжения. Иногда Кассиану было достаточно легкого стука пальцами по столу, чтобы возле него беззвучно появился нужный домовик, а Мелинде, когда она стала старше, хватало произнести одно имя, чтобы в комнате немедленно возникало все необходимое. Именно в этой роскошной изоляции, где внешний мир проникал за границы поместья лишь через книги, письма, газеты и редкие визиты представителей древних семей, прошло детство Мелинды и первые школьные годы Фабиуса. Последний каждую осень возвращался в Хогвартс, а на каникулы приезжал домой, привозя с собой рассказы о школе, которые Кассиан выслушивал с неизменным вниманием, хотя и не всегда одобрял то направление, в котором менялась магическая Британия. Пять лет спустя, когда казалось, что жизнь семьи окончательно вошла в размеренное русло, родился третий ребенок. Эстер умерла, подарив жизнь младшему сыну. После ее смерти привычный уклад семьи Селвинов рухнул почти мгновенно, поскольку Бенедикт, никогда прежде не отличавшийся особой стойкостью характера, оказался совершенно не способен пережить потерю жены. Поначалу окружающим казалось, что его состояние является лишь естественным проявлением горя, которое со временем неизбежно ослабнет, однако уже через несколько месяцев он почти перестал участвовать в жизни детей, все глубже погружаясь в алкоголь, пока окончательно не превратился в человека, который существовал с ними под одной крышей лишь формально. Фабиус, которому к тому времени было шестнадцать, пытался принять на себя обязанности, которые не должны были ложиться на плечи подростка, и во время каникул почти не покидал младших, словно считал, что одной лишь преданностью способен удержать остатки семьи от окончательного распада. Мелинде было восемь, и, хотя она еще не до конца понимала происходящее, именно тогда в ней появилась та сдержанность, которая впоследствии заставляла окружающих принимать ее спокойствие за холодность. АрДжей же был младенцем, не знавшим ни матери, которая умерла ради него, ни отца, который, несмотря на физическое присутствие, исчез из его жизни слишком рано. Бенедикт не прожил и года после Эстер. После смерти сына заботу о троих наследниках полностью взял на себя граф Кассиан Селвин, который и прежде оставался бесспорным главой семьи, однако теперь получил над жизнью внуков практически абсолютную власть. Даже представители древнейших чистокровных родов называли Кассиана чрезмерно консервативным, поскольку, если большинство членов Священных Двадцати Восьми ограничивались разговорами о чистоте крови, уважении к традициям и необходимости сохранять старые обычаи, то для него подобные убеждения были не частью мировоззрения, а единственно возможным способом существования. В его доме почти не существовало полутонов и компромиссов, а каждое правило воспринималось как закон, нарушение которого означало предать не только собственную семью, но и память всех тех предков, чьи портреты украшали стены поместья. До четырехлетия АрДжея дед воспитывал внуков одинаково строго, хотя разница в возрасте неизбежно делала это воспитание различным по форме. Фабиус уже учился в Хогвартсе и каждое лето проходил под руководством деда дополнительную подготовку, которую Кассиан считал необходимой для будущего главы рода. Мелинда занималась дома с наставниками и проводила долгие часы в библиотеке, где училась читать на нескольких языках раньше, чем большинство детей начинали уверенно писать на одном. АрДжей же рос под постоянным наблюдением Кассиана, который видел в младшем внуке прежде всего последнего ребенка своего сына и потому первоначально не выделял его среди остальных. Все изменилось в тот день, когда АрДжей впервые заговорил на парселтанге. Случилось это во время прогулки по южной части поместья, где трава поднималась почти до колен взрослого человека, а старые каменные дорожки давно скрылись под зеленью. Маленький уж выполз из травы прямо к ногам ребенка, и, пока сопровождавшие его домовики в испуге бросились вперед, пытаясь закрыть мальчика собой, АрДжей, совершенно не понимая причины их паники, спокойно присел перед змеей на корточки и заговорил с ней так же естественно, как разговаривал с людьми. Кассиан, который находился неподалеку, не повел и глазом, да ему и не требовалось, поскольку в тот момент для него произошло нечто гораздо более значительное, чем случайное проявление редкого дара. Способность говорить на парселтанге не могла, по его убеждению, пробудиться случайно. Она была знаком, доказательством и подтверждением того, что древняя кровь не исчезла, а лишь дожидалась наследника, в котором однажды сможет проявиться вновь. С этого дня АрДжей перестал быть для него просто младшим внуком. Кассиан увидел в нем наследника, которому однажды предстояло вернуть роду Селвинов то величие, которого, как он искренне считал, семья была несправедливо лишена. При этом он не собирался отстранять Фабиуса от положения будущего главы рода, поскольку порядок наследования оставался для него незыблемым, однако именно на АрДжея дед возложил иную, гораздо более тяжелую роль: он должен был стать живым доказательством древности крови Селвинов и воплощением всего, что Кассиан считал лучшим в собственной семье. Именно тогда воспитание троих детей окончательно превратилось в систематическую подготовку наследников великого рода. Латынь, древние руны, история чистокровных семей, забытые магические традиции, кодекс поведения аристократа, искусство дуэли, политическая история Магической Британии, этикет, семейные хроники и родословные Священных Двадцати Восьми стали не отдельными дисциплинами, а частью повседневной жизни, в которой почти каждый час был заранее определен, а любое проявление слабости воспринималось Кассианом как угроза будущему семьи. Фабиус впитывал каждое слово деда с тем восторгом, с каким другие дети слушали сказки, поскольку видел в семейной истории не набор старых имен, а ясное объяснение того, кем он должен стать. Он стремился заслужить одобрение Кассиана, принимал его требования без возражений и со временем настолько глубоко усвоил его представления о долге, что уже не мог отделить собственные желания от обязанностей, возложенных на него рождением. Мелинда училась молча, предпочитая не спорить даже тогда, когда не соглашалась, поскольку рано поняла, что открытое сопротивление лишь заставляет деда становиться строже. Она выполняла все требования с безупречной точностью, однако внутри сохраняла ту осторожную независимость, которая впоследствии позволила ей выстроить собственную систему взглядов, не разрушив при этом связи с семьей. АрДжей же слушал, запоминал и выполнял все, что от него требовали, причем делал это настолько хорошо, что Кассиан долго принимал внешнее послушание за полное согласие. Однако чем старше становился мальчик, тем отчетливее понимал, что способность объяснить чужое убеждение, воспроизвести его логику и даже признать отдельные доводы разумными вовсе не означает необходимости сделать это убеждение собственным. Когда АрДжею исполнилось одиннадцать лет и в поместье пришло письмо из Хогвартса, все были уверены, что он последует за Фабиусом и Мелиндой, которая к тому времени также училась в школе. Фабиус, уже окончивший Хогвартс и начавший собственную карьеру, с детства представлял младшего брата на факультете Слизерин, тогда как Мелинда, хотя и не разделяла его уверенности, считала, что жизнь вне поместья необходима АрДжею гораздо больше, чем кому-либо из них. Однако Кассиан отказался отпускать внука в Хогвартс. Он объяснил свое решение тем, что школа, пережившая войну и оказавшаяся под влиянием людей, которых он называл Победителями, более не могла обеспечить наследнику Селвинов воспитание, соответствующее его положению. Кассиан опасался не столько прямого воздействия Министерства, сколько тех новых взглядов, которые постепенно проникали в британское общество и, по его мнению, заставляли молодых волшебников стыдиться собственной истории вместо того, чтобы принимать ответственность за нее. Никто не посмел возразить ему открыто. Даже Фабиус, который больше остальных хотел видеть младшего брата в Хогвартсе, понимал, что переубедить деда невозможно, поскольку Кассиан уже принял решение и успел превратить его в часть долгосрочного плана, а значит, любые возражения воспринимал бы не как проявление заботы об АрДжее, а как доказательство неспособности семьи понять истинное значение его дара. Вместо Хогвартса АрДжей был отправлен в Соединенные Штаты, где Кассиан лично определил его в одну из старейших американских школ магии - Ильверморни, с которой семья сохраняла связи еще со времени своего прежнего пребывания за океаном. Дед был убежден, что вдали от британского Министерства, либеральных взглядов и постоянных споров о наследии войны подготовить АрДжея к предназначенной ему роли будет значительно легче. Так прошли четыре года. АрДжей возвращался в Британию лишь на короткие периоды, причем даже каникулы редко становились для него временем настоящего отдыха, поскольку Кассиан продолжал следить за его образованием, переписывался с преподавателями и требовал подробных отчетов о каждом успехе и каждой ошибке. Чем сильнее проявлялся магический талант мальчика, тем строже становились требования деда, который видел в любых достижениях не повод ослабить давление, а очередное подтверждение того, что он с самого начала оказался прав. Все закончилось прошлым летом, когда Кассиан Селвин умер. После его смерти Фабиус стал главой рода, унаследовав не только имя, состояние и ответственность за семью, но и систему обязанностей, от которых сам никогда по-настоящему не пытался освободиться. Одним из первых его решений стало возвращение АрДжея в Британию и перевод в Хогвартс, поскольку Фабиус был убежден, что младший брат должен наконец получить возможность жить среди британских сверстников и самостоятельно понять, какое место хочет занять в мире, который дед всю жизнь описывал ему исключительно со своей точки зрения. Это был поступок, на который Кассиан никогда бы не согласился. И все же Фабиус, несмотря на искреннее желание освободить АрДжея от власти прошлого, продолжал разделять многие убеждения деда и слишком часто не замечал, что, предлагая брату право выбора, одновременно пытался незаметно направить его к тому решению, которое сам считал правильным. Пытаясь говорить от собственного имени, он все еще слишком часто говорил словами Кассиана.

***