Дно

***

«3 июня. Из старых записей. Дождь херачит со вчерашнего вечера. Одежда насквозь мокрая, липкая. Кроссовки развалились. Ног ног не чувствую. Жрать охота так, что сводит желудок, но думать могу только об одном. Мне холодно. Господи, как же мне холодно. Мама, впусти меня. Пожалуйста. Я просто хочу погреться. Мама...» Короче, если ты думаешь, что дно — это когда тебя выгнали из академии, ты ни черта не знаешь про дно. Дно — это когда у тебя забирают последнее, что делало тебя человеком: твоё имя и твой дом. После того как мать нашла пустую шкатулку и поняла, что я выгреб оттуда вообще всё, до последней копейки, дома случился ад. Она не кричала. Она просто смотрела на меня какими-то мертвыми, стеклянными глазами. А я стоял посреди коридора, сжимая в кармане очередную пачку синих капсул, и мне было плевать. Я просто хотел, чтобы она ушла с дороги. Я толкнул её. Несильно, но она не удержалась на ногах и упала на обувную полку. Она не стала плакать. Она поднялась, вытащила из моих рук ключи от квартиры и сказала: «Уходи. Ты мне больше не сын. Ты чудовище». И я ушёл. Громко хлопнул дверью, думая: «Да и катись оно всё к чертям, проживу как-нибудь». У меня же были таблетки. На целых три дня вперёд. Я был королём мира. Жаль только, что королевство моё сузилось до размеров грязного матраса в заброшенном подвале на окраине округа. Через неделю таблетки кончились. Наличка — тоже. Вот тогда-то и начался настоящий кошмар. Знаешь, что такое ломка? Это когда тебе кажется, что твои собственные кости изнутри кто-то пилит ржавой ножовкой. Твои мышцы, которые раньше так красиво гнулись в танце, теперь сводит дикой, деревянной судорогой. Тебя одновременно сжигает заживо лихорадка и пробирает такой ледяной пот, от которого зуб на зуб не попадает. Ты не можешь спать. Не можешь соображать. Ты просто скулишь на грязном полу, свернувшись калачиком, и молишься любому богу, чтобы это прекратилось.Я стал попрошайничать у метро. Я — Хван Хёнджин, который ещё пару месяцев назад стоял на сцене в шёлковой рубашке под светом софитов. Теперь я стоял в переходе, пряча лицо под грязным капюшоном, и тянул дрожащую руку к прохожим. Избегал зеркал и витрин, потому что знал: из отражения на меня посмотрит обтянутый кожей череп с огромными синяками под глазами и безумным взглядом. Пару раз я пытался вырвать сумки у женщин в переулках. Один раз меня догнали и так отметелили местные парни, что я пару дней вообще встать не мог — харкал кровью за мусорными баками. А потом наступило то самое 2 июля. Ровно два года назад. Весь день лил шквальный, ледяной июльский дождь. Меня колотило так, что я едва переставлял ноги. Голова была как в тумане, в ушах стоял сплошной гул. Внутри выл только один инстинкт: «Домой. Там тепло. Там есть еда. Мама спасёт». Зависимость стёрла из памяти всё: и то, как я украл её последние деньги, и то, как я её толкнул. Я просто шёл на автопилоте к своему старому дому. Я помню, как зашёл в подъезд, оставляя за собой мокрые, грязные следы. Поднялся на наш этаж. Доковылял до двери с номером 42.Я стал стучать. Сначала тихо, кулаком. — Мама... Мам, открой. Это я, Хёнджин. Пожалуйста. За дверью была тишина. Но я знал, я чувствовал, что она там.Я стал стучать сильнее. Горло пересохло, голос сорвался на какой-то животный визг. Я колотил в железную дверь обеими руками, падал на колени, сползал по косяку на грязный пол подъезда. — Мама! Мне плохо! Пожалуйста, помоги мне! Я сдохну тут, мамочка, открой! Дай денег, ну хоть немного, умоляю! Я выл на весь подъезд. Ломал ногти о металлическую обшивку, оставляя на ней кровавые полосы. Мне было плевать на гордость, плевать на соседей. Я превратился в сгусток боли и отчаяния. Из-за двери послышался её голос. Хриплый, тихий, со слезами: — Хёнджин, уходи... Пожалуйста, уходи. У меня ничего нет. Я не пущу тебя. — Открой, сука! — заорал я в припадке безумия, начиная бить по двери ногами. — Открой, иначе я тут всё разнесу! И тут внизу завыла сирена. Они приехали быстро — видимо, она вызвала их ещё тогда, когда я только начал орать под дверью. На площадку взлетели трое копов. Я пытался огрызаться, даже замахнулся на одного из них, но куда мне, истощённому торчку, против здоровых мужиков. Меня жестко скрутили, лицом в грязный пол подъезда. Щёлкнули наручники. Когда меня волокли к выходу, дверь квартиры 42 приоткрылась. Я успел обернуться и увидеть лицо мамы. Она постарела лет на десять. Она закрывала рот ладонями, чтобы не закричать в голос, а по её щекам текли слёзы. В этот момент, когда меня заталкивали в холодный полицейский бобик, в моей голове будто что-то щёлкнуло. Пелена спала. Я посмотрел на свои грязные руки в стальных браслетах, вспомнил лицо матери и наконец-то понял: всё. Это конец. Хван Хёнджин официально сдох. Потом была камера. Четыре серые стены, бетонный пол и жуткая, ломающая ломка в одиночке, где никто не собирался мне помогать. Я выл, кусал матрас, царапал стены до мяса. Меня судили по статье за грабёж и хранение. Из-за того, что это было первое нарушение, да и мать в итоге умоляла судью не давать максимальный срок, мне дали год колонии общего режима с принудительным лечением. Там, за колючей проволокой, я провёл свои самые черные дни. И там же я впервые за долгое время снова взял в руки огрызок карандаша и эту тетрадь, которую мне чудом разрешили оставить...»