Дно

***

«12 мая. Из новых записей. Свобода. Глупое слово. Мне выдали мои шмотки в сером пакете, справку об освобождении и три копейки на проезд. Стою у ворот, солнце прямо в глаза лупит, а мне выть хочется. Куда идти-то? Домой нельзя. В академию — тем более. Я чистый уже больше года, но внутри как будто выжженное поле. Пустота. Такая огромная, что кажется, сделай шаг — и провалишься». Знаешь, самое страшное в тюрьме и реабилитации — это не железные койки и не ледяной душ по расписанию. Самое страшное — это день, когда ворота перед тобой открываются, тебе говорят: «Свободен, Хван», и хлопают дверью за твоей спиной. Внутри колонии всё было просто. Подъём, перекличка, работа, укол, отбой. За тебя думали другие. Но когда я оказался на вокзале Сеула, посреди этой огромной, шумной, вечно спешащей толпы, меня накрыла настоящая паника. Люди шли мимо, толкали меня плечами, разговаривали по телефонам, смеялись. А я стоял в своих старых, застиранных джинсах, которые теперь висели на мне как мешок, и чувствовал себя грёбаным призраком. Кому я нужен? Торчок с судимостью. На мне словно клеймо стояло во всю лобную кость. Первые две недели я жил как собака. Ночевал в дешёвых круглосуточных саунах, пока хватало тех грошей, что дали на выходе. Потом деньги кончились, и я перебрался на заброшенную трибуну старого стадиона на окраине города. Отчаяние — штука тихая. Это когда ты сидишь под козырьком от дождя, смотришь на свои потрескавшиеся кроссовки и понимаешь, что тебе даже не хочется двигаться. Желудок сводит от голода, но плевать. Холодно — тоже плевать. В башке крутится только одна мысль: «Зачем я вообще терпел эту ломку? Ради чего выжил? Чтобы сдохнуть под забором, только теперь трезвым?». Я реально думал пойти и прыгнуть с моста Ханган. Просто закрыть глаза и закончить этот затянувшийся кошмар. В тот четверг было паршиво. Небо затянуло тучами, ветер пробирал до костей. Я шёл вдоль глухих стен какого-то полузаброшенного квартала, где находились склады и дешёвые мастерские. Шёл просто чтобы не замерзнуть окончательно. И вдруг услышал музыку.Это был не тот коммерческий бит, под который нас заставляли вылизывать движения в академии. Это был тяжёлый, рваный, какой-то очень честный андерграундный хип-хоп с глубокими басами. Звук шёл из полуподвального помещения старого кирпичного здания. Над дверью горела тусклая неоновая вывеска: «Студия 21». Я сам не понял, как ноги понесли меня туда. Спустился по бетонным ступеням, толкнул тяжёлую деревянную дверь и замер в полумраке коридора. В дальнем конце, за широким стеклом танцевального класса, горел тёплый жёлтый свет. Там была она. Девушка с длинными тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, и невероятно острыми, «кошачьими» глазами. На ней были огромные треники и растянутая футболка. Она танцевала. И чёрт возьми, как она это делала. В её движениях не было академической правильности, но была такая бешеная, дикая энергия, от которой у меня по коже побежали мурашки — впервые за два года. Она словно дралась с этой музыкой, выплёскивая в воздух всю свою злость и силу. Я засмотрелся. На секунду я забыл, что я бродяга, что я голоден, что у меня нет будущего. Я просто снова увидел Танец. Музыка резко оборвалась. Девушка остановилась, тяжело дыша, и смахнула тыльной стороной ладони пот со лба. А потом резко повернулась к стеклу. Прямо на меня. Я испугался. Сразу вспомнил, как уродливо я сейчас выгляжу — серый цвет лица, отросшие клоками волосы, грязная куртка. Я попятился к выходу, но дверь за моей спиной громко скрипнула. — Эй! Ты кто такой? Чего надо? — крикнула она, выходя из зала в коридор. Голос у неё был звонкий, с лёгкой хрипотцой, и совсем не испуганный. Скорее, недовольный. — Извини... Я просто... мимо шёл. Музыку услышал, — пробормотал я, не поднимая глаз, и взялся за ручку двери. — Стой, — её шаги приблизились. Я замер, сжавшись в комок, ожидая, что сейчас она начнёт орать или вызовет охрану. Но она просто обошла меня и заглянула под капюшон. Её кошачьи глаза сузились. — Хван Хёнджин? Это реально ты? Я похолодел. Ну всё, думаю, приехали. Сейчас вспомнит статьи в интернете или слухи из академии. — Я тебя знаю, — продолжала она, скрестив руки на груди. — Ну, точнее, видела твоё выступление на весеннем фестивале года два назад. Ты тогда знатно зажёг. А потом пропал куда-то. Преподы говорили, что ты уехал или... короче, разное говорили. Ты чего в таком виде? На бомжа похож. Я сглотнул липкий ком в горле. Было дико стыдно. Лучше бы она меня просто прогнала. — Я... я больше не танцую, — глухо сказал я и дёрнул дверь на себя. — Забудь. Ошиблась ты. Я выскочил на улицу, в холодную изморось, и быстро пошёл прочь по переулку. Сердце колотилось как сумасшедшее. Но она, блин, оказалась упрямой. Я услышал, как сзади топают её кроссовки. — Эй, тормози, Хван! — она догнала меня, схватила за рукав куртки и резко развернула к себе. Силы в её руках было побольше, чем казалось на первый взгляд. — Ты дурак или да? Я с кем разговариваю? Меня Йеджи зовут, кстати. Хван Йеджи. Почти родственники, понял? — Отвали от меня, Йеджи, — огрызнулся я, пытаясь вырвать руку. — Тебе проблемы нужны? Я зэк. Торчок бывший. Я только из тюрьмы вышел, у меня ни хера нет! И танцевать я не умею больше, мои руки-ноги деревянные, поняла?! Оставь меня в покое! Я проорался, тяжело дыша, и приготовился увидеть в её глазах страх или брезгливость. Все нормальные люди так реагировали. Но Йеджи даже не моргнула. Она продолжала держать меня за куртку, внимательно всматриваясь в моё лицо. На её губах появилась странная, едва заметная ухмылка. — Зэк, говоришь? Торчок? Ну, удивил, конечно, — спокойно произнесла она. — Только мне плевать, кем ты там был, Хёнджин. Я видела, как ты минуту назад на мой танец смотрел. У тебя глаза горели так, будто ты эту музыку сожрать хотел. Настоящие покойники так не смотрят. Она отпустила мой рукав и засунула руки в карманы брюк. — Короче. У меня в студии уборщик уволился вчера. Платить много не могу, но есть каморка с диваном, горячая вода и чайник. Будешь мыть полы после репетиций и включать треки. Заодно посмотрю, действительно ли ты стал деревянным, или просто трусишь. Идёшь? Я смотрел на эту девчонку и не верил своим ушам. Вокруг нас шумел холодный, чужой город, которому было на меня насрать. А передо мной стояла абсолютно незнакомая девчонка с кошачьими глазами и предлагала мне — грязному, сломанному ублюдку — крышу над головой. Внутри меня снова заворочался тот самый страх: «Сбеги, ты всё испортишь, ты её подведёшь». Но её взгляд был таким уверенным и тёплым, что этот страх впервые за долгое время заткнулся. Я медленно кивнул. — Иду.