Сердце обретает дом — Ксандер Гарем Любовная история

Стены комнаты Кандера были пустыми и однотонно-белыми, их оживляли лишь несколько выцветших плакатов, которые, казалось, держались из последних сил. Мерное тиканье часов отдавалось эхом в пустом пространстве, словно метроном, отсчитывающий однообразный ритм его будней. Кандер лежал, раскинувшись на кровати и ощущая, как его придавливает тяжесть прожитого дня. Его взгляд блуждал по знакомому потолку, прослеживая трещины, расползавшиеся по штукатурке паутиной дорог, ведущих в никуда. Солнце давно скрылось, оставив его наедине с тенями, которые удлинялись и меняли свои очертания вокруг него. Тело казалось тяжелым, словно налитым свинцом, а мысли кружились в водовороте усталости. Школьная рутина выжала из него все соки, оставив лишь томительную жажду чего-то... большего. В крошечной комнате общежития царила тяжелая, почти удушающая тишина. Казалось, целую вечность Ксандер смотрел на одну и ту же строчку в учебнике: буквы расплывались, превращаясь в бессмысленное пятно. Он был совершенно измотан — это была та глубокая, пробирающая до костей усталость, когда даже дыхание дается с трудом. Тяжело простонав, он оттолкнулся от стола и с глухим стуком повалился на кровать. Ксандер массировал виски, пытаясь унять пульсирующее напряжение, давившее на глаза. Внезапно дверь с грохотом распахнулась. В комнату, спотыкаясь, вошел Ринго, лицо его было бледным и испачканным чем-то, похожим на пыль или пепел. Не проронив ни слова, он сорвал с плеча рюкзак и бросил его на пол — тот с громким, резким грохотом ударился о линолеум, и этот звук эхом разнесся по комнате. Ринго: Я больше не могу, черт возьми, Ксан! Слышишь? Голос Ринго звучал рвано и надрывно, едва пробиваясь сквозь накатывающие волны рыданий. Он согнулся пополам, вцепившись в голову. Ринго: Всё летит к чертям! Эти придурки-преподаватели, эти чертовы тесты… У меня сейчас мозги взорвутся, чувак! Я всё завалю, и меня вышвырнут! Ксандер резко вскочил; вся его усталость мгновенно улетучилась. Он видел Ринго в стрессе, видел его злым, но таким — никогда. Слова Ринго прерывались резкими судорожными вдохами, всё его тело неудержимо тряслось. Казалось, его сотрясает дикая, пугающая смесь ярости и чистого ужаса. Он вцепился в воротник рубашки; грудь его тяжело вздымалась, лицо покрылось красными пятнами, а глаза, широко распахнутые, смотрели в никуда. Ксандер: Ринго, эй, просто дыши! Ксандер поспешно соскочил с кровати; в его голосе звучала тревога. Но Ринго был потрясен. Он начал задыхаться; из его горла вырывался резкий, хриплый звук. Ноги подкосились, и он рухнул на пол, воплощая собой чистое отчаяние, и безвольно осел у холодной белой стены рядом с кроватью Ксандера. Он запустил пальцы в волосы и принялся их рвать; дыхание стало прерывистым, судорожным. Его захлестывало — настоящий поток давления и страха. Ксандер опустился рядом на колени; его рука замерла в воздухе — он разрывался между желанием обнять Ринго и необходимостью дать ему пространство. Воздух в комнате словно наэлектризовался, заряженный невероятным напряжением, исходившим от срыва Ринго. Воздух в их тесной, общей комнате казался тяжелым; в нем смешались запахи заветревшегося рамена и той необъяснимой тревоги, которой трудно дать точное название. За окном продолжал гудеть город — шумный и совершенно к ним равнодушный. Внутри единственным источником света была тонкая, пыльная полоска, пробивавшаяся сквозь жалюзи и ложившаяся на потертый ковер. Ксандер и Ринго сидели на крошечной кровати, прислонившись друг к другу спинами; тонкий матрас под ними поскрипывал. Плечи Ринго, обычно напряженные, словно сжатая пружина, наконец-то опустились, и Ксандер чувствовал, как по телу его младшего брата разливается дрожь от сильной усталости. Он медленно и глубоко вздохнул, пытаясь подобрать нужные слова — что-то, что могло бы послужить бальзамом для них обоих. Ксандер: Послушай меня, Ринго. произнес он; его голос звучал в темноте тихо и ровно. Он почувствовал, как Ринго слегка вздрогнул, а затем откинулся назад, прижавшись к нему — в этом безмолвном жесте читалась отчаянная потребность в утешении. Ксандер: Этот ад… этот бесконечный, убивающий душу ад — он закончится. Я обещаю Ксандер сжал руки в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Ксандер: Мы не застрянем в этой рутине навсегда, пытаясь что-то доказать какой-то безликой, чертовой системе, которой на нас глубоко наплевать. В его голосе прозвучала резкая горечь, но тут же сменилась яростной решимостью. Ксандер: Мы найдем его, Ринго. Настоящее место. Где не придется бороться за то, чтобы нас заметили; где не нужно будет играть на публику или притворяться. Место, где нас по-настоящему полюбят, просто за то, кто мы есть Он отчетливо видел эту картину; небольшой дом с надежной крышей, солнечный свет, льющийся сквозь чистые окна, и тихий покой жизни, прожитой по собственным правилам. Он цеплялся за этот образ, словно за спасительную соломинку. Ксандер: Я построю для нас этот дом, Ринго. Клянусь всем, что у меня есть. Я это сделаю. Он почувствовал, как Ринго шевельнулся, и на долю секунды ему показалось, что в усталых глазах брата мелькнула искра надежды. Ксандер: А пока… пока мы не добрались туда, Ксандер прошептал, понизив голос, словно доверяя тайну, Ксандер: Просто… забудь обо всём. Забудь о счетах, о косых взглядах, о пустых обещаниях. Просто… отпусти всё это. Он откинул голову назад, прислонившись к голове Ринго, и черпал спокойную силу в том, что они были рядом. Городской шум словно отступил на задний план, уступая место тяжести обещания, повисшего в воздухе между ними. Это была хрупкая надежда, рожденная чистым отчаянием, но в той полутемной тесной комнатке — единственное, что у них было. И в этот миг она значила всё. У Ринго перехватило дыхание едва слышный, почти проглоченный звук прорезал тяжелую тишину. Он с трудом сглотнул, и голос его прозвучал хрипло и напряженно. Ринго: Свой дом, Ксандер? Слова эти были сказаны почти шепотом, в котором сквозило хрупкое, полное неверия изумление, отчего у Ксандера защемило в груди. Ринго: Больше никакого рамена на завтрак, обед и ужин? Больше не придется… слушать, как миссис Петрова этажом выше орет на своего кота прямо сквозь стены? Он издал короткий, резкий смешок, в котором не было ни капли веселья. Ринго: Просто… тишина? Ксандер расправил плечи, стараясь стать той опорой, которая была так нужна брату. Ксандер: Просто тишина, Ринго. И солнечный свет. Больше никаких утренних взглядов на этот треснувший потолок. Место, где можно наконец вздохнуть полной грудью Он сделал паузу, и его голос стал тише, опустившись на октаву. Ксандер: И да никаких больше лекций миссис Петровой о кошках Он почувствовал, как по телу Ринго пробежала легкая тень улыбки, и его самого захлестнула волна облегчения. Ринго: Я почти… вижу это Пробормотал Ринго, сильнее опираясь на Ксандера, словно пытаясь вобрать это видение в себя. Ринго: Может, настоящая кровать? Не та, что скрипит при малейшем движении В его голосе всё ещё слышалось отчаяние, но теперь в нём пробивалась тонкая, едва уловимая нотка надежды. Ринго: И… больше никакого притворства, как ты и говорил? Только… мы? Ксандер кивнул, хотя Ринго его не видел. Ксандер: Только мы, брат. По-настоящему. И мы построим это — кирпичик за кирпичиком, — даже если придется начинать с нуля. Это не просто мечта, Ринго. Это план Он закрыл глаза, запечатлевая этот образ в сознании, делая его реальным и осязаемым для них обоих. Доносившийся снаружи равнодушный гул города казался теперь не угрозой, а лишь угасающим воспоминанием. Ксандер: А теперь просто отдыхай. Завтра разберемся с тем самым первым кирпичом Воздух в импровизированном командном пункте был спертым и тяжелым; в нем смешались запахи остывшего кофе, первобытного страха и резкий металлический привкус словно от озона после удара молнии. Ксандер, обычно полный беспокойной, сжатой, словно пружина, энергии, сидел совершенно неподвижно. Его взгляд был прикован к тонкой трещине на стене из шлакоблоков казалось, этот разлом отражал напряжение, застывшее на его собственном лице. Тусклый утренний свет, пробивавшийся сквозь грязное стекло, не приносил облегчения: он лишь подчеркивал мертвенную бледность кожи и глубокие, темные впадины под глазами. Ронан, всегда первым замечавший, когда их хрупкая реальность начинала меняться, с грохотом поставил пустую кружку на потертый стол. Этот внезапный стук нарушил гнетущую тишину и наконец заставил Ксандера оторвать взгляд от стены. Его глаза обычно острые и властные казались расфокусированными, словно он тщетно пытался за что-то зацепиться взглядом. Ронан: Какого черта с тобой вчера случилось, Ксандер? Голос Ронана звучал как низкий рык, лишенный привычного игривого сарказма. В этом тоне слышалось требование правды интонация, которую Ксандер крайне редко слышал, когда обращались к нему. Ронан: Посмотри на меня. Выглядишь так, словно только что выбрался из ада. Ксандер медленно моргнул движение казалось нарочито подчеркнутым, почти отрепетированным. Он провел рукой по взъерошенным волосам; обычно этот жест выдавал непринужденную уверенность, но сейчас его пальцы едва заметно дрожали. Ксандер: Просто спал плохо, Ронан. Забей. Со мной всё, блядь, нормально. Голос у него был хриплым, он отчаянно пытался звучать властно, но на последнем слове голос сорвался. Ронан этому не верил. Ни капли. Он оттолкнулся от стола старое дерево жалобно застонало, и подался вперед, вторгаясь в личное пространство Ксандера с напором тарана. Его глаза, обычно серо-голубые, потемнели и сузились, выражая подозрительность. Когда он заговорил снова, в его голосе зазвучали низкие, опасные, хриплые ноты — предупреждение о том, что Ксандру не поздоровится, если он продолжит лгать. Ронан: Не вешай мне лапшу на уши про то, что у тебя всё "чертовски хорошо". Ты уже десять минут пялишься в стену. У тебя руки дрожат Ронан схватил Ксандра за запястье и развернул его ладонью вверх. Костяшки были содраны в кровь, кожа лопнула и кровоточила. Ронан: И это не от того, что ты плохо спал, лживый ты ублюдок. Кто это с тобой сделал? Последнее слово прозвучало как сдержанный рык, эхом отдавшийся в комнате. Воздух между ними был наэлектризован невысказанными угрозами; их дружба оказалась на грани разрыва. Размеренные, ритмичные удары ладони Ксандера о покрытый шрамами дубовый стол были единственным, что нарушало тяжелую, удушливую тишину военного совета. Ронан только что вылетел из комнаты, пылая праведным гневом и багровея от ярости; после его ухода воцарилась тишина, давившая сильнее любого боевого клича. Ринго — неизменный реалист — лишь покачал головой и последовал за ним, оставив Ксандера наедине с разъедающими мыслями. Костяшки пальцев побелели, челюсти сжались так крепко, что в висках запульсировала тупая боль. Ксандер стремительно терял контроль над собой. Казалось, его придавливает груз всех неверных шагов и ошибочных решений, а каждый удар по столу отбивал мрачный ритм его внутреннего краха. И тут он ощутил чье-то присутствие. Это не был ни резкий, нетерпеливый жар Ронана, ни тихая, настороженная неподвижность Ринго. Здесь ощущалось нечто иное. На него легла большая тень не угрожающая, а, напротив, словно укрывающая и защищающая. Теплая, мозолистая рука тяжело и целенаправленно легла на затылок. Это было не мягкое или нежное прикосновение; это была успокаивающая, почти собственническая хватка, которая заставила его бешеный ритм остановиться, требуя, чтобы он замер, чтобы он дышал. Мир, который до этого был лишь головокружительным пятном сожаления, внезапно обрел опору. Низкий, грохочущий баритон, похожий на далекий гром, прорезал шум в его голове. Вибрация прошла по его коже головы, физическое ощущение комфорта. Зонада: Отпусти, Ксандер В голосе Зонада звучали одновременно утешение и вызов, а еще — тяжелое, лишенное сентиментальности понимание. Зонада: Ронан просто бесится, потому что ему не всё равно настолько, что он готов проливать за тебя кровь. Но ты себя угробишь, если продолжишь вцепляться в этот стол так, словно только он не дает тебе упасть Ксандер не отстранился. Он просто не мог. Это прикосновение казалось слишком реальным, слишком необходимым. Оно дарило утешение чистое, неприкрытое, словно безмолвное признание того, что он сейчас рушится изнутри. Сдавленно вздохнув так, как он никогда не позволил бы себе вздыхать на глазах у Ринго или Ронана, он приник лбом к широкому плечу Зонады. Грубая ткань туники на удивление мягко ощущалась кожей, а запах кожи и земли действовал как странное, успокаивающее противоядие, перебивая горький привкус собственного отчаяния. Ксандер: Я всё рушу, Зонада, Прошептал он, и в его голосе звучало надломленное отчаяние, которое он слишком долго в себе подавлял. Ксандер: Всё летит к чертям Рука на его шее чуть крепче сжала кожу безмолвное обещание надежной опоры. В этом прикосновении слепого воина Ксандер впервые за многие недели обрел краткий, хрупкий миг покоя. Стальная дверь с тихим щелчком захлопнулась за спиной Зонады, и этот звук поглотил последние, затихающие отголоски яростного рыка Ронана. Зонада даже не вздрогнул и не заметил, как воздух, казалось, всё ещё дрожал. Вместо этого его взгляд твёрдый и немигающий, привыкший за долгие годы улавливать малейшие перемены в настроении комплекса, устремился прямо на Ксандер. Ксандер был сгустком оголенных нервов; он сгорбился над исцарапанным рабочим столом, словно загнанный в угол зверь. Плечи его были напряженно приподняты к ушам, голова опущена, а сальные пряди волос падали на планшет, который он сжимал так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он казался маленьким и хрупким разительный контраст с тем человеком-ураганом, что только что пронесся по комнате. Зонаде не нужно было спрашивать, что случилось; поза Ксандера говорила сама за себя страх, вина и тяжелое, гнетущее чувство стыда. Тяжелые, поношенные, но ухоженные сапоги Зонады медленно и размеренно зашагали по холодному бетону. Тук. Тук. Тук. Каждый шаг отдавался ритмичным пульсом, мерным ударом в наступившей тишине. Это не было ни обвинением, ни попыткой утешить. Это было просто... неизбежностью. Звук шагов служил своего рода якорем, уравновешивающим лихорадочное, сбивчивое дыхание Ксандера. Ксандер не шелохнулся. Вероятно, он даже не замечал этих шагов, поглощенный хаотичным вихрем собственных мыслей. Он лишь сжался еще сильнее, словно пытаясь вжаться в сам металл стола. Когда Зонада наконец остановился прямо за его спиной, его широкая, мощная фигура заслонила последние лучи слабого утреннего света, с трудом пробивавшиеся к столу. Ксандер внезапно оказался в тени, а планшет в его руках превратился в темный, неясный силуэт. Воздух стал тяжелым, словно налитым невысказанными вопросами и самой тяжестью присутствия Зонады. Не было ни прикосновений, ни слов лишь обволакивающая темнота, безмолвное признание того хаоса, что оставил после себя Ронан, и той еще более глубокой разрухи, которую учинил сам Ксандер. В этот миг Ксандер не был одинок со своим страхом; он был просто рядом с Зонадой. И по-своему это пугало куда сильнее, чем любые крики. Он отступил назад, тяжело дыша; взгляд его был прикован к исцарапанной металлической двери. Образ Ксандер не шел у него из головы; этот полный муки, обнаженный взгляд и то, как у того кровоточили костяшки пальцев под его собственной грубой хваткой. Он ничем не помог. Напротив, вспышка гнева лишь загнала лучшего друга еще глубже в темный тупик в тот момент, когда у Ксандер и так уже не осталось никаких сил. Ронан: Черт... Пробормотал Ронан, и голос его дрогнул. Он с силой ударил здоровым кулаком по металлическому шкафчику; громкий, резкий лязг эхом разнесся по пустому коридору. Ронан: Да чтоб тебя... Блуи: Сегодня ты тот ещё тип, не так ли, Ронан? Трубкий, безразличный голос пронзил его насквозь. Ронан резко обернулся и увидел Блуи, прислонившегося к бетонной перегородке на пересечении коридоров. Его куртка была расстегнута, а осанка казалась расслабленной, но взгляд был острым, как бритва. Он явно слышал каждое слово этой перепалки. Когда Ронан попытался стремительно пройти мимо, стремясь убежать от собственных мыслей, Блуи шагнул в сторону, перегородив плечом узкую тропинку. Он даже не дрогнул перед бурной энергией Ронана просто стоял на месте, словно несокрушимая стена. Ронан: Отвали, Блуи Прорычал Ронан низким, опасным голосом, пытаясь скрыть стыд за агрессией. Ронан: Ты не видела его лица там, внутри. Он истекает кровью, он сам себя изводит, а потом посмотрел мне прямо в глаза и солгал, чертовски нагло солгал. Блуи не стал его утешать. Он наклонился ближе, его выражение лица было бесстрастным, хотя в глазах сверкнула яростная, защитная преданность. Блуи: Конечно, он солгал тебе, идиот Сказал Блуи, его голос понизился до резкого, хриплого шепота, который пронзил гордость Ронана. Блуи: Он же Ксандер. Он относится к своей коже как к щиту, чтобы никто другой не истекал кровью. Сейчас он несет на себе что-то очень тяжелое, и вместо того, чтобы просто поддержать его, ты загнал его в угол, как бешеное животное, и укусил, потому что твои чувства были задеты Челюсть Ронана отвисла. Горькая правда пронзила его гнев, и взгляд стал пустым. Боевой запал мгновенно угас; он тяжело вздохнул и позволил голове с глухим стуком откинуться назад, ударившись о холодную дверцу шкафчика. Ронан: Я не хотел тянуть его на дно... Просто невыносимо видеть, как он выглядит таким чертовски сломленным Тон Блуи самую малость смягчился; из него исчезли агрессивные нотки, уступив место более спокойным, братским интонациям. Он протянул руку и с силой ткнул пальцем Ронана в грудь. Блуи: Тогда не дай ему сломаться Скомандовал Блуи. Блуи: Зонада сейчас там, прикрывает ему спину и дает передышку. Выйди, выкури чертову сигарету, выкинь из головы эту ядовитую дрянь, а потом возвращайся. Ксандру не нужна твоя чертова злость, Ронан. Ему нужен лучший друг. Блуи развернулся и зашагал по коридору, оставив Ронана в тишине. Ронан оглянулся на тяжелую дверь командного центра; его дыхание наконец выровнялось, пока он готовился переступить через собственную гордость и попытаться исправить то, что только что разрушил. Люминесцентные лампы в кабинете 12B гудели низким, тоскливым гулом, заливая пустые парты холодным, стерильным светом. Блэр водила пальцем по сколу на ламинированной поверхности стола; тишина в классе лишь усиливала тяжелый, тревожный комок у нее в животе. Сидевшая напротив Энн смотрела в окно ее отражение в стекле казалось бледным, встревоженным призраком. Энн: Я до сих пор не могу понять, что он сказал Прошептала Энн, ее голос был настолько тихим, что почти затерялся. Энн: Ксандер… он просто полностью отключился. Ты же видела его, Блэр. Блэр кивнула. Образ Ксандер сгорбившегося, с широко раскрытыми и пустыми глазами — ощущался как свежий синяк. Чёрная Блэр: Это было похоже на то, как будто что-то внутри него сломалось. Ронан… на этот раз он действительно перешел черту Всё началось из-за какой-то ерунды банального недопонимания по поводу совместного проекта, но гнев Ронана, стоило ему вспыхнуть, сметал всё на своем пути. И Ксандер, который изо всех сил старался сдерживать эмоции, оказывался самой легкой мишенью. Тревога всегда жила в нем, тихой дрожью таясь где-то глубоко внутри, и даже малейшее эмоциональное потрясение могло выбить его из колеи. Энн: Он не ответил ни на одно мое сообщение Энн сказала, и голос ее дрогнул. Энн: А его мама сказала, что он просто... прячется у себя в комнате. Почти ничего не ест Блэр заправила за ухо выбившуюся прядь. Чёрная Блэр: Вот почему нам нужен Блуи. Если кто и способен заставить Ронана осознать, насколько сильно он накосячил, так это он. Блуи был их неофициальным групповым психотерапевтом единственным, кто умел сочетать прямоту и честность с такой преданностью, которая позволяла пробиться сквозь броню эго Ронана. Энн: Но как ты думаешь, он вообще станет слушать? Энн закусила губу, выглядя обеспокоенной. Энн: Он тут же занимает оборонительную позицию, стоит кому-то указать ему на ошибку. А ведь это не просто мелкая ссора. Это может нас погубить. Чёрная Блэр: Для Ксандер всё уже разрушено Резко бросила Блэр, и в её голосе промелькнул гнев. Чёрная Блэр: Он ведь по-настоящему доверял ему. Доверял Ронану. А Ронан просто перечеркнул всё это, потому что не смог сдержать свой гнев Она встала и принялась мерить шагами узкий проход между партами. Чёрная Блэр: Нам остается лишь надеяться, что Блуи сможет напомнить ему, как много Ксандер для него значит. И как ему сейчас больно. Что их дружба должна быть спасательным кругом, а не тем, на чем можно срывать злость Энн наконец отвернулась от окна и встретилась взглядом с Блэр. Энн: Если Блуи не сможет до него достучаться, я не знаю, что еще остается. Не думаю, что Ксандер переживет еще один такой удар. Особенно от Ронан. Тишина снова окутала их теперь еще более тяжелая, чем прежде. Она была пропитана пугающей мыслью о том, что даже Блуи, возможно, не сможет всё исправить, и Ксандеру придется в одиночку разгребать последствия вспышки гнева Ронана. Две девушки в пустой комнате они цеплялись за крохотную надежду сохранить дружбу, которая, казалось, вот-вот рухнет. Ксандер вглядывался в свое отражение. Маленькое карманное зеркальце показывало не лощеного, безупречного чемпиона, которого все ожидали увидеть, вместо этого оно являло образ призрака. Ему было всего восемнадцать, но тяжкий груз совершенства уже казался настолько непосильным, что грозил сломить его. Привычный гул голосов в коридоре обычно служил утешительным фоном его идеальной жизни, но сегодня он звучал как насмешливый шепот. Ксандер: Просто… возьми себя в руки Пробормотал он едва слышно. Однако темные круги и синяки под глазами говорили об обратном. Они были следами бесчисленных бессонных ночей, проведенных над учебниками, бесконечных репетиций и постоянного мысленного подбора остроумных ответов или оттачивания непринужденного обаяния. Он посмотрел на одолженный консилер на кончиках пальцев — густой, пастообразный и блестящий. Его рука, обычно такая твердая на баскетбольной площадке, мелко и сильно дрожала. Он прижал прохладный крем к раздраженной коже в отчаянной попытке вернуть на место иллюзию. Но пальцы его были неуклюжими и непривычными к таким действиям, из-за чего средство ложилось на лицо неровно. Вместо того чтобы скрыть следы усталости, этот плотный мазок, казалось, лишь подчеркивал их. Его захлестнула волна жгучего раздражения. Он Ксандер. Он не терпит неудач. Он ни в чем не терпит неудач. Ксандер: Черт Прошипел он, выхватывая из сумки грубую бумажную салфетку. Он принялся тереть лицо с яростью, под стать бушевавшему внутри него хаосу. От трения кожу жгло; она покраснела и саднила, словно содранная. Ксандер делает глубокий, успокаивающий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Он осторожно выдавливает на ладонь последнюю каплю жидкости и растирает её между пальцами, чтобы согреть точно так же, как видел в старых обучающих роликах. Он поворачивает подбородок навстречу резкому утреннему свету, падающему на стол, и использует блики, чтобы идеально поймать нужные углы. Техника: На этот раз он следит за тем, чтобы ни в коем случае не растирать кожу. Вместо этого он использует подушечку безымянного пальца, оказывая минимальное давление. Движения: Он сосредоточивается исключительно на самых темных участках синяков, совершая легкие ритмичные похлопывания. Результат: Тепло пальцев помогает средству слиться с кожей, сглаживая резкую красноту поврежденных тканей. Он слегка откидывается назад, критически разглядывая свое отражение в карманном зеркальце. Бледные пятна исчезли; темные, пугающие тени усталости скрыты под безупречным, естественным слоем средства. Для любого ученика, входящего в эту дверь, он снова тот самый невозмутимый и идеальный школьный любимчик восемнадцатилетний чемпион, у которого всё под полным контролем. Ксандер с тихим щелчком захлопывает зеркальце и запихивает футляр глубоко в рюкзак. Едва он убирает руки от молнии, как тяжелая дверь класса со скрипом приоткрывается, и в помещение доносится приглушенный щебет девушек, идущих по коридору. Глубокий вдох. Знакомый запах меловой пыли и старых учебников помогает ему обрести равновесие. Он расслабляет плечи, принимая привычную позу человека, чувствующего себя совершенно непринужденно. Переведя дыхание, он мысленно повторяет безмолвную мантру: «Так. Пора начинать». Он оборачивается, и на лице уже играет готовая улыбка, а в глазах светится тщательно наигранный оптимизм. Ксандер: Всем доброе утро! Похоже, день будет отличным Слова звучат легко и непринужденно, не выдавая той внутренней борьбы, которую он только что вел со своим отражением. Он подбирает случайно попавшийся под руку мелок и рассеянно вертит его в пальцах, излучая ту самую непринужденную уверенность, свойственную человеку, который вовсе не тратил последние десять минут на то, чтобы старательно стереть с лица следы бессонной ночи. Идеальный парень вернулся и был готов предстать перед публикой. В классе царила обычная предзвонковая суматоха, но стоило войти двум девушкам, как воцарилась внезапная тишина и не потому, что умолкли ученики, а из-за того, кто стоял у доски. Ксандер, обычно излучавший непринужденное обаяние и остроумие, стоял у доски, сохраняя безупречно невозмутимый вид. И все же, несмотря на его безукоризненный облик, над ним словно нависла тяжелая, почти осязаемая гнетущая атмосфера. Девочка №1 крепче сжала учебники, на лбу появилась обеспокоенная гримаса. Девочка №1: Ксандер? Ты в порядке? Ты выглядишь… тихим Он повернулся к ним, на его губах появилась мягкая, немного усталая улыбка. Ксандер: Просто перевожу дух перед утренней суетой Пробормотал он. Его голос был тихим и спокойным, словно поток, прорезающий окружающий шум. Заинтригованная нехарактерной мягкостью его голоса, Девушка 2 подошла чуть ближе. Девушка 2: Все на тебя сегодня рассчитывают, знаешь ли Сказала она, в её голосе слышалась нотка искреннего восхищения. Он тихо, почти незаметно вздохнул. Ксандер: Я просто не хочу никого подвести Прошептал он, на мгновение задержавшись взглядом. Его слова были просты, но скрытая за ними самоотверженность глубоко их потрясла. В тот миг они увидели не просто отличника и всеобщего любимца, а человека, несущего на плечах невидимую тяжесть. Стоило им заглянуть в его глаза поразительные, но полные глубокой, всепоглощающей усталости, как внутри у обоих что-то перевернулось. В этот неожиданный, синхронный миг у них обоих замерло сердце. Почувствовав, как участился пульс, первая девочка сделала смелый шаг вперед. Девочка №1: Можно нам... посидеть рядом с тобой, пока не пришел остальной класс? Взгляд Ксандера встретился с её взглядом; в его глазах внезапно мелькнуло удивление — и, пожалуй, облегчение. Настоящая улыбка, доходящая до самых усталых глаз, преобразила его лицо. Ксандер: Прошу вас Сказал он, указывая на свободные стулья рядом с собой. Ксандер: Чем больше людей, тем лучше Когда они сели, в их маленьком уютном уголке воцарилось спокойное молчание безмолвное обещание взаимной поддержки. Вокруг продолжалась шумная суета, но для них троих только что началась новая, невысказанная история. Дверь класса распахнулась, и её громкий скрип прорезал тишину, царившую перед звонком. Учитель ворвался в кабинет, словно вихрь, и с гулким стуком швырнул на кафедру тяжелую стопку учебников. Этот резкий звук окончательно нарушил тишину, недвусмысленно возвещая о том, что учебный день наконец начался. Сразу за ней в комнату шумной толпой ворвались мальчишки; их неуемная энергия резко контрастировала с утренней тишиной. Почти одновременно их взгляды устремились к заднему ряду. Там, в центре всеобщего внимания, сидел он, а по бокам от его парты — пусть и ненавязчиво, но вполне явно — кружились две девочки. Первый мальчик: Уже собираешь фан-клуб, я погляжу? Поддразнил первый мальчик; широкая улыбка расплылась по его лицу, а голос перекрыл нарастающий в классе шум. Второй мальчик шел следом, громко смеясь и тяжело хлопая приятеля по плечу. Второй мальчик: Наша школьная звезда ни дня не отдыхает, а? Пошутил он, превратив комплимент в игривую подколку. На лице одной из девушек на мгновение отразилось раздражение, но оно тут же исчезло, сменившись наигранным равнодушием. Другой же, напротив, явно нравилось быть в центре внимания: уголки её губ тронула лёгкая, многозначительная усмешка. Впрочем, мальчик, оказавшийся в центре внимания, ничуть не смутился. Он лишь тихонько усмехнулся — это был скорее расслабленный выдох, чем настоящий смех. Он выглядел совершенно невозмутимым, идеально отыгрывая роль непринужденно обаятельного ученика. Откинувшись на спинку стула, он сидел молча; трудно было понять, то ли он приглашает их продолжать подшучивать над ним, то ли тонко намекает, что пора остановиться. Ксандер: Просто решил начать день пораньше Наконец ответил он ровным, спокойным голосом, а в глазах его мелькнуло веселье. Он небрежно кивнул на стопку учебников, которую только что с грохотом вывалил на стол учитель. Ксандер: Кто-то же должен хоть немного оживить это место Первый парень фыркнул, хотя в его голосе не было ни капли злобы. Первый мальчик: Ну да, "интеллектуальный тон". Понятно ты у нас глубокая натура. Второй лишь покачал головой; игривая ухмылка сменилась искренней улыбкой. Второй мальчик: Не меняйся, дружище. Без тебя в школе было бы совсем не то. Когда класс наполнился привычной утренней суматохой громкими приветствиями и лихорадочными попытками закончить домашнее задание, их короткий миг общения растворился в общем шуме. Мальчики вернулись за свои парты; их разговор был окончен. И всё же вокруг этой троицы на задней парте сохранялось странное напряжение безмолвное свидетельство того, какое место они занимали в запутанной школьной иерархии. Резкий стук мела о доску прорезал тишину в классе ритмичный звук, возвестивший об окончании утренней болтовни. Первый учитель: Доброе утро, класс Объявил учитель, откашлявшись, чтобы привлечь внимание. Первый учитель: Открывайте тетради, готовьте карандаши. Сегодня мы погрузимся в тонкости квантовой физики По классу прокатился дружный стон, тут же, впрочем, подавленный строгим взглядом с учительского места. Но за одной из парт не было заметно никакого протеста. Там сидел мальчик с уже раскрытой, безупречно чистой тетрадью; колпачок с ручки был снят, а сама она — наготове. И хотя легкие тени под глазами выдавали долгую бессонную ночь, взгляд его был прикован к доске; он жадно впитывал каждую линию, пока учитель вычерчивал сложную схему. Мальчик являл собой воплощение сосредоточенности, незыблемый образец внимания; в пылу урока он совершенно забыл даже о плотном слое грима, которым пытался скрыть следы изнурительного, безмолвного бдения. Первый мальчик: Серьезно? Уже метишь на высший балл? Донесся шепот из соседнего ряда. Мальчик подтолкнул соседа, и в его глазах блеснула насмешливая искорка. Сидевший позади мальчик широко, ничуть не смущаясь, ухмыльнулся и покачал головой. Второй мальчик: Я же говорил. Идеальный парень никогда не делает передышки. Даже после… ну, ты понимаешь. Он сделал неопределенный жест; его взгляд на мгновение задержался на темных кругах под глазами первого мальчика безмолвное признание того самого «тяжелого утра», о котором все знали. Он даже не моргнул. Его ручка двигалась в размеренном ритме, превращая слова преподавателя в аккуратные, точные записи. Сложные формулы, которые выводились на доске, словно притягивали его, увлекая всё глубже в математическую логику. Казалось, он твердо намерен постичь каждую деталь, разобрать и понять каждый нюанс — так, словно от этого зависело само его выживание. Не поднимая головы, он произнес слова, которые донеслись до них — тихие, но отчетливые на фоне негромкого гула в классе. Ксандер: Вам двоим Пробормотал он ровным, спокойным голосом Ксандер: Стоит послушать. Прежде чем… они это сделают Он продолжал писать тихий, но красноречивый признак его полной сосредоточенности, а одноклассники растерянно переглядывались, пока учитель обводил взглядом класс. При всей своей сдержанной, но напряженной серьезности, Ксандер был прав. Ветер трепал волосы Ронана, пока он прислонялся к хлипкому ограждению из сетки-рабицы; мелкая крошка с крыши больно секла кожу. Он медленно, с наслаждением затянулся — огонек сигареты вызывающе алел на фоне тяжелого серого неба. С каждым выдохом казалось, что он понемногу выпускает наружу тугое, скрученное в узел напряжение, сковавшее желудок. Он был совершенно раздавлен и даже не пытался этого скрыть. Внезапно сквозь вой ветра прорезался лязг металлической двери, и на крышу вышла Зонада, похожая на грозовую тучу в человеческом облике. Зонада: Какого черта с тобой сегодня, Ронан? Голос Зонады звучал низким рычанием, почти заглушаемым ветром, но он пронзил туман, застилавший сознание Ронана. Ронан выпустил густое облако дыма, даже не потрудившись обернуться. Он не сводил глаз с багрового горизонта, наблюдая, как внизу раскинулся город словно брошенная игрушка. Ронан: Забудь, Зонада. Это тебя не касается. Зонада коренастый парень с лицом, которое казалось обманчиво добродушным, подошел ближе; его ботинки скрежетали по гравию. Зонада: Это стало моим делом в ту самую секунду, когда ты сегодня утром вывалил на Ксандера всю эту токсичную дрянь. Ему и так хватает забот, чтобы ты еще срывался на нем из-за собственных проблем В его голосе зазвучали жесткие, резкие нотки явление редкое. Ронан вздрогнул: эти слова задели его за живое. Он раздавил окурок каблуком, и едкий запах смешался с сырым воздухом. Плечи его поникли; боевой запал угас так же быстро, как и вспыхнул. Ронан: Знаю Пробормотал он хриплым голосом. Ронан: Просто у меня сегодня... в голове полная каша. Я не хотел срываться на нем Зонада остановился в нескольких шагах, глубоко засунув руки в карманы. Он всё ещё был явно раздражён, но выражение его лица смягчилось, когда в глазах промелькнуло беспокойство. Зонада: Тогда тебе лучше привести себя в порядок до следующего звонка. Парень с чёрными волосами и синей чёлкой не должен выглядеть как ходячий призрак только из-за того, что утро не задалось. Он помолчал, а затем добавил, понизив голос Зонада: Иди исправь это. Он сейчас в классная комната и выглядит так, будто кто-то только что пнул его щенка. Ронан наконец повернулся к нему, встретившись с пристальным взглядом Зонады. Ветер теребил воротник его куртки, но он этого почти не чувствовал. Ронан: И что мне вообще сказать? Спросил он глухим голосом. Ронан: Я просто… я всё потерял. Без всякой причины. Это было несправедливо Зонада тяжело вздохнул; гнев в нем сменился усталым пониманием. Зонада: Так ему и скажи. Скажи, что вел себя как мудак, что не хотел этого и что тебе жаль. Ксандер поймет. Он не такой, как ты, Ронан, он не держит зла. Но ему нужно знать, что тебе не всё равно даже когда ты ведешь себя как полный идиот. Он протянул руку и крепко похлопал Ронана по плечу; этот жест помог ему вновь обрести самообладание. Зонада: А теперь шевелись. Не упусти шанс всё исправить. Ронан кивнул: ветер вдруг перестал казаться врагом и стал напоминать скорее легкий толчок, указывающий верное направление. Ему предстояло за многое извиниться, и был друг, с которым ему позарез нужно было всё исправить. В коридоре вокруг Ксандера царил доброжелательный хаос. Три девочка: Держи, Ксандер, попробуй яблочный пирог моей бабушки! Прощебетал кто-то, вкладывая ему в ладонь завернутый в фольгу кусок. Его под руку взяла хихикающая одноклассница. Четвертая девушка: Ты сегодня такой… сосредоточенный. Собираешься в кино? Говорят, "Вечное затмение" просто сногсшибательный фильм! Его бледность на самом деле лишь следствие бесчисленных бессонных ночей, проведенных за доработкой очередного проекта, окружающие принимали за некую загадочную ауру гениальности. Он невольно стал школьной «сверхновой» оказался в центре всеобщего внимания, которого вовсе не искал и с которым не знал, как совладать. Но в глубине души этот блеск казался лишь пустым эхом. Уши до сих пор горели от воспоминаний о тех словах резких, язвительных упреках, превративших его тщательно выверенную презентацию в интеллектуальные руины. Тот единственный человек, чье мнение действительно имело значение, тот, чьего уважения он так жаждал, этот человек только что разнес его в пух и прах. Он пробирался сквозь толпу с привычной вежливостью, одаряя окружающих сдержанными улыбками и бормоча слова благодарности, пока наконец не нашел выход. В библиотеке, обычно напоминавшей оживленный улей, в самом дальнем и пыльном углу можно было найти островок тишины и покоя. Единственное окно, покрытое слоем застарелой грязи, выходило на заросли чахлого кустарника. Он тяжело опустился в потертое кресло, забыв об оставленном на столике рядом яблочном пироге; его сладкий аромат казался жестоким контрастом к горькому привкусу во рту. Ему хотелось лишь стать невидимым и позволить лихорадочному гулу школьной жизни затихнуть. Скрип половицы тише остальных нарушил тишину. Ксандер не поднял головы; он интуитивно знал, кто это. Между ними повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь отдаленным, приглушенным гулом школьного дня, продолжавшегося где-то в другом месте. Наконец, на него легла тень. Ронан. Ксандер не сводил глаз с пылинок, танцующих в тусклом свете, пробивавшемся сквозь грязное окно. Ксандер: Все эти люди Начал он, и голос его звучал глухо и чуть хрипловато Ксандер: Все они чего-то от меня хотят. Они видят ту мою версию, которой на самом деле не существует. Но ты… Наконец он поднял взгляд и встретился с глазами Ронана, чувствуя себя совершенно беззащитным и обнаженным. Ксандер: Ты единственный, кто знает, какой я на самом деле законченный придурок Наступила тяжелая пауза. Ксандер: Так почему ты здесь? Ронан пошевелился; в царившей тишине звук его поношенных кроссовок, трущихся о старый ковер, показался неожиданно громким. Воздух был густым и тяжелым от невысказанных извинений и натянутых нервов. Вот оно. Тот самый момент. Воздух в тесной, захламленной квартире Ксандера казался тяжелым; в нем смешивались запах остывшего кофе и резкий металлический привкус отголосок так и не удавшегося проекта. Он сидел, ссутулившись, у самодельного верстака; его записи, некогда аккуратно упорядоченные, теперь валялись повсюду, словно опавшая листва. Пальцы добела сжимали подлокотники скрипучего офисного кресла казалось, он готовится к удару, который уже был нанесен. Между ними лежал завернутый в фольгу пирог холодный и забытый, одинокое напоминание о празднике, которому так и не суждено было состояться. Ронан долго молчал. Единственным звуком в душной комнате был резкий скрежет стула о пол, когда он отодвинул его. Он сел напротив Ксандера; блестящая фольга, в которую был завернут пирог, служила между ними неловкой преградой. Ронан взглянул на свои руки — грубые, покрытые мозолями от многолетней работы рядом с отцом, — а затем медленно протянул ладонь через разделявшее их небольшое пространство. Его теплая, обветренная ладонь легла на пальцы Ксандера, которые всё еще дрожали от напряжения. Голова Ксандера слегка дернулась. Его глаза покрасневшие и полные такой неприкрытой уязвимости, какой Ронан прежде никогда не видел, метнулись вверх, застигнутые врасплох этим прикосновением. Ронан: Я пришел, потому что Зонада была права, а я — дурак Пробормотал Ронан; его голос едва нарушал тишину. Он не отстранился, продолжая уверенно и надежно держать руку на прежнем месте. Ронан: То, как они тебя воспринимают... они понятия не имеют, сколько сил и души ты в это вкладываешь. Я это знал. Но вместо того чтобы поддержать тебя, я просто... я растоптал всё Он с трудом сглотнул — слова словно застревали в горле. Ронан: Я не считаю тебя дураком, Ксандер. Никогда не считал. Пожалуйста, никогда так не думай Ксандер вздрогнул, и из его груди вырвался короткий, резкий вздох. Гнев, стыд и тот гнетущий груз разочарования, что душил его, словно дали трещину ровно настолько, чтобы он смог вдохнуть. Он не отнял руки, хотя та и дрожала под ладонью Ронана. Тепло кожи Ронана резко контрастировало с ледяным ужасом, поселившимся у него в груди. Большой палец Ронана начал медленно и ритмично поглаживать тыльную сторону ладони Ксандера. Ронан: Я всё видел. Бессонные ночи, сломанные прототипы, то, как ты часами ходил взад-вперед, пытаясь исправить какую-нибудь мелочь. Я видел ту самоотдачу, которую они совершенно не замечали Он сделал паузу, заставляя Ксандер встретиться с ним взглядом, и твердо смотрел ему в глаза. Ронан: Я ошибался. Совершенно, ужасно ошибался. И мне жаль. За всё Слова извинения повисли в воздухе, отягощенные всем тем, что осталось невысказанным. У Ксандера перехватило дыхание, и одинокая слеза проложила дорожку сквозь грязь на его лице. Он по-прежнему молчал, но его пальцы больше не вцепившиеся в спинку стула до побелевших костяшек потянулись и едва заметно сжали руку Ронана; это был безмолвный знак того, что он готов позволить ему разделить эту тяжесть. Пирог, некогда казавшийся горьким символом неудачи, теперь утратил свою значимость, отступив на второй план перед тихой силой восстанавливающейся душевной связи. Слова Ронана повисли в пыльном воздухе библиотеки, ощущаясь тяжелыми, но при этом удивительно реальными. Его теплая, слегка шершавая ладонь крепко обхватила пальцы Ксандера. Под этим мягким нажимом рука Ксандера наконец перестала судорожно сжимать потертый подлокотник. Ксандер молчал целую минуту. Он смотрел на их сцепленные руки, а затем перевел взгляд на профиль Ронана. Ронан сидел, опустив голову, и выглядел настолько искренне и беззащитно сломленным, что вся обида, которую Ксандер лелеял всё утро, просто... испарилась. Стены, которые он с таким трудом возводил в коридоре, чтобы защититься, теперь казались бесполезными. Ксандер: Идиот Прошептал Ксандер. Впервые за этот день в его хриплом голосе появилось легкое тепло. Он осторожно переложил руку, переплетая пальцы с рукой Ронана. Ксандер: Но я думаю, ты мой любимый идиот Голова Ронана резко поднялась, на его лице отразилось чистое облегчение, словно с плеч свалился огромный груз. Он тяжело выдохнул, и напряжение, которое душило их обоих в течение нескольких часов, наконец-то спало в тишине книжного уголка. Ронан: Не верится, что ты так легко меня прощаешь Ронан пробормотал, хотя и не смог сдержать улыбку, тронувшую уголки его губ. Он наконец выпустил руку Ксандера, но лишь затем, чтобы беззастенчиво стащить у того яблочный пирог. Ронан: Ну, раз уж мы помирились... ты собираешься это есть? От запаха корицы у меня желудок сам себя пожирает Ксандер тихо и искренне рассмеялся, наконец-то стряхнув с себя туман сна и тяжесть дневной драмы. Ксандер: Давай. Кстати, это рецепт моей бабушки. Какая-то девушка в коридоре клялась, что это шедевр С того самого момента всё встало на свои места. Или, вернее, стало лучше. Эта школьная жизнь, свободная от битв и постоянного груза ответственности за спасение мира, подарила им то, чего так не хватало в прежнем хаосе: роскошь простого, спокойного времени, проведенного вместе. После того дня в библиотеке они стали практически неразлучны. Их видели вместе повсюду, что, разумеется, дало обильную пищу для школьных сплетен. Теперь, когда Ксандер брел по коридорам после очередной бессонной ночи, проведенной за изучением чертежей, рядом с ним неизменно находился Ронан, исполнявший роль угрюмого телохранителя. Одного лишь резкого, предостерегающего взгляда, который Ронан бросал из-под темной челки, обычно хватало, чтобы отпугнуть назойливых поклонников, пытавшихся вручить записку или угощение. Посыл был ясен: не стоит и пытаться — место рядом с этой «сверхновой» уже занято. Они были неразлучны. Часами они просиживали вместе в библиотеке, Ронан больше не мешал окружающим работать вместо этого он молча приносил кофе из автомата или придерживал линейку, пока Ксандер чертил линии. По вечерам они тайком выбирались на заброшенную детскую площадку за школой. Ронан пытался научить Ксандера какому-нибудь нелепому трюку на скейтборде, а Ксандер объяснить основы квантовой физики, активно жестикулируя, пока Ронан неизбежно засыпал прямо на траве. Это был их собственный маленький мир. Никакой притворности, никакого груза ожиданий, никаких мелких ссор. Ронан стал спокойнее, а Ксандер наконец понял: как бы сильно он ни волновался перед выступлениями, в этой школе есть человек, который видит его настоящего и остается рядом.