Граф Монте Кристо. Параллельная Вселенная

Александрийский базар в утренние часы ещё не достиг пика дневного зноя, но уже гудел голосами. Амина шла сквозь толпу неспешно — высокая, прямая, в тунике из тонкой светлой ткани, с шейлой, закрывающей лицо до самых глаз. Глаза, подведённые тёмным, смотрели спокойно и чуть отстранённо — сегодня она была не Аладдином, а дочерью Берта Харди, арабской красавицей из хорошей семьи. Гюль семенил на шаг позади, неся корзинку с покупками. Они миновали лавку Ахмеда — тот как раз перекладывал гранаты и заметил их, но, увидев закрытое лицо и строгую осанку, решил не окликать. Прошли ряды с тканями, лавку Абу Бакра, где красовались шейлы. Гюль что-то рассказывал о качестве шафрана у одного торговца — Амина слушала вполуха. У поворота к мечети она вдруг остановилась. Прямо перед ними, у лавки старого хаджи Аббаса, стоял Али ибн Рашид. Без слуги. Один. Он держал в руке какой-то свёрток и беседовал с хаджи о специях. Амина замерла на полушаге и окинула товар ближней лавки взглядом, делая вид, что не заметила. Но Гюль не замолчал вовремя. — Ханым, вы представляете, этот негодяй хотел содрать с меня три пиастра за унцию, а я ему говорю: «Любезный, я в Стамбуле у самого визиря служил, меня на мякине не проведёшь!» — и в итоге сторговался за полтора! Нет, вы только подумайте — полтора! Это же даром! Я... Он осёкся, потому что Амина резко дёрнула его за рукав. Но было поздно. Али ибн Рашид, стоявший у лавки Аббаса, повернул голову на знакомый голос. Он увидел Гюля — того самого, что бегал с кошельком в день суда, того самого, что прислуживал на ужине у Аббаса, того самого, который сейчас обращался к высокой женщине в тунике и с закрытым лицом, называя её «ханым». И он узнал её. По глазам. По тому, как она замерла, словно надеясь, что её не заметят. — Элизабет? — произнёс он, и в его голосе не было ни удивления, ни укора. Только та особая, спокойная уверенность человека, который долго ждал, и вот — дождался. Амина посмотрела на него и нервно улыбнулась: — О, господин? Какая неожиданная встреча! Али ибн Рашид чуть склонил голову, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то — не насмешка, но и не простая вежливость. Скорее, тёплая, сдержанная ирония человека, который заметил, что ему рады чуть меньше, чем пытаются показать. — Воистину неожиданная. Я только что говорил хаджи Аббасу о том, что александрийский базар полон сюрпризов. И вот — вы. Он перевёл взгляд на Гюля, и его голос стал чуть суше: — И ваш верный слуга. Которого я запомнил ещё с того дня, когда вы стояли перед моим дядей. Он снова посмотрел на неё, и теперь в его взгляде читался вопрос, который он не произносил вслух: «Почему ты бегаешь от меня по базару?» — Просто Элизабет, — выдохнула она тише. Потом посмотрела на Аббаса и кивнула. — Ассаляму алейкум. Сивак пущен в ход. Хаджи Аббас, который всё это время сидел на подушках и молча наблюдал за сценой, при последних словах чуть приподнял бровь. Он перевёл взгляд с Амины на Али, потом обратно на Амину, и в его выцветших глазах мелькнуло то самое выражение, которое бывает у человека, обнаружившего, что два его знакомых, оказывается, знакомы друг с другом. Конечно, он знал, что они виделись на суде. Но Али уже обращался к ней как к Элизабет — значит, знакомы они ближе, чем можно было предположить. — Ва алейкум ассалям, дочка, — ответил он спокойно. — Хорошо. Значит, не зря я его отдал. А вы, господин Али, я вижу, тоже знакомы с моей гостьей. Мир тесен. Особенно в Александрии. Особенно на базаре. Он взял трубку кальяна и затянулся, явно не собираясь вмешиваться в разговор, но и не скрывая интереса. — Перед ним и шейхом меня отчитали почти все ваши соседи, — заметила Амина. — Если бы не знал, это было бы странно. Али перевёл взгляд с хаджи Аббаса на Амину. Он чуть склонил голову, признавая её правоту. — Весь квартал гудел три дня. «Девушка в шароварах назвала Хасана обезьяной по науке». «Девушка в шароварах заставила его извиняться перед шейхом». «Девушка в шароварах ушла, а Хасан до сих пор жалуется на сердце». — Я был там. Я всё видел. И я... запомнил. Он помолчал, потом добавил — тише, но всё тем же ровным тоном: — Я рад, что вы пользуетесь сиваком. Это хорошая вещь. Сунна. И я рад, что хаджи Аббас оказался вам полезен. Он хороший человек. Один из лучших на этом базаре. Впрочем, — он бросил короткий взгляд на старика, — он и так это знает. — Согласна, — кивнула Амина. И тут её взгляд упал на соседнюю лавку — ту, что принадлежала торговцу кухонной утварью. Там, начищенный до солнечного блеска, высился огромный медный казан. Такой большой, что в нём можно было сварить плов на целый полк. Или на целую свадьбу. Или — пришло ей в голову — накормить всех нуждающихся Александрии за один присест. Она нахмурилась чуть, разглядывая его. Али проследил за её взглядом. — Вы что-то присматриваете? — Задумалась... но теперь мне захотелось приготовить в нём много плова и раздать по всем кварталам. Особенно нуждающимся. Но я... особо так готовить не умею. Надо будет найти рецепт. Али слушал её, и по мере того как она говорила, его лицо менялось — от вежливого внимания к чему-то более глубокому. — Плов. Он помолчал. — Знаете, Элизабет, я встречал разных людей. Одни раздают милостыню, потому что так положено. Другие — потому что хотят, чтобы о них хорошо говорили. Третьи — потому что боятся гнева Аллаха. Но вы... вы просто увидели казан. И захотели. Это самый чистый порыв, который я когда-либо видел. Я знаю рецепт. Настоящий александрийский плов. Меня научила мать. Если хотите — я поделюсь. И даже помогу найти кухню, где такой казан можно поставить на огонь. — Зачем кухня? — она посмотрела на него с улыбкой. Али чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнула ответная искра. — Действительно. Зачем кухня? Вы привыкли всё делать не так, как принято. Готовить на улице? На площади? Прямо здесь, у мечети? Развести костёр под казаном, созвать всех нуждающихся с базара, и пусть весь квартал гадает, кто эта сумасшедшая, которая варит плов на целый полк? Он помолчал, и уголки его губ дрогнули в той самой сдержанной улыбке, которую он позволял себе крайне редко. — Вообще-то, это прекрасная идея. Мой дядя, шейх, будет в восторге. Или в ужасе. Я могу договориться о дровах. И о казане — этот, кажется, продаётся. И о помощниках. — Не прямо здесь конечно. Где больше пространства пустого. И вы не заняты? Кажется, искренних порывов у вас куда больше моих. Али замер на мгновение, потом тихо, коротко рассмеялся — не над ней, а над собой. — Искренние порывы. Вы правы. Я, кажется, только что влез в вашу идею с казаном, дровами и помощниками, хотя меня никто не просил. Но вы не сказали «нет». Вы сказали «где больше пространства». И это... обнадёживает. Он обвёл взглядом базарную площадь. — Есть такое место. За мечетью, у старого караван-сарая. Там пустырь. Когда-то был рынок, теперь только песок и стена, защищающая от ветра. Мы можем поставить казан там. А что касается моей занятости... — он снова повернулся к ней, теперь его взгляд стал серьёзнее. — Я занят. Но для хорошего дела я всегда найду время. Так учил мой дядя. И моя мать. Неловко ей было с ним что-то делать — она ещё помнила, как он смотрел на неё в день суда, как купил шейлу, как ждал встречи. Но идея с пловом захватила её целиком. Она окинула его взглядом молча и подошла к Аббасу. — Какие специи я могу у вас купить для плова? И в каком количестве для того казана? Хаджи Аббас, который всё это время делал вид, что его интересует только кальян, наконец отложил трубку и посмотрел на Амину с тем особым выражением, которое бывает у человека, наблюдающего за развитием событий, гораздо более интересных, чем его собственные. — Для казана такого размера нужно много. Очень много. Ты хоть представляешь, сколько ртов можно накормить из этой штуки? Роту солдат. Или полбазара. Он подошёл к своим мешочкам и принялся перебирать их. — Для плова тебе понадобится зира. Это основа. Без зиры плов — не плов, а просто рис с мясом. Возьмёшь... — он прищурился, оценивая размер казана, — две горсти. Нет, три. Потом барбарис. Он даёт кислинку. Одну горсть. Кориандр — половину. И шафран. Шафран — это дорого, дочка. Но без него рис не будет жёлтым. Я дам тебе щепотку в подарок, потому что ты спросила про Пророка, а не про цену. Остальное — купишь. Он покосился на Али и добавил, понизив голос, но так, чтобы племянник шейха всё равно слышал: — А тебе, господин Али, я бы посоветовал не просто дрова искать, а найти хорошего повара. Потому что если эта девушка говорит, что не умеет готовить, — значит, не умеет. И первый плов может выйти... скажем так, историческим. В плохом смысле. — Нет же! — возмутилась Амина. — Али... господин ибн Рашид умеет! Он поможет мне. Я не хочу повара. Али, услышав это, на мгновение замер. Он перевёл взгляд с хаджи Аббаса на Амину, и в его тёмных глазах мелькнуло выражение, которое трудно было описать одним словом. Удивление? Пожалуй. Но не только. Что-то глубже. Что-то похожее на тихую, сдержанную гордость — гордость человека, которого только что выбрали. — Я умею, — подтвердил он спокойно, обращаясь к хаджи Аббасу. — Мать научила. Я не повар, но плов сделаю. Если Элизабет-ханум доверяет мне казан, я не подведу. Он повернулся к Амине, и теперь в его голосе проскользнула та самая теплота, которую он обычно прятал за безупречными манерами: — Значит, решено. Я найду дрова. Найду пустое место за караван-сараем. Договорюсь с продавцом казана — может, даст напрокат на один день, если узнает, для чего. А вы пока купите специи у хаджи. И мясо. И рис. И... — он чуть прищурился, — лук. Много лука. Без лука плов — не плов. Он взял свой свёрток, который до этого держал под мышкой, и добавил уже тише, почти неофициально: — Я рад, что вы согласились. Не знаю, почему. Но рад. — Нет. Я заплачу за казан... вот только куда деть его после, не знаю. — Она посмотрела на Аббаса. — Не хотите казан? Хаджи Аббас, который уже вернулся к своему кальяну, поперхнулся дымом и закашлялся. Он поднял на Амину выцветшие глаза, в которых плясали искры. — Дочка. Ты только что спросила, не хочу ли я казан размером с небольшой дом. Мне шестьдесят четыре года. Я торгую специями. У меня лавка размером с эту вот подушку. Куда я его поставлю? На крышу? Соседи решат, что я наконец свихнулся. Он покачал головой, но в его голосе не было отказа — скорее, та особая интонация, которая бывает у человека, уже прикидывающего, как решить проблему. — Знаешь что... Отдай его в мечеть. Там как раз нужен большой казан для разговения в Рамадан. Имам будет рад. А ты получишь благословение. И не придётся тащить эту махину домой. И твой отец не спросит, зачем ты купила казан, в котором можно спрятать трёх ослов. — О! — она захлопала в ладоши. — Да! Вы гениальны! Гюль, плати за специи. Гюль, который всё это время тихо стоял с корзинкой и молился про себя, чтобы ханым не вляпалась в очередную историю, вздрогнул от неожиданности. Но спорить не стал — только пробормотал себе под нос что-то про «казан размером с трёх ослов» и полез за кошельком. Хаджи Аббас, усмехнувшись в седую бороду, принялся отмерять специи — зиру, барбарис, кориандр, щепотку шафрана, — заворачивая каждую в отдельный кулёк из плотной бумаги. — Держи, дочка. Специи для исторического плова. Если выйдет невкусно — не говори, что купила их у меня. Я дорожу репутацией. Али, стоявший рядом, тихо заметил: — Выйдет вкусно. Я прослежу. Он посмотрел на Амину и добавил — ровно, но с той самой тенью улыбки, которую она уже начинала узнавать: — Значит, завтра? У караван-сарая? Я найду дрова и разведу огонь. Вы принесёте рис и мясо. И специи. И этот... — он кивнул на казан, — ...этот чудовищный предмет, который вы только что купили. Она засмеялась впервые за встречу с ним. Но негромко. — Да. Завтра встретимся. Тут встретимся. Но... Мой Гюль устанет всё таскать, потому я бы хотела купить рис и мясо завтра... У вас есть слуги? Я не хочу, чтобы отец знал, а если я пущу в ход своих — узнает. От Берта она ничего не скрывала. Но заручившись его одобрением, не хотела огласки — пойдут слухи, что Элизабет готовит плов с ибн Рашидом. Али выслушал её — этот смех, этот вопрос о слугах, эту искреннюю заботу о Гюле, который действительно уже таскал корзинку и мысленно прощался с жизнью, — и его лицо на мгновение стало серьёзным. Потом уголки его губ дрогнули. — У меня есть слуги. Двое. Один носит свёртки, другой — мою гордость. Оба умеют молчать. Я пришлю их завтра утром на базар. Они купят рис, мясо, лук — всё, что скажете. И доставят к караван-сараю. Ваш отец не узнает. Ваш Гюль не надорвётся. А вы... вы просто приходите. С рецептом. И со специями. И с этим вашим смехом. Который я слышу впервые и который мне... — он осёкся, подбирая слово, — ...кажется подходящим для такого случая. Она замолчала неловко после комментария про смех и кивнула: — Договорились! И! Не смейте никому рассказывать. Я в этот раз не Элизабет. А Аладдин. Пока! И зашагала прочь, увлекая за собой Гюля. Али остался стоять у лавки хаджи Аббаса, провожая её взглядом — прямую спину, тёмные волосы под шейлой, Гюля, который семенил следом с корзинкой и видом человека, чья жизнь только что стала ещё на один казан сложнее. Он повернулся к хаджи Аббасу, который всё это время молча курил кальян и наблюдал. — Исторический плов. Она смеялась. Ты слышал? — Слышал, — отозвался хаджи Аббас, выпуская дым. — И видел, как ты смотрел на неё, когда она смеялась. Иди уже, племянник шейха. У тебя много дел: дрова, казан, слуги. Завтра большой день. Не опозорься с пловом. И не опозорься... с остальным. Али не ответил. Только коротко кивнул и зашагал прочь, но на его губах всё ещё держалась та самая тень улыбки. --- Вместо того чтобы пойти домой, Амина прямиком направилась в порт. Всё-таки не хотелось ничего скрывать от отца. Гюль остался где-то позади, всё ещё причитая над ценами на шафран. Снова нужно было обходить корабль графа. А она сегодня — не Аладдин. Она шла между тюками с хлопком, ящиками с финиками, бочонками масла, прячась за грузовыми товарами. Корабль графа стоял на своём обычном месте. Она уже почти миновала опасную зону, когда услышала голоса. — ...и вы полагаете, граф, что александрийские таможни работают быстрее марсельских? Наивно. Я вчера полдня ждал, пока мне оформят... Граф был не один. С ним беседовал какой-то молодой француз — судя по одежде, купец или помощник капитана. Они стояли у трапа, и граф, как всегда невозмутимый, слушал собеседника, изредка кивая. Ждать, пока они закончат? Ещё чего. Амина выпрямилась и зашагала — не крадучись, не прячась, как будто вообще не человек здешнего рода. Просто женщина, которая идёт по своим делам. Граф заметил её боковым зрением. На мгновение его рука, державшая трость, замерла. Молодой француз что-то увлечённо рассказывал о таможенных пошлинах, но граф больше не слушал. Он смотрел на женщину, которая прошла мимо его корабля, не повернув головы, не замедлив шага. На тунику. На шейлу. На осанку. Граф слушал помощника вполуха, наблюдая за удаляющейся фигурой, чуть прищурив глаза. И когда дал указания ему, развернулся и зашагал прочь — в ту сторону, куда только что прошла Амина. Услышав шаги, она чуть ускорила свой. Граф заметил это — и не ускорил шаг в ответ. Он продолжал идти всё тем же размеренным, спокойным шагом. Однако чуть громче произнёс — ровно, без крика, но достаточно отчётливо, чтобы она услышала: — Вы не Аладдин сегодня. Понимаю. Но это не повод бежать от меня по всему порту. Я не преследую. Я просто иду в ту же сторону. Совпадение. Вы верите в совпадения? Я — нет. Она закашляла и сделала голос хриплым, больным: — Извините? Господин, мы знакомы? Аладдин? Вы про моего деда? Он в гробу давно. Граф остановился. Не потому что поверил — потому что оценил представление. Он стоял в нескольких шагах позади неё, опираясь на трость, и на его лице не дрогнул ни мускул. — Простите. Обознался. Вы... показались мне знакомой. Но теперь я слышу — голос совершенно другой. Надеюсь, вы поправитесь. Хриплый, больной. Он чуть склонил голову. — И примите мои соболезнования по поводу деда. Аладдин. Редкое имя. Как и носитель. Всего доброго. Он не двинулся с места. Просто стоял и смотрел ей вслед — с выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Я знаю, что это ты». Она закатила глаза слишком рано — до того, как отвернулась, — и зашагала дальше. Граф увидел этот закат глаз. Увидел — и не окликнул. Просто остался стоять, опираясь на трость, и проводил её взглядом. Когда она отошла на достаточное расстояние, он позволил себе короткий, едва заметный выдох. — Надо же. Он постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и зашагал обратно к своему кораблю. --- Амина сняла шейлу с лица перед секретарём отца — он знал её в лицо и молча сопроводил до двери кабинета. Она открыла дверь и вошла — с тем самым видом триумфатора, только что покорившего Эверест. — Смотри... — она закрыла дверь, потом снова открыла, демонстрируя. — Смотри, я вошла через дверь. Это дверь. Я в неё зашла. Да. Берт сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. Когда дверь открылась, он поднял голову — и увидел дочь, которая входила в кабинет с видом триумфатора. Он медленно отложил ручку. — Я вижу. Я впечатлён. Это исторический момент. Надо записать в судовой журнал: «Сегодня, 14-го числа, Амина Харди, также известная как Аладдин, впервые за всю историю наблюдений воспользовалась дверью». С указанием времени. С подписью свидетелей. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Что-то случилось? Ты заболела? Или это новая стратегия — усыпить мою бдительность, а потом снова выпрыгнуть из окна? — Я заболела? Это ты перенял у меня роль блудного, но уже не Аладдина, а не знаю там, отца просто. Берт чуть прищурился, и в его холодных глазах мелькнуло то самое выражение, которое появлялось у него только в присутствии дочери. — «Отец Просто». Буду представляться так на деловых встречах. Берт Харди — Отец Просто. Он встал из-за стола, подошёл к ней и взял за плечи. — Я не блудный, Амина. Я просто много работаю. Иногда слишком много. Но это не значит, что я не рад тебя видеть. Даже когда ты входишь через дверь. Даже когда... Он принюхался. — От тебя пахнет зирой и барбарисом. Ты что, готовила? Или новая личность? Подалась в «торговки специями»? — Эй! Я как раз это и хотела обсудить... — сказала она, посмотрев в сторону и спрятав руки за спиной с виноватой, но игривой, хитрой улыбкой. Берт отпустил её плечи и вернулся к столу. Сел, положил руки на подлокотники и посмотрел на дочь долгим, изучающим взглядом. — Ты вошла через дверь — что само по себе подозрительно. Давай. Я готов. Что на этот раз? Ты купила слона? Вступила в тайное общество? Решила выйти замуж за бедуина? Или, что ещё хуже, за матроса? — Замуж? — её лицо перекосилось. — Упаси боже. — Она подошла ближе. — Я это... увидела казан на рынке. Большой такой. Очень большой. А сама я стояла рядом с лавкой специй... и... мне очень захотелось приготовить много... очень много плова. И раздать всем... — она моргнула и улыбнулась сладко. Берт слушал. Его лицо оставалось непроницаемым — маска делового человека, которая никогда не подводила его на переговорах. Но где-то в глубине его холодных глаз что-то дрогнуло. — Плов. Он помолчал. — Кто-то помог тебе его купить? Кто-то подал идею? Или кто-то будет помогать готовить? Я не запрещаю. Я даже «за». Но я хочу знать, во что я ввязываюсь, когда завтра весь порт будет обсуждать, что дочь Берта Харди кормила целый квартал. Говори. Кто ещё участвует? — О, не волнуйся. Никто не знает меня как твою дочь! — она улыбнулась, но потом осеклась. — Ну то есть я не распространяю ради твоей же репутации... — улыбка стала игривой, она наклонила голову вбок. — А помогать мне хочет племянник шейха. Али ибн Рашид. Сам предлагал помощь. Я не просила! Аладдин не просит. Почти. Он хороший, сразу вызвался с дровами. Я ему даже не предлагала. И он умеет. Короче, мне от тебя нужны деньги. Для покупки казана и овощей и мяса на завтра. Берт выслушал её — всю эту сбивчивую речь, от «никто не знает меня как твою дочь» до «Али ибн Рашид, племянник шейха, хороший», — и на его лице не дрогнул ни мускул. Только пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, чуть сжались. — Племянник шейха? Он помолчал. — У меня вопрос. Когда моя дочь, которая называет себя Аладдином, говорит, что племянник шейха «хороший» — это значит, что он ей... интересен? Или это значит, что он просто подвернулся под руку? Потому что от ответа на этот вопрос зависит, сколько денег я выдам. На казан — выдам в любом случае. А вот на мясо... мясо дорожает. Она цокнула задумавшись. — Он просто хороший человек, судя по всему. Мне он не интересен. Берт смотрел на неё ещё несколько секунд, потом медленно кивнул — скорее себе, чем ей. — Хороший человек. Просто хороший. Не интересен. Я услышал. Тогда — деньги. Бери сколько нужно. Он открыл ящик стола, достал кожаный мешочек и протянул ей. Когда она потянулась за ним, он не отпустил сразу — задержал в пальцах. — Амина. Племянник шейха — это не просто человек с базара. Это статус. Связи. Обязательства. Ты можешь считать его «просто хорошим», но его семья может считать иначе. Особенно если увидят вас вдвоём у огромного казана. Ты понимаешь это? Он отпустил мешочек. — Я не запрещаю. Просто помни: ты дочь Берта Харди. Даже если никто об этом не знает. — Да. Но я ему сказала не разглашать. Я буду с ним в роли Аладдина. Никто не узнает. — Она откинула воображаемые волосы назад и взяла кошелёк. — Спасибо! Завтра начнём. Я вечером принесу тебе плов. Оценишь мои кулинарские способности. Я очень боюсь, что накосячу, но Али же знает. Так что думаю, справимся. Берт проводил взглядом её жест — эти воображаемые волосы, откинутые назад, — и на мгновение прикрыл глаза. Когда он открыл их снова, в них было то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он вспоминал Нафису. — Внучка маркиза Тома Харди. Дочь магната Берта Харди. И по совместительству — Аладдин, гроза александрийских стариков и матросов. Он взял со стола карандаш и повертел в пальцах. — Я попробую твой плов. Жду. И вот что... — он помолчал, подбирая слова. — Если племянник шейха окажется не просто хорошим — я не удивлюсь. Ты похожа на мать. Она тоже не интересовалась мужчинами. До поры. А потом появился я. Всё. Иди. Готовь свой исторический плов. И постарайся не поджечь караван-сарай. — Да, да, да! — сказала она и полетела обратно к выходу. --- Она почти бежала по порту — ну, почти бежала. Быстрым шагом шла обратно, лавируя между товарами. Она миновала корабль графа. И обошла офис. Почти. Но у самого поворота, там, где громоздились бочки с оливковым маслом, ей пришлось резко остановиться: дорогу перегородили двое матросов, которые тащили огромный тюк с хлопком. А когда матросы прошли и она снова выпрямилась... Перед ней стоял граф Монте-Кристо. Видимо, он возвращался в офис и заметил знакомую фигуру в тунике и шейле. Теперь он стоял в нескольких шагах, опираясь на трость, и смотрел на неё — без тени насмешки, но с тем самым выражением, которое означало: «Я знаю, что это ты». — Снова добрый день. Я смотрю, ваш дедушка Аладдин уже упокоился с миром, а вы чудесным образом исцелились от простуды. И куда-то спешите. С кошельком. Это не может не интриговать. Она открыла было рот, чтобы сказать что-то, но вспомнила, что больная, и закашлялась. — Да, да.. это... для смены надгробной плиты. Да. Могу вам тоже заранее одну купить. И она сделала шаг, чтобы обойти его и сбежать. Граф не двинулся с места. Он даже не пытался её остановить — просто стоял, опираясь на трость, и смотрел, как она делает шаг в сторону. Когда она уже почти обошла его, он произнёс — всё тем же ровным, бесстрастным тоном, но с той особой интонацией, которая у него заменяла усмешку: — Надгробная плита. Для меня. Это, пожалуй, самый необычный подарок, который мне когда-либо предлагали. Обычно дарят фрукты. Или сивак. А вы — плиту. Я запомню. Но пока, с вашего позволения, я откажусь. Я ещё не закончил свои дела. А теперь — идите. Вы спешите. Я не задерживаю. Но, попрошу, не покупайте плиту без меня. У меня есть определённые пожелания к шрифту. — Я передумала. Сами купите себе. Не люблю дотошных. Мне хоть камень положите — сойдёт. Потому что вряд ли в могиле меня будет тревожить моя плита, пока я отчитываюсь за свои грехи. Она говорила это как обычные разговоры, однако слова задели её саму неожиданно глубоко. Никто не идеален. Граф замер. На этот раз — по-настоящему. Его пальцы, сжимавшие набалдашник трости, побелели. Он чуть склонил голову набок, и теперь его тёмные глаза смотрели на неё пристально, без обычной холодной отстранённости. — Какие могут быть грехи у девушки, которая носит манго, сивак — незнакомцам? Или вы, как и я, считаете, что добрые дела не отменяют прошлого? — Да нет. Я просто переживаю за будущие грехи. Всякий человек иногда становится глухим в своей правоте. Я боюсь этого состояния и что потеряю свою эмпатию и умение слушать. Граф молчал. Долго. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине тёмных глаз что-то двигалось — не осуждение, не сочувствие, а скорее та особая, холодная, прожигающая внимательность, с которой он смотрел только на тех, кого действительно слушал. — Вы боитесь за то, о чём большинство людей не задумывается до глубокой старости. Если задумывается вообще. Он переложил трость в другую руку — редкий жест, который выдавал в нём желание потянуть время. — Я знаю это состояние. Когда ты настолько уверен в своей правоте, что перестаёшь слышать других. Когда твоя боль или твоя цель заглушают всё остальное. Я прожил в этом состоянии четырнадцать лет. И я не знаю, можно ли из него выйти до конца. Но я знаю, что вы — сейчас — думаете об этом. А это значит, что вы ещё не оглохли. И, возможно, никогда не оглохнете. Потому что тот, кто боится потерять эмпатию, обычно её не теряет. Он чуть склонил голову. — А что касается грехов... Я не священник и не имам. Я не отпускаю грехи. Но я знаю одно: вы только что сказали мне больше правды, чем за все наши предыдущие встречи вместе взятые. И я это запомню. — А мне имам и не нужен. Исповедуюсь у Бога. Аллах говорит нам не распространяться о наших грехах. Он сказал, что грехи наши, которые он скрыл в этой жизни — скроет и в день суда... Эта великая милость. — она сглотнула, посмотрев в сторону. Граф слушал не перебивая, сам не заметив, что затаил дыхание. Было ясно, что она искренне верующая. То, как эта юная особа отзывается о Боге — без детской наивности или старого раскаяния, — мудро и осознанно, вызывало степень восхищения в нём. Или он видел в ней... Он моргнул. Амина продолжила: — А с вами просто поделилась, так как тему затронули. Она повернулась наконец и опустила шейлу с лица. И улыбнулась, разглядев его лицо. Граф не отвёл взгляда. Он смотрел на открывшееся лицо — на эту улыбку, на эти глаза, которые только что говорили о грехах и эмпатии, а теперь улыбались ему, — и на его собственном лице не дрогнул ни мускул. Только в глубине зрачков что-то сместилось — едва заметно, как тень облака над морем. — Знаете, я начинаю думать, что вы делитесь со мной куда большим, чем сами замечаете. И я не знаю, что с этим делать. Но пока, — он опустил взгляд на шейлу, которую она сняла, — я просто запомню. — А недавно жаловались, что не можете меня прочитать, тц тц тц... — она улыбнулась, обнажая зубы. Граф посмотрел на эту улыбку — открытую, с обнажёнными зубами, почти торжествующую, — и на его губах впервые за всё время их знакомства промелькнуло что-то, что при очень большом воображении можно было бы принять за ответную улыбку. Нет. Не улыбку. Тень улыбки. Призрак. Но он был. — Тц тц тц. Вы меня поймали. И торжествуете. Один — ноль в вашу пользу. Я признаю. Но предупреждаю: я не проигрываю дважды. Следующий раунд будет за мной. А теперь... — он отступил на полшага, освобождая ей дорогу, — ...идите. Вы спешили. Куда бы вы ни спешили с этим кошельком. Я больше не задерживаю. — Не спешу. Я стеснялась за прошлые встречи. Но сейчас, после этого короткого разговора, как будто уже рукой сняло. Уже не неловко.. — она задумчиво, чуть хмуро пожала плечами. — Да и вообще всё равно. На вас не всё равно. На свои глупости. Потом посмотрела на него задумчиво — не сказала ли она лишнего? — На вас тоже всё равно! Граф выслушал эту сбивчивую, противоречивую тираду — «не спешу», «уже не неловко», «всё равно», «на вас не всё равно», и это резкое «на вас тоже всё равно» — и моргнул. Только в тёмных глазах мелькнула на секунду растерянность, но уже без удивления. — Вы сами-то знаете, что вы ко мне чувствуете? Или это тайна даже для вас? Он чуть склонил голову набок. — Впрочем, не отвечайте. Ваше право. Вы сказали достаточно. «Уже не неловко» — это, пожалуй, лучшая новость за сегодня. Теперь вам не придётся притворяться больной, когда я вас узнаю. А мне — делать вид, что я верю в вашу простуду. И в покойного дедушку Аладдина. И в надгробные плиты. Мне будет не хватать этих спектаклей. Но я как-нибудь переживу. — «Но я как-нибудь переживу», — передразнила она недовольно. — Куда вы денетесь? Кстати, у меня тут дело одно... Она посмотрела в сторону как бы невзначай, потом на небо со сдерживаемой улыбкой, но всё равно улыбалась. Граф заметил всё и сдерживаемую улыбку, которая всё равно пробивалась, как солнце сквозь облака. Он не улыбнулся в ответ, но позволил себе короткую паузу — ровно настолько, чтобы она поняла: он видит. — «Куда вы денетесь». Вы говорите обо мне так, будто я — предмет мебели. Или привычка. Или, что хуже, — неизбежность. Я — граф. Я могу денуться в Европу. У меня там дела. Замок. Репутация. Но вы, кажется, считаете, что я останусь. Хотя я вам этого не обещал. Он помолчал и добавил — всё тем же ровным тоном, но с той самой тенью, которая появлялась у него только когда он говорил с ней: — У вас дело. Я понял. Не буду допытываться. Но позвольте вопрос: это дело как-то связано с тем, что от вас пахнет зирой и барбарисом? Или это очередная тайна, которую вы мне не расскажете? — Да что вы все заладили? Барбариска, барбариска... — она поджала губы недовольно. А на его слова подняла бровь. — Как будто я говорю, что вы давали обещание взять меня в жёны. Какой вы душный вообще... отойдите. Она махнула рукой и пошла дальше. Хотя предложение о женитьбе было бы кстати. Блин... Граф не двинулся с места. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел ей вслед — на эту прямую спину, на этот взмах руки, на это «отойдите», которое она бросила так, будто он был надоедливым мальчишкой, а не одним из богатейших людей. — Жёны не входят в мои планы. Никогда не входили. Но если бы я и думал о женитьбе — в чём я сомневаюсь, — то, вероятно, выбрал бы кого-то менее... категоричного. Он позволил себе короткую паузу — ровно настолько, чтобы его следующие слова догнали её уже на ходу: — И я разбираюсь в специях. И в запахах. И я не душный. Я — точный. Это разные вещи. Она остановилась и повернулась недовольно, подняв палец: — Ах вот как заговорили? Как будто бы я стала выбирать такого носача, у меня же дети стукались бы носами друг о друга. Так что... даже если более категоричный... — она хмыкнула гордо, дёрнув плечом. — И вообще-то я хотела с вами кое-чем поделиться, но вам же нужно было открыть свой краси..! крас... красноречивый рот и все мысли мои распугать! — О мой нос — предмет вашего беспокойства на протяжении всего нашего знакомства. Вы боитесь, что гипотетические дети унаследуют его. Это... трогательно. Впервые женщина думает о наших детях до того, как мы хотя бы поужинали. Он чуть склонил голову набок. — Красноречивый рот распугал ваши мысли. И не думайте, что я не слышал оговорки. — он сказал это как приговор, но она даже не отреагировала нормально. Граф моргнул. И снова добавил весомее: — Услышал. Вы сказали, что хотели поделиться. Я слушаю. Теперь — без комментариев. Обещаю. Она покраснела от возмущения и смущения. — Да не думаю я о наших детях... господи... — она провела пальцем от переносицы по правой брови. — Не расскажу вам ничего. И повернулась спиной, и пошла дальше быстро. Граф проводил её взглядом — эту стремительную спину, этот жест по переносице, это возмущённое «господи». Он не окликнул её. Не пошёл следом. Только когда она отошла на достаточное расстояние, он позволил себе короткий, едва заметный выдох. --- Утро следующего дня выдалось ясным и уже с ранних часов обещало жару. Базар только просыпался — торговцы раскладывали товар, первые покупатели приценивались к фруктам и тканям. У лавки хаджи Аббаса уже стояли двое слуг Али ибн Рашида — те самые, что умели молчать. Один держал в руках объёмистый мешок риса, другой — корзину с мясом и луком. Сам Али ещё не пришёл. Хаджи Аббас, как всегда, сидел на подушках с кальяном, но сегодня он явно ждал гостью. Завидев знакомую фигуру в мужских шароварах и замотанном лице, с неизменным Гюлем, он отложил трубку и усмехнулся в седую бороду. — А вот и явились. Специи готовы. Али ещё не пришёл, но слуги уже здесь. Рис, мясо, лук. Ты, я смотрю, настроена решительно. Казан доставили к караван-сараю? Или ты его на себе потащишь, как всё остальное? — Я не буду ничего тащить.. — сказала она удивлённо, оглядывая товар в руках слуг. — А откуда..? Когда успели? Мы же вместе должны были купить. Один из слуг — тот, что повыше, с аккуратной бородкой, — почтительно поклонился: — Господин Али распорядился, госпожа. Мы купили всё на рассвете, на оптовом рынке у порта. Там свежее и дешевле. Господин скоро придёт. Он пошёл к караван-сараю проверить, готово ли место, и развести огонь. Второй слуга, державший корзину с мясом, добавил: — Казан уже там. Его вчера вечером доставили. Господин Али лично проследил. Хаджи Аббас, слушавший этот диалог, тихо хмыкнул и выпустил облачко дыма. Амина покачала головой и повернулась к Гюлю. Он достал мешок с деньгами. — Держите. Плата. Это была моя идея, и ваш господин не должен нести ущербы. Слуги переглянулись. Тот, что повыше, снова поклонился и осторожно принял мешочек с деньгами, не заглядывая внутрь. — Благодарим, господин Аладдин. Но господин Али велел передать: он не считает это ущербом. Он сказал: «Хорошее дело — не ущерб, а вклад». Слуга осёкся, сообразив, что, кажется, сказал лишнего, и отступил на шаг. Хаджи Аббас за спинами слуг тихо закашлялся — то ли от дыма, то ли скрывая смех. Услышав этот кашель, до неё лучше дошло, и она нахмурилась и зарделась. Вклад. — Не стойте над душой. Несите свои пакеты. — сказала она и Гюля тоже отправила с ними. — А вы? — спросила она у Аббаса, открыв лицо уже с улыбкой. — Вы не хотели бы присоединиться? Или я, конечно, не хочу вас напрягать... да, не хочу. Сидите тут и ждите свою порцию плова! Хаджи Аббас посмотрел на неё — на этот энтузиазм, который бил через край, — и медленно покачал головой. — Дочка, я прожил шестьдесят четыре года. Из них сорок я просидел на этой подушке. Мои ноги уже не годятся для того, чтобы тащиться через весь базар к караван-сараю и стоять у огромного казана. Но я приду. Через час. Когда плов будет почти готов. Я понюхаю дым, скажу, чего не хватает, и важно усядусь в сторонке, как старый шейх, который всё это затеял. А пока — иди. Тебя ждут. Казан ждёт. Али ждёт. Весь квартал, сам того не зная, ждёт твоего плова. Не разочаруй. — Не разочарую! И не приходите, я всё равно вам принесу. — И она пошла, минуя толпу, под взглядом Хаджи. --- Пустырь за старым караван-сараем встретил её запахом дыма. Али ибн Рашид уже развёл огонь под огромным казаном. Языки пламени лизали медные бока, вода в казане закипала. Сам Али стоял чуть поодаль, засучив рукава дорогого кафтана, и что-то объяснял мальчишке-помощнику. Завидев Амину — в мужских шароварах, с замотанным лицом, но с той самой корзинкой, в которой лежали специи от Аббаса, — он замолчал на полуслове. Потом вытер руки о край кафтана и шагнул навстречу. — Аладдин. Я ждал. Он чуть склонил голову и добавил тише: — Я рад, что ты не передумала. Она чуть спустила с лица шаль и улыбнулась. Подошла ближе, чуть наклонилась. — Напоминаю снова. С вами сегодня работает Аладдин. Не Элизабет. Никто не знает, что Аладдин — это Элизабет. И я была бы рада, если вы сохраните это в секрете. Али посмотрел на открывшееся лицо — на эту улыбку, на этот заговорщицкий тон, на этот лёгкий наклон, — и в его тёмных глазах мелькнуло то самое выражение, которое появлялось у него всякий раз, когда она оказывалась рядом. — Аладдин. Только Аладдин. Никакой Элизабет. Я понял. Слуги уже получили указания. Мальчишка-помощник знает только, что сегодня готовит «Аладдин, благотворитель из порта». Я не подведу тебя. Он взял со стоящего рядом ящика чистый фартук и протянул ей: — Держи. Твоя одежда и так видала всякое, но плов — дело жирное. Брызги масла не украсят даже шаровары. — И ещё. Ты сказала, что не умеешь готовить. Я помню. Поэтому сегодня я — твой помощник. И если что-то пойдёт не так — виноват буду я. Договорились? — Нет же. Ты говоришь, что делать — а я делаю. Но знаешь, так-то у меня есть воображение и кое-что я наблюдала в жизни. Например, сначала мы жарим мясо, потом кипятим его немного, потом добавляем зажарку, ну там лук, морковь. Очень много моркови. Очень-очень. Морковь делает еду сладкой. Вкусной. И чеснока. И все специи, что только есть! А потом засыпать рис, залить водой и накрыть крышкой. Да? Она посмотрела на него, повернувшись. Али слушал её — этот поток кулинарного сознания, от моркови до чеснока, от «очень много моркови» до «все специи, что только есть», — и на его лице медленно проступало выражение, среднее между ужасом и восхищением. — Воображение. Да. У тебя определённо есть воображение. Он подошёл ближе к казану, заглянул в кипящую воду и снова повернулся к ней. — Значит так, Аладдин. Я скажу, что делать, а ты делаешь. Хорошо. Тогда слушай первый приказ: мясо мы сначала обжариваем на масле до корочки. Не варим. Жарим. Потом вынимаем. Потом — лук. Много лука. Он должен стать золотым. Потом — морковь. Её тоже много, ты права, но не «очень-очень». Иначе это будет не плов, а морковная каша. Чеснок — да. Но целыми головками, а не зубчиками. И специи — не все, что есть, а зира, барбарис, кориандр. Шафран — отдельно, в конце. И вода. Вода должна покрывать рис ровно на палец. Не больше. Иначе будет каша. Ты поняла? Он протянул ей большую деревянную ложку. — Держи. Это твой инструмент. Меч Алладина. Покажи, на что ты способна. Она взяла ложку и встала в позу фехтовальщика, положив одну руку на бок. — Так-то я много умею. Али посмотрел на эту позу — ложку, взгляд победителя, — и на мгновение отвёл глаза. Не потому что смутился. А потому что если бы он смотрел дольше, он бы, возможно, улыбнулся слишком широко. А это не подобало племяннику шейха. — Я не сомневаюсь. Ты умеешь всё. Если плов выйдет хотя бы съедобным — я признаю тебя величайшим кулинаром Александрии. Если нет — я возьму вину на себя. Я уже сказал. Он взял с ящика другую ложку — поменьше, для себя — и встал рядом. — Начинаем. Масло уже горячее. Клади мясо. Аладдин, фехтовальщик, благотворитель... покажи, на что ты способна. — Почему я? Ты клади. Силовая часть на тебе. Я хоть и Аладдин, но слишком нежный для вёдер с мясом. Он застыл на мгновение, но быстро взял ведро, не говоря ни слова. Только уголок его губ чуть дрогнул — тот самый, почти неуловимый знак, который у него заменял улыбку. — Хорошо. Он помешал мясо, поправил дрова под казаном и, не оборачиваясь, добавил: — Но морковь будешь резать ты. Я режу плохо. Моя мать говорила, что я кромсаю морковь, как дрова. — Ужас. Её ещё очищать... — она взяла ножик и начала счищать по-своему. — Ну что это? Почему вместо ножа кинжал? Овощечисток на Востоке нет, что ли? Али, помешивавший мясо, обернулся через плечо и иронично хмыкнул. — У нас кинжал. Один на всё. Чистит морковь, режет мясо, защищает честь семьи. Три в одном. Ты морковь чистишь так, будто сдираешь с неё шкуру. Если бы знал заранее, то заказал бы тебе овощечисток. — Да я бы сама заказала, если бы знала... — она продолжила очищать, покачивая головой. Потом посмотрела на Гюля. — Давай, садись, помогай. Гюль, стоявший поодаль и до этого момента тихо радовавшийся, что его не припрягли к тяжёлой работе, вздрогнул. Он перевёл взгляд с Амины на гору немытой моркови, потом на Али, потом на кинжал, которым она орудовала. — Ханым... то есть Аладдин... я не очень умею чистить морковь. В Стамбуле, когда я служил у визиря, для этого были специальные люди. Целый штат. Но... — он взял кинжал, — ...кто я, чтобы отказывать... Он принялся чистить морковь, срезая кожуру толстыми, неровными слоями. — Прости, ханым. Я стараюсь. Но эта штука... она скользит. И морковь скользит. И всё скользит. Я не создан для чистки моркови. Я создан для более тонкой работы. Для переговоров. Для кальяна. Для того, чтобы носить за тобой корзинки и молиться, чтобы ты не упала с очередной крыши. Вот для чего я создан. — Ой, какой ты утончённый у меня оказывается... — передразнила она, но смеясь. — Хорошо. Сможешь нарезать? Я буду чистить, а ты сразу резать. И лук! Господи! Лук надо. Гюль посмотрел на гору лука, потом на Амину, потом на кинжал в своей руке. Его круглое лицо выражало ту особенную смесь обречённости и преданности, которая была его фирменным выражением. — Лук. Хорошо. Лук так лук. Я буду резать. И плакать. Впрочем, я уже плакал. Когда ты упала с крыши на гранаты, я плакал. Когда тебя повели к шейху, я плакал. Когда ты вернулась с корабля графа и сказала, что назвала его носачом, я... нет, тогда я смеялся. Но потом плакал. От мысли, что он с нами сделает. Он взял луковицу, прицелился кинжалом и принялся резать — криво, косо, но с неожиданным усердием. Слёзы уже текли по его щекам. Амина молча выслушивала все его реплики. Али время от времени смотрел через плечо на него. Что за граф? — Знаешь, ханым, я тут подумал. Если бы мне сказали месяц назад: «Гюль, ты будешь сидеть у огромного казана, резать лук с племянником шейха и Аладдином», — я бы не поверил. А теперь вот. Сижу. Режу. Плачу. И знаешь что? Мне почти нравится. Только лука слишком много. Откуда у господина Али столько лука? Он что, скупил весь базар? — Как знать, как знать... — сказала она и посмотрела на Али украдкой. Потом всерьёз взялась за морковку: — Чистить и резать. На Гюле лук. Али, помешивавший мясо в казане, на мгновение замер. Он не обернулся — его спина осталась прямой, плечи расправленными, — но пальцы, сжимавшие ложку, чуть напряглись. — Лук — это основа. Без лука плов — не плов. А без слёз — не готовка. Гюль, ты на правильном пути. Гюль, чистивший лук и уже рыдавший в три ручья, поднял заплаканное лицо: — Я на неправильном пути, господин Али! У меня глаза горят! И нос! И... — он чихнул, — ...и душа! Но я не сдамся. Я резал лук для визиря. Правда, тогда у меня был нормальный нож. И слуги. И не было такого количества лука. И... — он чихнул снова. Али обернулся, посмотрел на Гюля, потом на Амину, которая сосредоточенно резала морковь, и едва заметно покачал головой. — Аладдин, у тебя удивительный слуга. Он рыдает над луком, но не уходит. Это редкость. Цени его. — Гюль — моя первая и единственная любовь. До гроба, — сказала она, не отвлекаясь от своего дела. Гюль, услышав это, замер с луковицей в одной руке и кинжалом в другой. Его заплаканное лицо медленно повернулось к Амине, и в опухших от лука глазах блеснуло что-то — не то слёзы умиления, не то ужас. — Ханым... Ты сейчас сказала, что я твоя первая и единственная любовь. До гроба. При посторонних. Я... я не знаю, что ответить. Я слишком стар для таких признаний. И слишком молод для гроба. Он высморкался в платок, который ему протянул один из слуг Али, и добавил — тихо, почти торжественно: — Но я тоже тебя люблю, ханым. Как дочь. Как госпожу. Как стихийное бедствие. До гроба. Даже если гроб этот будет выглядеть как казан. А он, судя по всему, именно так и будет выглядеть. Али, помешивавший мясо, не обернулся. Но плечи его — на мгновение — чуть дрогнули. Амина закончила с морковкой и взялась за лук. Очистила одну луковицу — и глаза сразу загорелись. Через пять минут и её постигло горе луковое. — Йа рабби... это овощ или выжиматель всей влаги из глаз? Я скоро залью весь базар... Она плотно сомкнула веки и продолжила чистить. Гюль, уже почти ослепший от лука, поднял голову и посмотрел на неё с тем особым выражением, которое бывает у человека, прошедшего через страдания и готового разделить их с ближним. — Ханым, я же говорил. Лук — это оружие. А мы с тобой — его жертвы. Держись. Я рядом. Я тоже плачу. Али оторвался от казана и посмотрел на них обоих — на Гюля с распухшим носом, на Амину, которая щурилась и тёрла глаза. — Знаете, если бы кто-то сейчас увидел вас со стороны, он бы решил, что вы тут хороните любимого родственника. А не готовите плов. Дайте мне лук. Я дорежу. У меня глаза не так чувствительны. Закалённые. Он взял у неё нож — осторожно, стараясь не коснуться её пальцев, — и принялся резать лук быстро и ровно. И параллельно дал знак своим слугам, чтобы те не стояли столбом, а помогали. Амина поднялась быстро и побежала подальше, к дуновению ветра. Несколько минут она не могла открыть глаза. — Гюль.. иди сюда... на ветер.. Гюль, слышишь? — сказала она через силу, открыв один глаз. Гюль, который только что осознал всю глубину своего лукового горя, поднял голову и, щурясь, побрёл к ней на ощупь, выставив руки вперёд. — Иду, ханым, иду. Только я ничего не вижу. Лук забрал мои глаза. И мою гордость. И моё достоинство. Но я иду. Он наткнулся на какой-то ящик, обошёл его и наконец оказался рядом с ней — там, где слабый ветерок с залива действительно немного разгонял луковые пары. — Спасибо, ханым. Ты спасла меня. Снова. Как тогда, когда вытащила из-под стражи. Помнишь? Я был связан, меня вели на казнь, а ты сказала: «Отдайте его мне». Она похлопала его по плечу и, всё ещё потирая припухшие глаза, пошла обратно к Али. Посмотреть, что с ним сделал лук. Али стоял у казана и резал лук. Быстро. Ровно. Без единой слезинки. — Я в порядке. Лук меня не берёт. Я же говорил — закалённый. В детстве мать заставляла меня резать лук каждую пятницу для плова. Я плакал первые пять лет. Потом перестал. Теперь лук плачет от меня. Он бросил гору нарезанного лука в казан, и масло зашипело. По пустырю поплыл густой, пряный аромат. — Морковь готова? Лук я доделал. Чеснок ждёт. Рис промыт. Вода для риса греется отдельно. Осталось только соединить всё вместе. И специи. Где специи? — Да, да... конечно! — она спохватилась и пошла к корзине и быстро вернулась. — Вот! Али взял у неё специи, но когда она потянулась за чесноком, он мягко перехватил её за запястье — не грубо, не настойчиво, а скорее останавливающе. — Подожди. Дай мне свои руки. Он развернул её ладони кверху и нахмурился, увидев то, что ожидал: красные, раздражённые пальцы, чуть припухшие от лукового сока веки, и порез от ножа на указательном пальце. — Так и знал. Ты тёрла глаза руками, которыми резала лук. Теперь они будут болеть до вечера. И порез. Ты даже не заметила, да? Он достал из складок кафтана чистый платок, смочил его водой из кувшина и протянул ей. — Приложи к глазам. Не три. Просто приложи. Холодная вода снимет жжение. А порез... я позову Ахмеда. У него, кажется, есть мазь от всего. Не двигайся. Я сейчас. Он уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и добавил — тише, почти про себя: — Чеснок подождёт. Никуда не денется. — Мазь не нужна. Она будет мешать рукам. Я дома всё сделаю. — Она поднялась. — Хочу жарить овощи. Али посмотрел на неё — на упрямо вздёрнутый подбородок, на красные глаза, на решительное «хочу жарить овощи», — и понял, что спорить с ней бесполезно. Он отступил на шаг. — Похвально. Он передал ей деревянную ложку и указал на казан: — Мясо обжарено. Лук уже там. Кидай морковь. Всю. Помешивай. Когда морковь станет мягкой — добавим чеснок. Потом рис. Потом воду. И специи. Но не спеши. Плов не любит спешки. Он встал чуть поодаль, скрестив руки на груди, и приготовился смотреть. Рядом тихо всхлипывал вернувшийся Гюль, но теперь уже не от лука — от умиления. Амина добавила одну большую миску моркови. Потом вторую. Потом третью. И замешала большой ложкой, двумя руками — не лопата, а копьё. Масло брызнуло на палец, и она дёрнула руками, отпустив ложку. И когда ложка покатилась к казану, Амина автоматически подалась вперёд, чтобы поймать, чуть сама наклонившись низко, как будто собиралась нырнуть в плов. Али рванулся вперёд. Не раздумывая. Одна рука схватила её за плечо и рванула назад, вторая перехватила падающую ложку за долю секунды до того, как она соскользнула бы в кипящее масло. Всё произошло в одно движение — быстро, точно, без суеты. — Стой. В казан нельзя нырять. Даже если очень хочется. Он осторожно отодвинул её, убрал руку с плеча и протянул ей ложку обратно. — Ты в порядке? Не обожглась? Она рассмеялась. — Извини. Я не хотела никого пугать. Али посмотрел на неё — на этот смех, на это «извини», на красные глаза и припухшие веки, на улыбку, которая пробилась сквозь всё, — и медленно покачал головой. Он взял ложку у неё из рук и сам помешал морковь. — Давай дальше вместе. Ты стой и командуй. Я мешаю. Так меньше риска. Не хочу, чтобы твой отец пришёл сюда и спросил, почему его дочь пахнет жареным маслом и плавает в казане. — Загорается под солнышком, ответите. Али на мгновение замер с ложкой в руке, а затем, не оборачиваясь, произнёс: — Новый александрийский загар. Очень популярный в этом сезоне. Он помешал морковь и добавил: — Морковь готова. Пора закладывать рис. Ты готова? Или хочешь ещё что-нибудь добавить? Может, секретный ингредиент? У тебя, я чувствую, должен быть секретный ингредиент. — Если свои слёзы туда не залью, больше секретов у меня на сегодня не осталось... — сказала она, попытавшись поднять ведро с рисом. Держа на уровне талии обеими руками. Али молча взял ведро у неё — осторожно, но уверенно. Поставил его на край казана и, повернувшись к ней, сказал: — Рис засыпай ты. Это легче. И это твой плов. Ты должна сделать самое главное. А я подержу ведро. И Гюля. Гюль, иди сюда. Ты будешь держать ведро. А ты, Аладдин, будешь засыпать рис. Медленно. Ровно. Как будто это драгоценность. Потому что это и есть драгоценность. Для тех, кто будет есть. Гюль, всё ещё шмыгая носом, подошёл и вцепился в ведро обеими руками. Она кивнула, повинуясь молча, и начала аккуратно высыпать ложкой рис. Потом залили водой. И она накрыла крышкой. — Я ужасно волнуюсь! Мой первый плов! — сказала она, как будто всё, что она делала, это не резка моркови. Али посмотрел на неё — на это волнение, на глаза, которые всё ещё были красными от лука, но теперь сияли совсем другим, — и в его голосе, когда он заговорил, не было ни насмешки, ни снисходительности. Только спокойная, уверенная теплота. Он поправил крышку на казане. — Теперь ждать. Полчаса. Не открывать. Не мешать. Плов не любит, когда за ним подглядывают. Он должен дойти сам. А мы пока... приведём в порядок место. И твои руки. И лицо Гюля. Гюль, ты как, жив? Гюль, сидевший на ящике с видом человека, пережившего битву, слабо махнул рукой. — Ты же мой хороший! — она подбежала к Гюлю и чмокнула его быстро в лоб. — Где вода? Я смочу для него тряпку. Гюль замер. Его круглое лицо, ещё секунду назад выражавшее вселенскую скорбь, теперь отражало крайнюю степень потрясения. Он медленно поднёс руку ко лбу, к тому самому месту, которого только что коснулись губы его ханым, и посмотрел на Амину с выражением, средним между ужасом и благоговением. — Ханым. Ты... я теперь обязан умереть за тебя. Это уже не метафора. Это долг. Клянусь Аллахом, я теперь твой навеки. Даже больше, чем раньше. Даже больше, чем до гроба. После гроба тоже твой. Он всхлипнул и потёр глаза — на этот раз не от лука. — Вода в кувшине, ханым. Спасибо. Ты — моя роза пустыни. Моя... моя... — он не договорил. Только махнул рукой, не в силах продолжать. Она рассмеялась и, смочив тряпку, приложила к его глазам. — Вот... давай, сядь полулежа, пока мы с Али разбираем остальное. Гюль, всё ещё прижимая мокрую тряпку к глазам, послушно откинулся на какой-то тюк и пробормотал: — Полулежа... хорошо... я полулежу... и думаю о том, что моя ханым сегодня поцеловала меня в лоб, а племянник шейха стоит у казана с ложкой, как простой повар... мир перевернулся... но пахнет вкусно... очень вкусно... Али тем временем наблюдал за ними и отряхивал руки от рисовой пыли. Когда она подошла, он бросил на неё короткий взгляд и заметил — всё тем же ровным тоном, но с той самой тенью, которая появлялась у него только в её присутствии: — Ты умеешь привязывать людей, Аладдин. Даже не стараясь. Это опасно. Для окружающих. Особенно для тех, кто стоит слишком близко к казану. Она глазами поискала всё, что стоит рядом с казаном, намеренно игнорируя его слова о нём. — О, ты наверное про миски? — сказала она игриво и хитро улыбнувшись. Али посмотрел на неё — на эту улыбку, на этот игривый взгляд, на это притворное непонимание, — и на его лице не дрогнул ни мускул. — Конечно. Про то, что они стоят слишком близко к казану. И могут обжечься. Очень, очень опасные миски. Особенно те, что прикидываются женщинами в мужских шароварах. Он взял стопку глиняных плошек и принялся расставлять их на чистой ткани. — Я понял тебя, Аладдин. Ты не хочешь, чтобы я стоял слишком близко. Я не буду. Я буду ровно на том расстоянии, которое ты сейчас установила. Но когда плов будет готов, я всё равно попробую его первым. Мой долг — проверить, не пересолила ли ты. А ты пересолишь. Я знаю. У тебя сегодня всё через край и... Она посмотрела на него подозрительно, так как он не закончил предложение, но лишь улыбнулась. — Я пошутила. Я уже сказала отцу, что вы очень хороший человек. Али замер. Его рука, державшая последнюю плошку, остановилась в воздухе. Он медленно поставил её на ткань и только потом повернулся к ней. — Берту Харди. Он помолчал, переваривая услышанное. И задумался: «Она понимает, что это значит? У нас ведь если дочь говорит отцу, что мужчина "хороший", это почти... Почти». Он отвернулся к казану, поправил крышку и добавил уже тише: — Я рад, что ты считаешь меня хорошим человеком. Она наблюдала, как он отворачивается, как будто закрывая тему, с лёгкой растерянностью и пожала плечами. — О, извини, больше не буду говорить... Али повернулся к ней — теперь уже полностью, забыв о казане. — Нет. Говори. Я не хочу, чтобы ты перестала говорить. Не извиняйся. Просто... знай, что для меня это значит. Ты не просто «кого-то» назвала хорошим. Ты назвала меня. Перед отцом. Это... — он замолчал, подбирая слово, — ...ценно. Он снова повернулся к казану, но теперь его плечи были чуть менее напряжены. — Плов почти готов. Ещё немного. Ты чувствуешь запах? Зира, барбарис, мясо. Я думаю, он выйдет отличным. Таким, что ты запомнишь этот день. Я — точно запомню. Амина молча кивнула и подошла. Когда они вместе открыли крышку, засыпали зеленью и помешали — оба, — плова оказалось очень много. Пар от первого в жизни Аладдина плова поднялся над пустырём — густой, пряный, золотистый от шафрана. Али взял ложку, зачерпнул первую порцию и протянул Амине. — Пробуй ты. Это твой плов. Тебе и первая ложка. Гюль, всё ещё с мокрой тряпкой на шее, заглядывал через плечо, как ребёнок, ожидающий чуда. — Ну? Вкусно? Я же говорил — лук решал всё! Она потянулась и попробовала. — О... Али смотрел, как она пробует. Видел, как её глаза — всё ещё красные от лука — округлились, как губы тронула улыбка, как она выдохнула это короткое «о...». И на его собственном лице впервые за всё утро промелькнуло что-то открытое. Не улыбка — но тень улыбки. Тёплая. Живая. — По твоему лицу вижу — плов удался. Он взял ложку, зачерпнул себе и попробовал. Прожевал. Кивнул. — Зира на месте. Барбарис тоже. Мясо мягкое. Рис рассыпчатый. Ты не пересолила. И не пережарила. И не упала в казан. Поздравляю, Аладдин. Твой первый плов — съедобен. Более чем. Он... — Али помолчал, подбирая слово, — ...вкусный. Очень вкусный. Моя мать была бы довольна. А она строгий критик. — И шафран! Посмотри, какой красивый цвет... Гюль, неси лотки или как они называются, будем выкладывать порции. Гюль, который уже полностью оправился от лукового шока, бодро засеменил к ящикам, где лежали глиняные плошки. Его лицо сияло. — Лотки, ханым? Нет, это не лотки. Это мисочки. Плошки. Сосудики для еды. Он расставил плошки длинным рядом на чистой ткани и торжественно протянул Амине большую ложку. — Держи, ханым. Твой меч. Твоя палочка. Твой инструмент справедливости. Накладывай. А я пойду крикну мальчишкам, чтобы звали народ. Тут на весь квартал хватит. — Нет, не так. Незнакомцы не будут идти в квартал ради плова. Мы это затеяли в первую очередь ради тех, кто не могут себе этого позволить. Надо нести... фургон? Я не знаю... Как называется эта штука, на котором мы сможем нести миски расставленные? Чтобы можно было сразу в руки передавать. Али на мгновение задумался, потом кивнул — не Амине, а скорее своим мыслям. — Ты права. Мы приготовили плов не для того, чтобы ждать гостей. А для тех, кто сам не придёт. У меня есть решение. Он повернулся к своим слугам и отдал несколько коротких распоряжений. Те поклонились и исчезли, а через несколько минут вернулись, толкая перед собой лёгкую ручную тележку — из тех, что используют торговцы на базаре. — Вот. Тележка. Мы застелем её чистой тканью, расставим миски, накроем сверху и повезём. Пройдёмся по кварталам. Гюль будет объявлять: «Плов от Аладдина! Бесплатно! Для всех!» Я пойду рядом. Ты будешь раздавать. Мы накормим тех, кто не может себе позволить. Ты, я, Гюль и двое моих слуг. Как тебе такой план? — Нет. Никто объявлять не будет. Просто поставим. Забудь про Аладдина. Это делаем мы. Не ради имени. Ради Бога. Ради Того, Кто больше всех оценит. Твои слуги понесут одну тележку и будут раздавать. Мы тоже. Потом вернёмся и во второй раз пройдём. Али посмотрел на неё — на этот взгляд, на этот решительный тон, на это «забудь про Аладдина», — и медленно кивнул. В его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на глубокое, сдержанное уважение. — Ты права. Это делаем мы. Не ради имени. Просто ради дела. Он повернулся к слугам. — Вы слышали? Никаких объявлений. Никакого «Аладдина». Просто идёте по бедным кварталам, раздаёте плов. Тому, кто голоден. Тому, кто просит. Тому, кто не просит, но видно, что нужно. Всё. Идите. Слуги поклонились и принялись загружать первую тележку. Али взялся за вторую — ту, что предстояло везти им с Аминой. Он застелил её чистой тканью, расставил плошки и выпрямился. — Мы готовы. Ты, я и Гюль — если он согласен. Гюль? Гюль, который уже прикидывал, сколько кварталов они обойдут, поднял голову и с достоинством произнёс: — Я согласен. Я всегда согласен. С радостью. С гордостью. --- К концу дня, когда они с Али разошлись, Амина пошла домой и, быстро переодевшись, сумела лишь немного ополоснуть тело водой от пота — но глаза всё ещё были красненькие, и пальчики тоже. Она переоделась в тунику, но лицо оставила закрытым. Взяла поднос с двумя мисками, прикрытыми крышечками. Одна — для отца. Вторая... Она знала, для кого вторая. Но чем ближе подходила к офису, в котором чаще бывал граф, тем медленнее становились её шаги. В итоге она просто замерла в тени бочек, глядя на освещённые окна здания. У входа стоял Бертуччо. Он заметил её — женскую фигуру в тунике, с подносом, — и тихо исчез. Через минуту вышел сам граф. В той же белой рубашке, но с расстёгнутым воротом, по пути снимая очки для чтения. Он окинул взглядом причал, заметил фигуру в тени бочек — и замер. Амина сжала поднос и отвернулась, покраснев. Зачем она пришла! Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга через пространство порта. Потом граф, не торопясь, зашагал в её сторону. Она шагнула, чтобы уйти. Граф не окликнул её. Не приказал остановиться. Он просто произнёс — тем самым ровным, спокойным голосом, который не требовал, не умолял, а просто констатировал: — Если вы сейчас уйдёте, я буду вынужден гадать, что было в этих мисках. И гадать я буду до утра. А я не люблю гадать. Я люблю знать. Он сделал несколько шагов в её сторону, но не приблизился вплотную — остановился на расстоянии, которое позволяло ей чувствовать себя не в ловушке. — Вы шли к порту, но остановились у офиса. Теперь уходите. Это сложный маршрут. Явно не для простой прогулки. Я не спрашиваю, кому предназначалась первая миска. Но вторая... — он чуть склонил голову набок. — Вторая, кажется, предназначалась мне. Я ошибаюсь? Она медленно повернулась, всё ещё красная. Хорошо, что лицо закрыто. — Просто надо было... вам ещё раньше рассказать о моих планах на сегодня. Я.. — она протянула поднос. Потом притянула обратно к себе. — Вы ужинали? Граф проследил за движением подноса — туда, обратно, — и перевёл взгляд на её лицо, скрытое шейлой, но с глазами, которые выдавали всё. — Я не ужинал. Я читал. И размышлял о том, что день прошёл на удивление спокойно. Никто не падал с крыш. Никто не бросался в меня корзинами. Никто не обзывал. Я, признаться, почти заскучал. Он разглядел миски. — И теперь я вижу причину этого затишья. Вы готовили. Ваши глаза красны, на пальце порез. Вы устали, но пришли. С двумя мисками. И теперь стоите передо мной, то протягивая поднос, то отбирая обратно. Я мог бы наблюдать за этим вечно — это почти театр. Но вы спросили, ужинал ли я. Я ответил. Теперь ваш ход. Она посмотрела на него растерянно после всей этой тирады. — Как многословно... — она чувствовала, как в ней растёт смущение, и только сильнее в себе сомневаясь. — Это.. это плов... Не думайте, что я для вас готовила! — на автомате вставила она. — Я, Гюль и племянник шейха со мной были. Мы готовили плов в огромном казане. И раздавали. — Она улыбнулась чуть нервно. — Я, конечно, знаю, что вы в этом не нуждаетесь... я просто.. Граф выслушал её — всю эту сбивчивую речь, от «не думайте, что я для вас готовила» до «племянник шейха со мной был», — и на его лице не дрогнул ни мускул. Только в тёмных глазах мелькнуло что-то, что при очень большом воображении можно было бы принять за искру интереса. — Племянник шейха. Али ибн Рашид. Который был на ужине у Аббаса. Который, как я слышал, весьма... благочестив. Он помолчал, переваривая информацию. — Я не нуждаюсь в плове. Это правда. У меня есть повар. И Бертуччо. И запасы провизии. Но это не значит, что я не могу принять ваш плов. Вы не должны были приходить — но пришли. И вы принесли плов. Не «для меня». Но и мне тоже. Так? Он протянул руку к подносу. — Так... — выдохнула она уже чуть спокойнее. — Просто оцените. Будете одним из тех, у кого хватило смелости пробовать то, чего касались мои руки... Не волнуйтесь, на яд денег не хватило. Граф принял миску из её рук — осторожно, как принимают нечто ценное. Он не стал нюхать, не стал оценивать. Просто держал в руках, глядя на неё. — И всегда ли дегустация вашей готовки сравнима с актом храбрости? Вас послушать — так вы не ужином меня кормите, а предлагаете пройти испытание. Я принимаю. Он поднёс миску ближе, но не попробовал сразу. Вместо этого он посмотрел ей в глаза — в эти красные, уставшие, но сияющие глаза — и добавил: — То, чего касались ваши руки... Они, кажется, пострадали при этом. Я знаю цену этому плову. Это не просто рис с мясом. Это ваш труд. Ваш день. Ваше... Не смущайтесь. Я просто констатирую. А теперь — я попробую. — О... вилку я не принесла... — она чуть сжала зубы. Граф на мгновение замер, глядя на неё. Потом перевёл взгляд на миску, которую держал в руках, и снова на неё. — Вы принесли плов через весь порт. Но вилку — забыли. Он помолчал. Потом уголок его губ дрогнул. — Это, пожалуй, самое... ожидаемое завершение сегодняшнего дня. Вы устроили грандиозную готовку, накормили целый квартал, пришли ко мне, преодолели смущение — и забыли вилку. Я бы разочаровался, если бы вы её принесли. Это было бы слишком... идеально. Он повернулся назад и повысил голос ровно настолько, чтобы его услышали у дверей: — Бертуччо. Будьте добры, принесите две вилки. Она только сильнее смутилась после его слов. — Идеально не было бы. В обоих случаях были бы вставлены ваши комментарии. Граф повернулся и чуть склонил голову набок. — Вы правы. Я бы нашёл, что сказать. В любом случае. Принесли бы вы вилку — я бы заметил, что вы излишне предусмотрительны. Не принесли — я заметил, что вы непредусмотрительны. Вы не можете выиграть в этой игре. Потому что я всегда нахожу слова. Это моё проклятие. И моё ремесло. Через минуту показался Бертуччо с двумя серебряными вилками на маленьком подносе. Он молча протянул их графу, бросил короткий взгляд на Амину — и так же бесшумно исчез. Граф взял вилки и одну протянул ей. — Держите. — Но вторая миска не для меня, так что вилки не надо... — она прикусила щеку, опустив глаза. Граф посмотрел на неё — на опущенные глаза, на прикушенную щеку, на эту неловкость, — и медленно опустил вторую вилку обратно на поднос. — Вторая миска не для вас. Значит, одна — мне. А вторая — кому? Отцу? Гюлю? Или... — он сделал короткую паузу, — ...племяннику шейха? Впрочем, не отвечайте. Это не моё дело. Я уже получил больше, чем ожидал от этого вечера. Он взял вилку, аккуратно зачерпнул плов и поднёс к губам. Амина опустила с лица шейлу. После горячего дня она слишком нуждалась в воздухе. Она приоткрыла губы, наблюдая за ним в нетерпении. «Он красив... Клянусь всем святым, никого харизматичнее не видела. И я не про плов». — Как? Ну как? — она моргнула, глядя то ли на него, то ли на миску. Второй вариант ради приличия. Граф прожевал. Медленно. Основательно. Как человек, который не привык есть на ходу, даже если стоит у бочек в порту. Потом опустил вилку и поднял глаза на неё. — Это очень хороший плов. Не «хороший для первого раза». Просто хороший. Если бы я не знал, что вы готовили его впервые, я бы решил, что вы учились этому годами. У вас талант, Le petit doigt. Ещё один. В дополнение к падению с крыш, дразнению матросов и коллекционированию редких прозвищ для меня. Мой вам поклон. Плов — превосходен. — Правда?! — воскликнула она чуть громче, чем хотела, с широкой, обнажающей зубы улыбкой и глазами, чуть не выронив с подноса и вторую миску. Рука графа на мгновение качнулась вперёд — готовая подхватить миску, если что. — Да. Я одобрил. И вы правы — вам есть чем гордиться. Вы затеяли дело, которое большинство людей вашего круга сочли бы... неподобающим. Вы провели целый день у казана, а потом пошли раздавать плов тем, кто в нём нуждается. Всё это — поступки. Не слова. Он взял свою миску. — Я запомню этот плов. Не потому что он вкусный. А потому что он — ваш. Идите домой, мадемуазель. Ужинайте. Отдыхайте. Ваши глаза всё ещё красные. И порез на пальце. И вы, кажется, не спали сто лет. Я не задерживаю. Но я... благодарен. За плов. И за то, что пришли. — Один палец порезан, а другой обожжён... — она протянула руку и раскрыла пальцы, как будто делилась с ним важным секретом, и снова спрятала руку. Чуть поджав губу озадаченно. И улыбнулась. Он помолчал, и в его голосе, всегда ровном, проскользнуло что-то почти... тёплое. — Берегите руки. Вы ими многое делаете. — Да, да, конечно... — закивала она лениво. — Но у меня ещё дело есть. Она скользнула взглядом по его лицу. Ей не хотелось уходить. А до этого каждый раз убегала. Может, тоже пора? — Я много трачу ваше время? Граф не ответил сразу. Он стоял, с миской в руках, и смотрел на неё — на этот взгляд, который скользнул по его лицу и задержался чуть дольше, чем нужно; на этот вопрос, заданный почти робко. — Вы тратите моё время. Но я сам его вам отдаю. Это разница. Вы не отнимаете — я распоряжаюсь. Он отставил миску и выпрямился. — У вас есть дело. Вы сказали. — Я вас много как обзывала за всё это время... — сказала она вдруг задумчиво, разглядывая его лицо. Граф чуть приподнял бровь. — Да. Вы меня обзывали. Носач. Примат. Орангутанг. Душный. Ифрит — хотя это не совсем оскорбление. И, кажется, что-то про грустную осиротевшую макаку. Я веду учёт. Вы — единственный человек за последние четырнадцать лет, который осмелился назвать меня носачом в лицо и выжил. Я запомнил каждое слово. И каждый раз, когда вы открываете рот, я жду, что вы добавите что-то новое. Сегодня вы этого не сделали. Может, это прогресс. Может, затишье. А может, вы просто устали. Она улыбнулась просто. Мягко. Почти нежно. Потом опустила лицо. — Наверное, устала... Граф смотрел на неё и молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах что-то дрогнуло. Не тепло. Не нежность. Скорее — тень узнавания. — Тогда идите. Вы устали. У вас был долгий день. И я со своими комментариями. Этого достаточно, чтобы устать. Идите домой. Обработайте пальцы. Съешьте что-нибудь. Поспите. Завтра, если захотите, вы снова придёте. — Граф, как вас зовут? — спросила она, чуть наклонив голову вбок. Хоть и она сама тогда даже за обещанное желание не назвала ему своё. Граф замер. На несколько долгих секунд его лицо стало совершенно неподвижным — той самой маской, которую он носил годами и которая никогда не подводила. Он помолчал, и теперь в его голосе проскользнула та самая нота, которую она слышала только раз — в кафе, когда она спросила про грусть в его глазах. — Граф Монте-Кристо. Под этим же именем меня знают и все: в Риме, в Александрии. Другие имена... у меня были. Когда-то. Но они остались в прошлом. Я не пользуюсь ими. Ни с кем. Он чуть склонил голову набок. — Это всё, что я могу дать. Пока. Или вообще. Не знаю. Но вы заслужили честный ответ — и я его дал. — Но вы мне даже не ответили.. — сказала она, чуть возмущённо приподняв бровь. — Я спросила о имени без титула, а вы мне отвечаете, что носили разные. Граф посмотрел на неё — на это комичное возмущение. — Я ответил вам. Я сказал, что у меня были другие имена. Это правда. Вы спросили о настоящем — я сказал, что не пользуюсь им. Это тоже правда. То, что вы хотите услышать больше, не означает, что я не ответил. Это означает, что мой ответ вас не устраивает. Это разные вещи. — Вы сами не назвали мне своего имени. Помните? Я спросил — вы отказались. Теперь вы спрашиваете — и я отвечаю уклончиво. Мы квиты. Но если вы хотите знать больше... — он сделал крошечную паузу, — ...возможно, когда-нибудь. Не сегодня. — Не говорила... — жалобно наморщила она лоб чуть. — Я... меня зовут... Она замялась и резко сделала один маленький нервный шаг. — Амина. Я — Амина. Граф замер. На этот раз — по-настоящему. Его рука, державшая трость, сжалась чуть сильнее. Он смотрел на неё — на этот нервный шаг, на этот жалобно наморщенный лоб, на эти слова, которые она произнесла так, будто делала шаг с обрыва. — Амина. Он помолчал. Потом чуть склонил голову — не глубоко, но достаточно, чтобы это выглядело как поклон. — Я запомню. Амина. Это имя вам идёт больше, чем все остальные. Я не знаю, почему вы не назвали его раньше. Я не знаю, почему вы назвали его сейчас. И я не спрашиваю. Вы дали мне имя — я принимаю. Спасибо. Он выпрямился и добавил — всё тем же ровным тоном, но в нём, где-то глубоко, что-то изменилось: — Я не забуду его. Как не забываю ничего из того, что вы говорили. А теперь — идите. Амина. У вас был долгий день. И вы всё ещё не обработали пальцы. Я провожу вас до конца причала. Дальше — сами. — Я жду, чтобы и вы смогли сказать имя, — сказала она недовольно, выпятив губы. — Не надо меня сопровождать. Идите в свой офис. Он хмыкнул про себя. — Вы ждали, что я назову имя в ответ. Я не назвал. Вы разочарованы. Я понимаю. Но я не могу дать вам то, чего вы хотите. Не сегодня. Возможно, никогда. — Никогда?! — Возможно, когда.. — Когда?! Его глаза насмешливые, устало прикрылись. — Терпения мне... — Но я же сказала своё! — Я вас просил? Амина сжала зубы с кулачками, что аж миска на подносе задрожала. Граф заметил, как миска на подносе задрожала. Он прочистил горло. — Не злитесь на меня. — Я не злюсь! Она посмотрела вверх, не закатив глаза, но веки дрогнули от перенапряжения. Потом снова на него. И развернулась, уходя. — И не надо меня провожать! Я к... к своему жениху-бухгалтеру. Граф остался стоять. Он смотрел ей вслед — на эту прямую спину, на этот решительный шаг, на эту нелепую, но такую знакомую манеру уходить, не прощаясь. Он поднял свою миску. Он не пошёл за ней. Просто стоял и смотрел, пока её фигура не скрылась за пакгаузами. Потом развернулся и зашагал к своему офису. --- Пока она шла к отцу, её пыл убавился. Да и в этом была вся она: сначала закипеть как чайник, пока пар из ушей не пойдёт, и сразу остыть, — как если бы чайник всё-таки сорвали с огня и кинули в море. Амина ворвалась без стука, подбежала близко и, поставив миску перед ним, открыла крышку. — Та-дам! Берт еле успел убрать бумаги, как в его лицо полетел лёгкий пар. Медленно. Очень медленно. Он посмотрел на дочь, которая стояла перед ним с видом триумфатора. Он заглянул в миску, понюхал и чуть приподнял бровь. — Пахнет... на удивление хорошо. Даже очень хорошо. Я ожидал худшего. Честно говоря, я ожидал, что ты принесёшь мне угли. И заранее предугадавший её реакцию на его слова, — как только Амина закатила глаза, — взял со стола сложенную бумагу и стукнул ей по голове. И она тут же вернула мирное выражение лица. Берт позвонил в колокольчик, и когда ему наконец принесли вилку, он зачерпнул первую порцию. Прожевал. Замер. Потом поднял глаза на дочь, и в этих холодных глазах, которые так редко выражали что-то, кроме деловой сосредоточенности, мелькнуло что-то новое. — Амина. Это... очень вкусно. Я серьёзно. У тебя талант. Не знаю, откуда он взялся — явно не от меня. Я до сих пор путаю соль с сахаром. Но ты... ты удивила меня. Снова. Он отодвинул бумаги в сторону и взял миску обеими руками. — Рассказывай. Всё. С самого начала. Казан, морковь, лук, Али, Гюль. Я хочу знать каждую деталь. Она нахмурилась. — О, это самый ужасный процесс. Больше всех пострадал Гюль... Она уселась на стул напротив и пересказала ему всё, пока он ел. Берт слушал и ел. Когда она закончила — с подробностями про луковые слёзы Гюля, про то, как Али поймал её у казана, про их поход по бедным кварталам, — он отложил вилку и посмотрел на дочь долгим, изучающим взглядом. — Значит, Гюль плакал. Ты чуть не свалилась в казан. Али тебя поймал. А потом вы вдвоём катили тележку и кормили бедняков. И ты не хочешь, чтобы кто-то знал, что это сделала дочь Берта Харди. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — В казан в следующий раз всё-таки не лезь. Но я горжусь тобой. Он взял вилку и добавил тише, почти про себя: — Даже если ты забыла вилку. Что, я так понимаю, тоже случилось. Потому что ты ела руками? Или?.. — Я не ела. Не хочу. Я сама превратилась в плов уже. Берт посмотрел на неё — на уставшее лицо, на красные глаза, на обожжённые пальцы, — и медленно отодвинул миску. — Весь день готовила, раздавала, ходила по кварталам — и не съела ни зёрнышка. Он чуть поджал губы и улыбнулся. — Иди домой. Сейчас же. Он помолчал и добавил — тише, с той самой редкой теплотой, которую позволял себе только наедине с ней: — Завтра поговорим. О казане. О плове. И, возможно, о том, почему Али ибн Рашид так старательно тебя ловил. — Ну... ловил, чтобы не зажарилась... — ответила она, поднимаясь с места. Берт проводил её взглядом — уставшую, но всё ещё находящую силы пожимать плечами с этим невинным видом, — и едва заметно покачал головой. — Чтобы не зажарилась. Разумеется. Чисто по технике безопасности. Никаких других причин. Он взял со стола миску и снова зачерпнул плов. — Я пока доем. Плов действительно хорош. Жаль, что ты сама его не попробовала. — Да не хочу, — она махнула рукой, уже направляясь к выходу. Берт поднялся за ней и отправил её домой в своём экипаже. Потому что уже стемнело.