Искупление машин

      – Я успел решить, что ты умер, – я открыл глаза от испуга – не ожидал, что кто-то появится рядом.              Этим «кто-то» был Орлов. Он сидел на подлокотнике у моих ног. Я сел, закрывая лицо руками, и зевнул.       – Если бы, – ответил я, надевая очки, которые лежали на полу.       Орлов выглядел неважно: под глазами залегли тени, на обычно идеально выбритом лице выступила щетина, одет он был так, словно вовсе не ночевал дома – в той же рубашке и мятом галстуке. У нас обоих выдалась бессонная ночь. Я оглянулся – в кабинете было светло, день перевалил за полдень.       – Ты выглядишь как с похмелья: по какой-то конкретной причине или просто так? – спросил я, натягивая туфли.       – Есть пара причин, с какой начнём? – его голос звучал хрипло и тихо, мне требовалось усилие, чтобы расслышать его.       – Давай ближе к делу, – я встал напротив него, опираясь обеими руками на трость.       – Во-первых, руководитель компании стал отлынивать от работы, из-за чего его обязанности ложатся на меня, – сказал Орлов, и я услышал в его голосе не раздражение, а усталость. – Нет, я рад, что ты стал отдыхать, только мне не ясно, чем ты занимаешься, когда нужно работать. Во-вторых, – он показал мне два пальца, – ты приводишь человека с улицы, единолично принимаешь решения, также единолично начинаешь пиар-компанию, чем буквально натравливаешь на нас прессу. Ты понимаешь, что нас никто за это не хвалит? Из-за Кипеловой люди начали видеть проблемы и недочёты, а не пользу. Я полночи продумывал со Стрелецкой, как бы нам сгладить углы.       Я насмешливо улыбнулся, вспоминая Стрелецкую. Со мной она что-то вчера не обсуждала пиар-стратегии. Может, им стоит попробовать поспать? И Орлов станет довольнее, и Стрелецкая сбавит обороты. Эта колкая, грязная мысль обожгла мой язык, но я не произнёс её. Мне было неясно, почему он так доверяет этой женщине. Она так откровенно использует его, что все прекрасно понимают её истинное отношение. Впрочем, не мне судить об их высоких чувствах.       – Проблемы действительно есть, – после недолгого молчания ответил я. – Мы и пытаемся их решить. То, что общество раньше об этом не говорило, не значит, что всё хорошо. Моя цель – не выручка, а свобода человека.       Орлов сморщился:       – Ты снова пропитываешься этими идеалистическими идеями, как в двадцать лет. Жертвы всегда будут, Миш. Наша компания не сделала ничего, что навредило бы людям, – он развёл руками, – просто среди них есть слабые. Естественный отбор.       Я отвернулся, не желая принимать это грубое сравнение. Внутри начинала закипать желчь, готовая разлиться. Ну разумеется, я всё больше верил в то, что именно Орлов подписал тот документ. Ему действительно плевать на людей. Он говорит о них как о бракованных деталях. Что ещё хуже – Орлов был в этом абсолютно убеждён, он верил в то, что говорил. Я смотрел на его отражение и понимал: он не друг. Он никогда им не был. Он был предпринимателем, который использовал меня, пока я был полезен. А теперь я стал ему мешать.       – Извини, что пришлось завалить тебя работой, – сквозь зубы проговорил я, – но позиции я не изменю.       Орлов обречённо хлопнул в ладоши и опустил голову. Он не был проигравшим – он лишь убедился, что противостояние неизбежно.       – Хорошо, – ответил он, вставая с дивана и направляясь к выходу, – будь по-твоему. Только учти, что я больше не смогу прикрывать твой зад.       Я вскинул брови, пытаясь припомнить хотя бы один раз, когда он действительно меня прикрывал или делал что-то исключительно в моих интересах. Не смог. Шаги Орлова были тяжёлыми, но ровными. Я знал, что он ещё вернётся.       В дверях он столкнулся с Кипеловой. Я начинал думать, что у меня не кабинет, а проходной двор. Может, стоит создать физическую модель Сержа и усадить секретарём? Я почти зацепился за эту мысль, как вдруг Орлов ласковым голосом прервал её:       – Добрый день, Есения Маратовна, прекрасно выглядите.       Кипелова наградила его взглядом с нескрываемым презрением. Орлов растянулся в оскале, жестом пропуская её в кабинет.       – Прошу, не обижайтесь на меня за вчерашнюю грубость, – нарочито вежливо продолжал он, – вы мне крайне симпатичны как девушка, не будь вы подчинённой Истомина, я бы даже закрутил роман. А грубость – лишь язык бизнеса.       Его тон претендовал на такую обаятельность, что я даже начинал сомневаться: издевка это или флирт. Ни то, ни другое мне в кабинете не нужно. Кипелова обошла его молча, словно он был всего лишь назойливым комаром. Положив сумку на стол, она сказала:       – Мне почти лестно, но я знаю о вашем романе со Стрелецкой.       – Одно другому не мешает.       – Дима, у тебя встреча через пятнадцать минут, – вмешался я, чувствуя нарастающее напряжение.       Орлов лениво скользнул по мне взглядом и вышел. Чёртов индюк. Кто из нас ещё от работы отлынивает? Пока только он заявляется в мой кабинет и разводит драмы. Я обратил внимание на Кипелову. Ей ещё что нужно? Она выжидающе следила за мной, упираясь поясницей о стол.       – Что-то не так? – спросил я, ожидая очередной претензии или нового факта.       – С чего бы, – Кипелова наклонила голову набок. – Пришла обсудить рабочие моменты.       – Написала бы на почту, – парировал я, усаживаясь за рабочее место.       – Ну, Орлов со Стрелецкой тоже ходят к тебе без приглашения, – невпопад ответила она.       – Орлов владеет акциями, а Стрелецкая… бесцеремонная, – я снял очки и принялся их протирать. – Ты же журналистка, нанятая, чтобы решить социальную проблему. Чувство такта, надеюсь, у тебя всё же присутствует.       – Пожалуй, в отличие от некоторых, – протянула Кипелова, порылась в сумке. – Не буду отнимать твоё драгоценное время и перейду к делу. Я немного поболтала с братом, он рассказал мне одну занимательную историю о своём увольнении. Тебе я её перескажу только в том случае, если тебе действительно интересно.       Она сказала это с такой небрежностью, будто мы обсуждали погоду. Разумеется, именно поэтому нельзя писать на почту – такие вопросы лучше обсуждать наедине. Я оценивающе осмотрел кабинет – я и здесь не хотел бы обсуждать такие деликатные подробности.       – Хорошо, только во время пересказа подключи все свои журналистские навыки: со всеми деталями и подробностями, – ответил я с вызовом. Она открыла рот, но я прервал её: – Собирайся, я не хочу иметь свидетелей. У тебя есть два часа, потом мне нужно вернуться.       Я не понял, было ли это согласием или насмешкой. Но она подхватила сумку – и этого было достаточно. Я скомандовал подать машину, затем вышел, запирая дверь кабинета. Кипелова очень вежливо подождала меня у лифта. Коридор был подозрительно пуст – наверное, потому что все работали, в отличие от меня.       Тишину прерывал только гул спускающегося лифта. Наконец двери открылись: внутри стоял мужчина – тоже невыспавшийся, потрёпанный. Серж быстро вывел информацию, что это Кириллов из отдела программирования. Он удивлённо посмотрел на нас, но ничего не сказал, лишь приветственно кивнул.       Внутри играла незамысловатая мелодия. Мы с Кипеловой стояли у стенок, между нами – Кириллов. Я повернулся к нему и спросил, растягивая слова:       – Как у вас обстоят дела в отделе? Всё хорошо?       – Да, Михаил Афанасьевич, – ответил он, не поворачивая головы. Я заметил, как слегка напряглись его плечи.       – Молодцы, смотрю, вы даже сверх плана начинаете работать, – сказал я, наблюдая, как сменяются цифры на экране лифта.       Я не скрывал иронии. В отражении зеркала Кипелова пронизывающе глядела на меня, видимо, пытаясь разобраться в сути нашего разговора.       – Стараемся, – Кириллов не понял моих намёков и, видимо, мечтал поскорее выйти.       Лифт остановился на третьем этаже. Он ускользнул, оставляя нас наедине. Дальше мы ехали молча. Заговорили мы, только сев в машину.       – Куда мы едем? – спросила она.       – К тебе домой, – ответил я первое, что пришло в голову. Она удивлённо вскинула брови, а затем беззвучно засмеялась.       – И это ты мне сегодня говорил о «бесцеремонности»? – Кипелова принялась печатать что-то в телефоне.       – Я уверен, что у тебя дома нас никто не подслушает, заодно продемонстрируешь свои наработки – вы же их не оцифровали, – она повернула ко мне экран. Там был адрес. Двадцать минут езды, удобно. Я построил маршрут, указав точку не у самого дома, а за квартал до.       Машина тронулась.       – Не боишься, что я тебя обманываю и хочу заманить в ловушку? – спросила она. Я медленно повернул голову в её сторону, замечая её поджатые губы и прищуренные глаза.       Она сказала это с лёгкой усмешкой, но я услышал в её голосе что-то другое – напряжение? Страх? Я не знал. Мы сидели рядом на заднем сиденье. Кипелова не смотрела на меня.       – Не проверишь – не узнаешь, – ответил я, пытаясь оценить, как долго я могу её рассматривать.       Я не отводил взгляд. Она сидела рядом, и я изучал её так, будто видел впервые. Профиль её был точеным, как у античной статуи, которую однажды выставили в современном музее – чуждой, но завораживающей. Свет из окна скользил по её скулам, оставляя тени, которые делали её лицо то мягче, то жёстче. Она не поворачивалась ко мне, но я чувствовал, что она знает: я смотрю.       Меня это раздражало. Раздражало, что я не могу перестать. Раздражало, что она не отворачивается, не смущается, не просит остановиться. Она просто позволяла мне смотреть – и это было хуже, чем если бы она приказала отвернуться.       Я заметил, как её пальцы сжимают край кожаной куртки – нервный жест, который она, наверное, сама не замечала. Значит, она тоже чувствовала напряжение. Или ей было холодно. Я не знал. И это тоже раздражало – я привык знать всё, а с ней я не знал ничего.       Её волосы – чёрные, как смола, – отбрасывали короткие тени на её шею. Я смотрел на эту линию, на изгиб, и думал: как же она может быть такой неуловимой, такой непостижимой, такой близкой и одновременно недосягаемой?       Я хотел спросить её о чём-то – не о брате, не о работе, а о чём-то простом. О том, что она чувствует, глядя на ночной город. О том, что она делает, когда никто не видит. О том, боится ли она меня так же, как я боюсь её.       Но я не спросил.       Я не привык задавать такие вопросы. Я мог бы узнать о ней всё, не спрашивая. Но не хотел. Почему? Возможно, потому что уже почти всё утекло из-под моего контроля: компания, коллеги, друзья. Изменит ли мою жизнь факты биографии журналистки? Вряд ли.       – Дыру сейчас просверлишь, – вдруг сказала она. Я мгновенно отвернулся к окну, словно всё же попался на шалости. Я начинал жалеть об этой поездке, о всех этих пустых разговорах и о том, что мы едем к ней домой – а ведь это я сам предложил!       Автомобиль остановился. Прогулка до дома прошла в тишине, которую прерывали лишь гул автомобилей и несвязный шум прохожих. Я ощущал дискомфорт: люди то и дело бросали на меня заинтересованные взгляды. Я принял слишком необдуманное решение.       Мы подошли к дому – это была обычная девятиэтажка, построенная, вероятно, в середине нулевых, и скрытая от всеобщего обозрения современными новостройками. Интересно, как много таких в городе? Много ли старых домов, спрятанных за блеском современности?       В подъезде плохо горел свет – мы почти наощупь поднялись на второй этаж. Пахло старой пылью и чужими ужинами. Где-то наверху лаяла собака. Я чувствовал себя почти как в другом мире – где нет моего офиса, моих роботов, моей власти. Всё это время Кипелова шла впереди, не оборачиваясь. Не один я ощущал дискомфорт. Она на мгновение замерла, прежде чем открыть дверь.       – У меня слегка не убрано, – её голос был неуверенным, словно чистота была чем-то невероятно важным.       Замок щёлкнул.       Квартира встретила меня запахом – незнакомым, чужим. Пахло старой бумагой, сухими травами и чем-то ещё, что я не мог определить. Может быть, ею самой.       Я оглянулся. Тесно. Очень тесно. Прихожая была заставлена обувью – не беспорядочно, а так, будто каждая пара знала своё место. Я заметил старые кроссовки, аккуратно стоящие рядом с кожаными ботинками.       Я прошёл вперёд и остановился в центре комнаты. Это была гостиная – и одновременно кухня, кабинет и спальня. Всё в одном пространстве. На столе – ноутбук, открытый блокнот, чашка с остывшим чаем. Рядом – стопка книг, одна из них была раскрыта на середине, словно она читала и отвлеклась на что-то важное – а может, просто бросила. Книги были везде. На полках, на подоконнике, на полу. Я скользнул по корешкам – классика, современная проза, справочники по журналистике, книги по философии, истории, теологии и психологии. Будто она занимается совершенно беспорядочным чтением, пытаясь разобраться во всём мире.       На стене висели фотографии. Я узнал её брата – Давида. Он стоял на фоне моря, улыбался, но в глазах была та же настороженность, что и у неё. Рядом – старая фотография женщины с мужчиной, которых я не знал. Возможно, родители. Мать была похожа на Есению – те же черты лица, тот же взгляд.       Я заметил старый диван, покрытый клетчатым пледом. Рядом – корзина с пряжей и спицами. Она вязала. Это было так неожиданно, что я почти улыбнулся.       – Надеюсь, ты утолил своё любопытство, – сказала она, стоя в той части, которая называлась «кухней», и пряча руки в карманы джинсов. – Перейдём наконец к делу?       – Разумеется, – ответил я, впервые видя её такой напряжённой.       Я смотрел на неё и понимал: она не боялась Орлова, не боялась акционеров, не боялась меня в офисе. Но здесь, в своём доме, она была уязвима. Странно – я видел её сильной, но здесь она была просто человеком, который боялся чего-то.       – Слушай, – тихо проговорил я, – ты могла ведь отказать.       – Ты сказал так уверенно, что у меня не было выбора, – ответила Есения, – да и мне стоит бороться со страхами.       Я не понял сути её слов.       – Ну, – она странно пожала плечами, – твой офис, камеры, чужая территория, улица… Понимаешь, как человек, который боится наблюдения, ты поступил правильно, желая уединиться. Я же чувствую себя в большей безопасности, когда знаю, что в любой момент кто-то может прийти мне на помощь.       Я потерялся в этом потоке мыслей. Есения пыталась объяснить свой страх так, чтобы я догадался сам, но у неё плохо получалось. Она шумно вздохнула, и я услышал нескрываемое раздражение:       – Я не очень доверяю мужчинам, – выпалила Есения. – Устраивает? Она сказала это так резко, будто сама устала от топтания на месте. В моей голове начал складываться пазл, но чего-то всё же не хватало.       – Мы столько раз оставались вдвоём, – мой голос стал мягче.       – Это другое. Мы всегда под постоянным наблюдением – камеры, люди, роботы… – Есения пыталась придать голосу уверенности, снова бросить мне вызов.       За этим «недоверием» пряталась отвратительная история, о которой я мог лишь догадываться, но сейчас она точно не расскажет. Мне хотелось почти истерически засмеяться от её непоследовательности: Есения создала идеальный фасад сильной и независимой женщины, способной дать отпор любому мужчине, и играла эту роль до последнего, пока не почувствовала себя в ловушке, которую создала сама же. Впрочем, я, возможно, выгляжу как шизик, который следит за ней и подозрительно разглядывает.       – Я не знаю, что случилось с тобой. И ты не обязана мне рассказывать. Но я хочу, чтобы ты знала: я не из тех, кто использует чужую слабость против, – начал я, пытаясь подобрать слова. – Я не один из тех уродов, которые занимаются сталкерством, преследованием и любым видом насилия. Я воспринимаю тебя как коллегу, как хотел бы, чтобы и ты воспринимала меня, – в конце добавил я, словно это тоже имело значение.       Я сказал это официально, по-деловому, что не сочеталось с тем, что я говорил. Я привык к языку отчётов, а не к языку честности. Она, наверное, думала, что я играю. Но я говорил правду. Никогда не думал, что буду кому-то доказывать, что я не враг. Я даже отвык от того, что человек воспринимает меня прежде всего как мужчину, а не как начальника или инженера.       – Звучишь как робот, – ответила Есения, не сдерживая лёгкого смешка. – Ладно, хорошо. Не знаю, почему, но я тебе поверю. Если я попрошу, ты сразу уйдёшь – договорились?       – Хоть сейчас, – ответил я, поднимая ладонь вверх.       – Нет, сейчас сядь на диван и возьми папку у ноутбука.       Я послушался. Внутри осадком сидели её слова – и о недоверии, и о том, что она всё же решилась переступить через себя. Я открыл папку и тут же закрыл: на первой странице было прикреплено моё фото из больницы, когда меня только привезли после пожара.       – Какая мерзость, – бросил я, пытаясь стереть из головы образ сожжённого человеческого мяса, трубок, капельниц и кровавых тряпок. Внутри поднялась тошнота от отвращения.       – Разве я просила открывать? – спросила Есения, наливая воду в стакан. – Ты нетерпелив.       Она подошла, но не близко, поставила стакан на стол и снова отошла. Я смотрел на стакан. Вода была прозрачной, холодной. Я хотел взять его, но не хотел, чтобы она думала, что я нуждаюсь в ней. Я не взял. Она не сказала ни слова. Я снова открыл папку, пролистывая первую страницу. Дальше шли записи, фотографии с места происшествия, допросы.       – Это наработки Давида, – продолжила Есения. – Он всегда дублировал всё в бумажном виде, чтобы можно было уносить домой. Не зря. Я расспросила его: Давид рассказал, что нашёл свидетеля, но тут же его вызвали к начальнику, сообщив, что дело закрывают за недостатком улик. Его аргументы никто не слушал. Я думаю, руководство получило взятку. Давид продолжил копать, а когда об этом узнали, потребовали, чтобы он уволился сам – иначе уйдёт по статье.       В её тоне не было ни сожаления, ни грусти – она будто читала новости по телевидению.       – Я бы на твоём месте продолжила копать под Орлова, – подытожила Есения. – Всё слишком очевидно.       Я не поднимал глаз, вчитываясь в каждое слово. Каждая зацепка, каждая деталь дорисовывали образ Орлова.       – Но каков мотив? – спросил я, потирая лоб. – Мне не верится, что дело только в деньгах.       – Это загадка и для Давида, – честно ответила Есения. – Вы лучшие друзья, ты не забираешь его проценты – полагаю, в прошлом вы были ещё ближе.       Я ничего не ответил. Как Миша слепо доверял ему, так и я все десять лет это делал. Как много я ещё не знаю? Я взглянул на часы. Времени оставалось не так много. Я встал, откладывая папку.       – Мне пора, – я направился в коридор. – Спасибо за гостеприимство. И… доверие?       Есения вышла проводить меня, когда я уже надел обувь. Мне показалось, что мы достигли какой-то странной честности и искренности. Это не так удивительно – у неё на столе папка со всей моей подноготной… но и она как-то странно смотрела на меня.       Мне пора. Через сорок минут у меня начинается поток рабочих встреч.