Искупление машин

      В тот вечер мы так и не разошлись с Кипеловой – просидели до самой ночи за разработкой плана по «оптимизации» человеческого капитала в системе. В офисах уже погас свет, за окном сиял неон, а в кабинете царил полумрак. Мы оба были чертовски вымотаны – глаза вот-вот собирались высохнуть от напряжения и яркого света, да и в полумраке, как выяснилось, мы работаем более продуктивно.       Мы сидели бок о бок за столом – не как начальник и подчинённый, журналист и респондент, а как коллеги. На длинном столе раскинулись папки, бумаги – не знаю, как она всё это с собой носит. Включать Сержа я не намеревался: мне хотелось проверить его лояльность, понять, кому именно он служит. Поэтому пришлось вернуться к рукописному труду.       – У тебя отвратительный почерк, – фыркнула Кипелова, пытаясь прочитать мои записи. – Писать буду я.       Впервые за всё время она обратилась ко мне на «ты». В разговоре она всегда была фамильярна, но это было чем-то новым. Я не стал поправлять – за весь вечер мне надоело выговаривать её длинное имя с отчеством, поэтому этот жест был принят как зелёный свет.       Почерк у меня действительно ужасен. Я мало пишу от руки – только ставлю подписи и даты, да и те давно заменены электронным форматом. Даже короткое слово превращается в неразборчивые дрожащие линии, больше напоминающие кардиограмму.       У Кипеловой почерк другой – отточенный, каллиграфический, что не мешает ей быстро писать. В блокноте она вывела название «Возрождение». Как пафосно. Впрочем, и сам план был грандиозным.       Мы обсуждали его уже шестой час. Голоса охрипли от споров, мысли стали вязкими от усталости и бессонницы. Я чувствовал, как затекла спина и ноги, поэтому встал и принялся расхаживать по кабинету, глухо постукивая тростью. Кипелова напряжённо грызла ручку, не отрывая глаз от бумажного хаоса.       – Давай всё обобщим, – сказала она, откидываясь на спинку стула, и вдруг спросила: – Тут есть что-нибудь сладкое?       Я остановился в некотором удивлении. Конфет в моём кабинете точно не было, как и печенья, и прочей глюкозной дряни. Я оглянулся – первое, что пришло на ум, это кофе. В углу стояла кофемашина.       – Максимум – кофе с сахаром, – ответил я.       Она кивнула. С горем пополам я нашёл пакетик сахара в ящике и принялся за готовку. Она же начала:       – Первым шагом должна стать стабилизация, верно? Людям нужен стартовый капитал для выживания. Пособия должны быть не 20% от зарплаты, а составлять прожиточный минимум региона плюс 30%. Финансирование – не из капитала «Мира», а из Фонда социальной ответственности, созданного из ФОТ, который Орлов так пытался сократить. Что это даст? Люди получат деньги, а Орлов – красивый отчёт и благотворительность.       Я хмыкнул – Кипелова вздрогнула, не заметив, как я оказался за её спиной. Видимо, слишком увлеклась, потому что мой шаг сложно не услышать. Поставив кофе чуть в стороне, чтобы не залить бумаги, я наклонился, нависая над столом и над ней.       – Дима ужасно не любит, когда деньги тратят неэффективно, – тихо проговорил я, ткнув пальцем в этот пункт плана. Она не обернулась, но её плечи напряглись от странной близости.       – Если он не поверит нашим словам об эффективности, то точно поверит после проверки прокуратуры, которую я могу инициировать, – спокойно ответила Кипелова, наконец повернувшись ко мне.       В её лице читались решительность и полная уверенность. Проверки прокуратуры не хотелось бы и мне, поэтому я согласился.       – Дальше идёт диагностика, – продолжила она, отворачиваясь к бумагам. – С помощью алгоритмов, которые отсеивают «неэффективных сотрудников», мы будем искать их скрытые навыки и компетенции. Например, тех, кто умеет не только крутить гайки, но и определять поломку по звуку, тех, кто может организовать работу целого отдела.       Я прикинул, как можно переписать алгоритм. На это уйдёт не так много времени – о ресурсах я и не думал.       – Хорошо, но далее… «симбиоз человека и системы». Не слишком ли… поэтично?       – Это лишь название для презентации. Я всё-таки журналистка, – ответила она, отпивая кофе. – По итогу нашей работы мы должны создать систему, где человек руководит процессом: он пишет рецепты – робот готовит, он проектирует – робот строит.       – На деле выходит, что робот думает, а человек страдает от экзистенциальной тоски, – сказал я, выдержав паузу.       Кипелова посмотрела на меня так, будто я сказал глупость. Она вздохнула:       – Нет. Робот делает тяжёлую, чёрную работу, а человек мыслит как существо разумное – получает шанс быть человеком. Ты ведь этого и хотел.       Я ничего не сказал, взял её ручку и быстро начертил схему: в центре – «Человек» с лучами «творчество», «контроль», «разум»; под ним – робот с лучами «исполнение», «рутина». Между ними – двусторонняя стрелка обмена.       – Вот этот симбиоз. И да, я хотел именно этого. – Я бросил карандаш и сквозь зубы продолжил: – Теоретически всё прекрасно. Практически – нужны новые протоколы взаимодействия, нужно перестраивать всю систему. Я пытался, но это утопия.       – Нет, не пытался! – вспылила она. – Ты сразу пошёл по пути замены человека. Если нужно написать новые протоколы – напишем!       Я не сдержал саркастичного смешка. Легко говорить, когда ты не связан с программированием.       – Ты видишь во мне хладнокровного монстра, который жаждет истребить человечество, – резюмировал я.       – А разве это не так? – вызывающе спросила Кипелова, вскинув брови.       В полумраке я впервые заметил, насколько грациозно её лицо, обрамлённое чёрными волосами. Всё в нём было воздушно и легко: большие зелёные глаза с хлопающими ресницами смотрели проницательно, словно пытаясь найти что-то внутри меня; гордый нос с маленькой горбинкой, который не портил внешность, а подчеркивал её, намекая на горячую кровь; вечно сжатые губы, говорящие о мыслительной работе. Она красива. Какая субъективная оценка! Я попытался выбросить эту мысль, но не смог. Прежде чем перепрошивать Сержа, мне стоит перепрошить самого себя.       – Я бы начал с тебя, – ответил я, не отводя взгляда. В голосе прозвучала не угроза, а признание: именно она ворвалась в мою привычную жизнь, выстроенную годами, и разрушила её.       Она улыбнулась – не насмешливо, а понимающе. Словно услышала не угрозу, а что-то другое. Я вдруг решил, что и без того неприлично долго на неё смотрю. Прочистив горло, я вернулся к работе:       – Нам нужно выбрать наиболее рабочие варианты.       Я машинально потянулся к ручке – как, впрочем, и Кипелова. Мы неловко соприкоснулись пальцами. Я резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Интересно, что я не почувствовал отвращения – только одинаковую температуру тел.       Мне нужно больше спать, а то складывается впечатление, что я попал в глупую мелодраму.       – Да, пожалуй, – Кипелова приняла деловой тон, но голос дрогнул – видимо, она тоже не ожидала этого соприкосновения. – Три пути развития… реальное переобучение на современные профессии, создание рабочих мест в регионах, а затем – передача опыта о тех профессиях, которые больше не нужны. Мы должны сохранить историю о них, как поддержку человеку – чтобы у него не было ощущения, что жизнь прожита впустую.       – Звучит слишком идеально, – ответил я, отходя к окну. – Нашу идею Орлов сочтёт детским лепетом.       – Орлову плевать на людей, – парировала она. – У тебя появляется возможность доказать всем, что ты не монстр из схем и кодов, а человек, который хочет помочь. Стань не марионеткой, а кукловодом. Создай систему, нацеленную на людей, которую Орлов не сможет контролировать. Закрыв глаза, я вдруг вспомнил Мишу. Маленького, наивного. Он жил точно такими же мечтами и образами. Мне стало тошно.       Повисло молчание. Усталость растекалась по телу. Мне хотелось раствориться в ней, чтобы не чувствовать груз ответственности, – но это было невозможно.