Искупление машин

      Первое, что я увидел – белый свет, обжигающий, разъедающий мозг изнутри, но это было ещё не самое худшее. Я был абсолютно уверен, что мёртв, а моя душа отделилась от собственного тела, поскольку не могла в нём существовать. Я не чувствовал ничего – и при этом ощущал всю вселенскую боль, сжатую в одном теле. Свет становился менее раздражающим – пришло осознание: это белый потолок. Я увидел мелкие трещины, швы и мерцание лампы. Вместе с этим осознанием пришла новая волна боли, которая крапивой расползалась по всему телу, заполняя все ткани, каждую клетку. Каждая кость пыталась вырваться из меня. Тошнотворный звон. Жар в груди.       Мне хотелось приподняться, посмотреть, что со мной, но не получалось. В голове, словно в железном ведре, било что-то тяжёлое, не дающее даже дёрнуться. Я напряг мышцы спины, заставляя себя встать: приказ был отдан, результата не последовало.       Через силу я опустил глаза, увидев забинтованную руку – сквозь белые повязки проступала слабая, розоватая жидкость. Я попытался сфокусироваться, чтобы пошевелить пальцами – ничего. Лишь фантомный зуд. Словно я где-то разомкнул электрическую цепь, из-за чего сигнал не доходил.       Я прикрыл тяжёлые веки, пытаясь сосредоточиться на звуковых ощущениях. В ушах вместе со звоном сосуществовал вакуум, словно я был под водой. Но звон становился всё сильнее – я напрягся изо всех сил и услышал мерзкое пищание, монотонное, чужое. Кардиомонитор.       Значит, я жив.       Значит, всё самое худшее ещё впереди.       О, если бы я мог, я бы издал ужасный, нечеловеческий стон. В этом стоне отразилась бы вся моя злость и боль на это слабое, бесполезное тело. Но ни один звук не вырвался из груди. Я не мог.       Будучи почти в полном сознании, хоть и с трещащей головой, я пугался мысли, что совершенно не контролирую себя. Я оказался в тюрьме из разлагающихся человеческих останков, которые зачем-то пытались собрать в живое существо. Я знал заранее, что получилось плохо, что лучше бы они сбросили этот балласт в землю и закопали. Я даже не прошу могилы, почестей и прочего. Я молю о смерти.       Когда я вновь открыл глаза, то увидел над собой ангела. Он был таким же белым, как потолок, но удивительно тёплым. Когда ангел начал снимать с меня бинты, я понял, что это была лишь медсестра. Совсем молоденькая, верно, практикантка. Она старалась не смотреть мне в лицо и делала всё механически, бездумно, словно боялась, что вместе с бинтами оторвёт кусочки моей плоти, что перед ней человек, а не кусок мяса.       Закончив перевязку, она наконец нашла в себе силы посмотреть мне в лицо: её глаза расширились, будто она увидела мертвеца, который не знает, что должен был умереть. Она отошла – я услышал отдалённый звук резиновой обуви. Ушла.       Ох, как бы мне хотелось, чтобы она сказала хоть что-то! Меня стал раздражать собственный голос внутри! Он гнетёт, обволакивает и пугает.       Первое время я думал о банальных вещах: как бы было сейчас хорошо пошевелить пальцем, повернуть голову или даже сесть! Мне теперь казалось это величайшим человеческим удовольствием. Затем в моменты отключения (я не могу назвать это сном) мне стали являться образы.       Вот человек сидит за столом, затем тьма, а за ней – яркий всплеск, заставляющий всё моё тело гореть здесь, наяву. Я пытался вспомнить что-то, что потерял. Но этот всплеск стёр всё, оставив лишь страх и смерть. Эти видения преследовали меня – стоило только закрыть глаза, я видел пламенно-красный свет, обжигающий веки, убивающий мозг. Поэтому я старался как можно дольше пребывать в сознании, но это было тяжело. Даже держать глаза открытыми для меня было непосильным трудом.       Я не знал, какое сейчас время суток, какой день, год – всё слилось в один общий хаос. В этом хаосе мне хотелось собраться воедино, чтобы не чувствовать себя раздробленным хотя бы в душе, но у меня не получалось: часть меня билась в ужасе нового бытия, другая часть ужасно хотела перейти в режим сна, а третья – самая сознательная – хотела вспомнить последний день жизни.       Побеждала всегда вторая.       После очередного отключения я увидел новую картинку. Ко мне наклонился ужасно знакомый человек, но без очков мне было трудно разглядеть черты. Может, я стал видеть призраков прошлого?       – Я рад… – словно из глубины морской доносился голос, я не мог разобрать многих слов, но меня просто радовало, что я слышу что-то из человеческого мира. – Ты сильный, ты… Я так за тебя… Обещаю, мы… Слышишь, Миш…       Позднее, когда он ушёл, после долгих, мучительных размышлений я узнал в нём Диму Орлова. Я не запомнил его лица и не понял сути слов, но я долго их прокручивал, как нечто новое, словно мне в тюрьму спустя десятки лет принесли газету.       Я завидовал возможности говорить, стоять, двигаться – всему человеческому. И ненавидел обращение «Миша». Нет, в нём было что-то чужое, наивное, детское, это не я.       Я здесь, лежу на больничной койке и жду, когда моё тело окончательно распадётся на части.