Beyond the Pride

Коридор пятого этажа, погруженный в глубокую, осязаемую ночную тень, стал для Регулуса точкой невозврата. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь тяжелым, прерывистым дыханием, реальность, которую он так тщательно выстраивал годами, начала рассыпаться в прах. Запах, исходивший от Кроули, был невыносим. Это был не аромат альфы — сильный, природный, подавляющий, — это был удушливый, липкий запах гнилой гордости и низменных амбиций. Кроули, верный пес тех сил, что ждали своего часа в тени, давно точил зубы на «слизеринского принца». Он ждал момента, когда маска Регулуса треснет, когда его безупречная дисциплина даст сбой. И этот момент настал. Тело Регулуса предавало его. Аномально поздняя течка, которую он годами загонял вглубь организма при помощи самых жестких, порой даже опасных зелий, теперь вырвалась на свободу, словно зверь из клетки. Он совершил роковую ошибку — доверился тому, кому не следовало. Подмененное зелье, которое аптекарь продал ему под видом «сильного подавителя», работало как бомба замедленного действия. Оно не блокировало омежью сущность; оно выкрутило её на максимум, превратив Регулуса в маяк, пульсирующий феромонами, которые сводили с ума любого альфу в радиусе мили. Кожа горела. Каждая пора, казалось, источала сладкий, дурманящий запах, который Регулус ненавидел всей душой. Это было унизительно. Это было противно самой сути того, кем он пытался быть. Он шел в библиотеку, шатаясь, вцепившись в стену, пытаясь донести до сознания мысль о том, что нужно найти противоядие, пока не стало слишком поздно. Но коридор, казавшийся коротким днем, ночью превратился в бесконечный, давящий лабиринт. Кроули настиг его в тупике, у витражного окна, через которое просачивался лишь холодный, бледный лунный свет. — Куда же ты,Блэк? — голос Кроули прозвучал как скрежет металла по стеклу. Он даже не достал палочку. Ему это было не нужно. Он знал, что сейчас Регулус — лишь тень того хладнокровного слизеринца, которого все знали. — Ты ведь такой послушный, такой правильный. А от тебя сейчас пахнет так… отчаянно. Регулус попытался оттолкнуть его, но руки были ватными. Его тело, охваченное жаром, отозвалось на чужой феромон приступом тошнотворной слабости. Он впечатался спиной в холодный камень стены, и это ощущение ледяного камня на мгновение вернуло ему остроту чувств. — Отойди, — прошипел он, пытаясь вложить в голос хоть каплю своего обычного ледяного величия. Но это прозвучало жалко, надтреснуто. Кроули шагнул ближе, нарушая все границы. Он навис над Регулусом, перекрывая собой выход. Его глаза, в которых светилось торжество хищника, встретились с серыми, подернутыми пеленой боли глазами Блэка. — Что, твоя семья не научила тебя, как защищаться? Ах да, они ведь учат только тому, как быть идеальным наследником, — Кроули протянул руку и провел пальцами по линии челюсти Регулуса. Тот дернулся, словно от ожога. — Они бросили тебя в этот мир, даже не предупредив, что ты — лишь омега, предназначенная для… ну, ты знаешь. В этот момент, в этой тесной нише, до Регулуса дошло осознание, которое обожгло его сильнее, чем жар в венах. Все его старания, всё его показное послушание матери, все те ночи, проведенные за изучением темной магии, чтобы доказать свою полезность «великой цели» — всё это ничего не стоило. Для таких, как Кроули, он никогда не был союзником, наследником или будущим Лордом. Он всегда был только телом, вещью, которая вот-вот должна была стать трофеем. — Ты — просто Блэк, — продолжал издеваться Кроули, подавляя волю Регулуса своим тяжелым присутствием. — Красивая, бесполезная игрушка, которая сломалась в самый неподходящий момент. Подумай, что будет, если завтра все в школе узнают, как «идеальный» Регулус Блэк провел эту ночь? Твоя мать выжжет твой портрет с гобелена еще до рассвета. Регулус чувствовал, как внутри него кричит немой протест. Он не был игрушкой. Он был магом, он был Блэком, он был человеком, у которого есть своя воля. Но его омежья природа, взвинченная ядовитым зельем, боролась с разумом. Кроули давил, его запах, смешанный с запахом разложения, заполнял каждое легкое, заставляя голову кружиться. Регулус закрыл глаза, пытаясь представить себе что-то холодное. Что-то, что помогло бы ему сдержать дрожь в коленях. Образы сменяли друг друга: пустой особняк на Гриммо, ледяная вода Черного озера, звезды над астрономической башней… и лицо Джеймса. Теплое, яркое, с этими дурацкими золотыми искрами. Эта мысль вызвала в нем новую волну боли. Если бы Поттер сейчас был здесь… нет, если бы Поттер был здесь, он бы никогда не позволил этому случиться. Но Поттера здесь не было. — Пожалуйста… — сорвалось с губ Регулуса, и он тут же проклял себя за это слово. Кроули расхохотался. Это был смех человека, который знает, что его жертва сломлена. Он прижал Регулуса к стене всем весом, его рука грубо легла на шею Блэка, сжимая её, не до боли, но достаточно крепко, чтобы лишить возможности бежать. — «Пожалуйста»? Блэки не умоляют, Реджи. Блэки правят. Но ты? Ты просто слабая омега, которая попалась в капкан. Регулус почувствовал, как по щеке скатилась одинокая, обжигающе горячая слеза. Это была не слеза страха, нет. Это была слеза окончательного осознания. Мир, в котором он жил, мир, который он пытался защитить и к которому отчаянно стремился принадлежать, — этот мир был гнилым. Он был построен на лжи, на силе и на унижении тех, кто не мог дать отпор. Его семья, их идеалы, их бесконечное «величие» — всё это превратилось в иллюзию, рухнувшую в тусклом свете коридора пятого этажа. Он не просто умирал внутри; он перерождался. В этот момент, под тяжелой рукой Кроули, Регулус Блэк понял, что больше никогда не сможет вернуться назад. К той версии себя, которая послушно следовала правилам, к той версии, которая верила в справедливость своей крови. Если это — цена «чистоты», если это то, ради чего он должен был жертвовать своей свободой, то к черту такую цену. Он почувствовал, как где-то глубоко, под пластами омежьего инстинкта и наркотического одурманивания, пробуждается что-то другое. Холодное, темное и острое, как разбитое стекло. Его магия, привыкшая быть тихой и послушной, вдруг отозвалась на его ярость. Она пульсировала в венах, требуя выхода. Он не был игрушкой. И он не собирался становиться трофеем. — Ты пожалеешь, — прошептал Регулус, и в его голосе, несмотря на слабость, вдруг прорезалась сталь.Кроули действовал с абсолютной уверенностью человека, который знает свою безнаказанность и чужую слабость. Тяжелый, приторный запах его феромонов мгновенно заполнил нишу, вытесняя весь оставшийся воздух и лишая возможности дышать. Подмененное зелье окончательно довершило разгром: омежья сущность Регулуса, взвинченная ядом, полностью парализовала его волю. Тело, охваченное лихорадочным, тошнотворным жаром, отказывалось подчиняться приказам разума. Магия, обычно чуткая и острая, замерла внутри, заблокированная шоком и грубым, подавляющим присутствием альфы. Когда Кроули с силой прижал его к каменной стене, Регулус закрыл глаза. В эту первую секунду он еще отчаянно, до боли в груди, ждал чуда. Он ждал, что из-за поворота вот-вот покажется полоса света от чьей-то палочки, что раздадутся быстрые шаги, что кто-то — кто угодно — нарушит этот кошмар. Мысль о Джеймсе, о его ярком, наглом и спасительном свете вспыхнула в сознании последней, безумной искрой. Приди. Пожалуйста, просто приди. Но никто не пришел. Тьма осталась глухой, плотной и абсолютно равнодушной. Реальность превратилась в сплошную полосу боли, унижения и холода камня, врезающегося в лопатки. Кроули не сдерживал себя. Его руки были грубыми, а движения — методичными, безжалостными, пропитанными желанием уничтожить чужую гордость. Для него это было не просто насилие, это был акт окончательного низвержения «слизеринского принца». Регулус чувствовал, как с каждым мгновением из него буквально вытравливают остатки человеческого достоинства, превращая в бесправное, сломанное существо. Он до крови прокусил губу, сжимая челюсти так, что зубы скрипели, готовый задохнуться, но не издать ни единого звука, который этот ублюдок мог бы счесть своей победой. В какой-то момент сознание Регулуса просто не выдержало. Оно отделилось от тела, уходя в глубокую, стерильную пустоту, где не было чувств. Он больше не ощущал жара в венах, не слышал шороха мантий и тяжелого, торжествующего дыхания над самым ухом. Он смотрел на витражное окно высоко над головой, где бледный лунный свет окрашивал кружащиеся пылинки в мертвенно-серый цвет. Мир вокруг стал плоским, далеким и чужим, словно всё это происходило не с ним, а с кем-то другим. Когда всё закончилось, Кроули отстранился. В его движениях не было спешки или страха быть пойманным — лишь ледяное, брезгливое удовлетворение. Он поправил одежду, бросил на лежащего на полу Регулуса последний, уничтожающий взгляд и бесшумно растворился в темноте коридора. Барьеры, если они и были, спали, но это уже не имело никакого значения. Регулус остался лежать на ледяных плитах пола. Минуты складывались в бесконечные, тяжелые часы. Вокруг царила абсолютная, звенящая тишина ночного Хогвартса. Ни звука, ни шороха, ни далекого отзвука шагов. Замок спал. Огромный, древний мир продолжал существовать, даже не заметив, как в одном из его темных углов была окончательно растоптана и уничтожена человеческая жизнь. Регулус лежал неподвижно, уставившись в пустоту потолка. Омежьи феромоны, смешанные с чужим, грязным запахом, медленно остывали на его коже, оставляя после себя лишь ощущение липкой, невымываемой грязи, которая въелась глубже, чем под кожу — прямо в душу.Внезапно тишину нарушили быстрые шаги. Знакомый ритм. Сердце Регулуса забилось чаще, но не от радости, а от жгучего, парализующего стыда. Он попытался прижаться к стене сильнее, стать невидимым, раствориться в тенях, чтобы никто — особенно он — не увидел, во что превратилась их «чистокровная гордость». — Реджи? — голос Сириуса прозвучал в тупике как раскат грома. Сириус выскочил из-за угла, затормозив так резко, что его ботинки со скрежетом проехались по камню. В его руках была тарелка с пирожными, украденными для Римуса, — совершенно неуместная, почти издевательская деталь в этой сцене. Он замер. Его взгляд, обычно дерзкий и насмешливый, медленно скользил по фигуре брата: разорванная мантия, неестественно согнутые ноги, безжизненно рассыпанные по полу пряди волос. И пустота. Страшная, абсолютная пустота в глазах Регулуса, в которых больше не было ни капли прежнего высокомерия. Тарелка выпала из рук. Керамика разлетелась на тысячи осколков, но этот звук показался Сириусу бесконечно далеким. — Реджи… — голос сорвался на хрип, полный боли, от которой у самого Сириуса перехватило дыхание. А потом был запах. Он ударил Сириуса по лицу, как пощечина. Резкий, горький, тошнотворный аромат чужого альфы, въевшийся в кожу, в ткань, в саму атмосферу этого места. Смешанный с естественным, едва уловимым запахом Регулуса, он стал для Сириуса клеймом. Его зрение помутилось, к горлу подкатил ком. Весь огромный мир сузился до размеров маленькой, разбитой фигуры брата. Он упал на колени, не чувствуя, как острые осколки керамики вонзаются в кожу, как кровь пачкает его брюки. Сириус протянул дрожащую руку, но, едва коснувшись плеча Регулуса, отдернул её, словно обжегся. Регулус вздрогнул. Его тело, лишенное воли, среагировало на прикосновение как на угрозу. Он свернулся в калачик, пряча лицо, вжимаясь в стену, словно пытаясь защитить себя от всего мира, который в эту ночь перестал быть для него безопасным. — Уйди… — шепнул он. Голос был сухим, как треск ломающихся веток. Внутри Сириуса что-то сгорело. В этот миг все старые обиды, все бесконечные споры, все их крики в особняке на Гриммо и все размолвки, разделявшие их годами, — всё превратилось в прах. Осталась лишь бесконечная, грызущая вина, которая, казалось, выедала его изнутри. — Я здесь, — Сириус сорвал с себя мантию. Его руки, обычно такие резкие и порывистые, сейчас дрожали от нежности и ужаса, когда он бережно, слой за слоем, укутывал тело брата, скрывая его от этого проклятого коридора. — Я здесь, Реджи, я тебя держу. Слышишь? Я тебя держу. Он поднял его на руки. Регулус был невероятно легким, словно его кости превратились в птичьи, а душа окончательно испарилась. Сириус не смотрел по сторонам, не думал о последствиях, о нарушении комендантского часа, о том, что увидит директор или преподаватели. Он шел как безумный, сжимая в руках свое единственное сокровище — брата, которого он так долго игнорировал, считая врагом, и который сейчас был единственным, что имело для него значение. Больничное крыло встретило их стерильной тишиной. Мадам Помфри, увидев их, не проронила ни слова. Она знала, когда нужно отбросить вопросы и начать действовать. Но стоило ей взглянуть на Сириуса, как она невольно отступила. В его глазах была такая первобытная, темная ярость, что казалось, он готов испепелить всё на своем пути. — Он больше никогда не будет дышать свободно, — прохрипел Сириус, не отрывая взгляда от неподвижного, бледного лица Регулуса, пока Помфри суетилась вокруг, накладывая диагностические чары. — Тот, кто это сделал… я лично позабочусь об этом. Регулус провалился в глубокое, вязкое небытие. Но даже в этом наркотическом бреду, даже в бездне, куда его утягивало истощение, его пальцы продолжали судорожно сжимать край простыни. Он цеплялся за ткань, словно за единственный оставшийся край реальности, которая стремительно выскальзывала из его рук, оставляя его один на один с тем, что произошло в ночной тени пятого этажа. Сириус стоял у кровати, как статуя, и в его взгляде, устремленном на брата, медленно вызревало то, что навсегда изменит всех Мародеров. Он больше не был тем мальчишкой, который искал веселья. Он стал мечом, который теперь искал, чью кровь пролить, чтобы хоть немного искупить тот ад, через который прошел его брат.