Beyond the Pride

Когда Регулус открыл глаза, свет казался ему невыносимым, даже несмотря на плотные шторы, которыми мадам Помфри заботливо заслонила окна Больничного крыла. Каждый луч, пробивающийся сквозь щели, колол глаза, как осколки льда. Он чувствовал внутри себя тяжесть — холодное, липкое спокойствие, результат зелья, которое дала ему колдомедик. Оно не приносило мира, оно лишь притупляло края боли, делая её тупой и тягучей. Он лежал, глядя в белый, безупречно чистый потолок, и это совершенство казалось ему оскорблением. — Ты должна была дать мне что-то, чтобы я забыл, — тихо сказал Регулус. Его голос был сухим, почти лишенным модуляции. — Чтобы я просто не помнил этого никогда. Мадам Помфри, стоявшая у столика с колбами, замерла. Она подошла к нему, её лицо, обычно строгое, сейчас казалось изможденным. Она поправила одеяло на его плечах, её руки были на удивление бережными. — Я дала тебе то, что поможет Вам выжить, Регулус, — ответила она, и в её голосе, жестком, но пронизанном глухой тревогой, слышалась забота. — Вы хочете уйти в небытие, но я не позволю Вам раствориться в нем. Кроули не уйдет от наказания. Директор Дамблдор уже вызвал Министерство. Правосудие свершится. Регулус лишь усмехнулся, закрывая глаза. Правосудие. Словно оно могло стереть память его кожи, его сознания. Когда мадам Помфри ушла, оставив его в полумраке, он почувствовал, что в палате стало теснее. Сириус сидел рядом. Он не двигался уже, наверное, вечность. Его лицо было бледным, в глазах застыло выражение, которое Регулус не мог до конца прочесть — смесь бесконечной ярости и такого же бесконечного ужаса. — Почему, Рег? — наконец решился он заговорить. Голос Сириуса звучал хрипло, как у человека, долго кричавшего в бурю. — Почему ты молчал? Почему ты скрывал, что ты омега? Регулус медленно повернул голову. Движение отозвалось болью в каждой мышце, но он не поморщился. Его взгляд был пуст, как замерзшее озеро. — Ты серьезно спрашиваешь меня об этом? — Регулус тихо рассмеялся, и этот звук был полон горечи. — Ты, который всегда кричал о свободе, как о какой-то религии? Ты же прекрасно знаешь, что бы сделала мать. Ты был разочарованием, Сириус, ты был её ошибкой. А я … я должен был быть идеальным инструментом. Если бы они узнали раньше, меня бы сломали ещё в детстве. Или продали бы в брак, чтобы заключить очередной политический союз с кем-то вроде Кроули. Я пытался не дать им уничтожить себя. Я строил барьеры, я учился прятать сущность за ледяной маской. Но они всё равно это сделали. Они уничтожили меня в тот момент, когда я решил, что достаточно силен, чтобы выжить в их игре. Сириус стиснул кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладони. — Я бы защитил тебя, — сдавленно прорычал он. — Я бы увел тебя с этого проклятого дома, если бы знал! — Ты убежал один, — отрезал Регулус, и в его голосе прорезалась сталь. — Ты выбрал свою свободу, оставив меня на растерзание. И не говори, что ты бы меня защитил. Ты даже не замечал, что я живу в аду прямо под твоим носом. Ты был слишком занят своей ненавистью к семье, чтобы увидеть, что я уже давно мертв изнутри. Это обвинение, тихое и беспощадное, ударило Сириуса сильнее, чем если бы Регулус ударил его палочкой в полную силу. Сириус вздрогнул, словно от физического удара, и опустил голову, не в силах встретиться со взглядом брата.Тишину, в которой звенела невысказанная боль, разорвал грохот дверей. Они не открылись — они словно взорвались, ударившись о стены с такой силой, что в палате задребезжали склянки. Джеймс Поттер влетел в комнату. Он выглядел так, будто сам только что вышел из битвы: волосы всклокочены, мантия разорвана, лицо искажено гримасой, которую сложно было назвать человеческой. В его глазах метали молнии — безумный, яростный блеск того, кто готов сжечь весь мир дотла ради одного ответа. Сириус мгновенно вскочил, загораживая брата своим телом, инстинктивно выставляя палочку. — Убирайся, Поттер! — рявкнул он, и в его голосе прозвучало предупреждение, которое не стоило игнорировать. — Ты не будешь указывать мне, Сириус! — Джеймс почти рычал. Он не смотрел на друга, его взгляд, полный отчаяния и боли, был прикован к Регулусу. — Реджи… я должен был быть рядом! Я чувствовал, что что-то не так, я чувствовал этот запах в коридорах… я должен был прийти раньше! — Ты тоже виноват! — крикнул Сириус, шагая вперед, чтобы преградить Джеймсу путь. — Ты преследовал его! Ты давил на него своей аурой, ты постоянно искал с ним встреч, ты сорвал его маску и выставил на всеобщее обозрение! Твоя навязчивость — это то, что сделало его уязвимым! Регулус смотрел на них, чувствуя, как внутри нарастает истерика. Эти двое, лучшие друзья, «свет» и «герои» этой школы, стояли над ним и делили право на «спасение». Они даже не видели его — они видели свой провал, свою гордость, свою вину. — Вы оба… — голос Регулуса сорвался на крик, переходящий в хрип. Он сел на кровати, сжимая простыни побелевшими пальцами. — Прекратите! Уходите! Вы здесь не для того, чтобы помочь мне. Вы здесь, чтобы потешить свое эго. Один — чтобы искупить свою вину перед братом, другой — чтобы поиграть в спасителя, который не успел к финалу. Вы не спасаете меня, вы разрушаете меня своим присутствием! Уходите! В палате повисла мертвая тишина. Джеймс остановился, его дыхание было тяжелым и прерывистым. В его глазах, где только что бушевала ярость, отразилось полное опустошение. Он увидел Регулуса — не того высокомерного принца, а изломанную тень — и осознал, что его слова, его «забота» были лишь еще одним способом давления. Сириус медленно опустил палочку. Его плечи поникли. Они ушли. Сначала Джеймс, сгорбившийся под тяжестью собственной боли, затем Сириус, бросивший на брата последний, полный невыразимого отчаяния взгляд. Когда дверь закрылась, Регулус остался в тишине. Он закрыл глаза и, наконец, позволил себе осознать правду: он больше никогда не сможет доверять никому. Он был сломлен, и в этом мире больше не было места для света, который так настойчиво, так эгоистично пытался осветить его руины. Только тьма, которая теперь стала его единственным убежищем, была честной. Прошел час после того, как Джеймса и Сириуса, громыхавших отголосками своего гнева, буквально вышвырнули из палаты. Регулус был напряжен до предела. Он ждал возвращения медсестры, ждал их снова — этих «спасителей», чей свет обжигал его израненную кожу сильнее, чем любая тьма. Поэтому, когда дверь скрипнула, он даже не повернул головы, сжав зубы в ожидании очередной порции навязчивой заботы.— Здесь нет никого, кроме меня. Голос был тихим, мягким и лишенным той властности, которая так раздражала Регулуса в Джеймсе или Сириусе. Он медленно повернул голову. У кровати стоял Римус Люпин. Он выглядел почти невидимым в сумерках палаты, сгорбившийся, с тихой, едва заметной улыбкой на губах. В руках он держал небольшой сверток, от которого исходил едва уловимый, домашний аромат — запах выпечки, пропитанной сливочным маслом и корицей.Регулус ожидал почувствовать раздражение, привычную стену защиты, но, когда Римус подошел ближе, он с удивлением отметил, что внутри не вспыхнуло пламя протеста. Напротив, он почувствовал странное, успокаивающее тепло. Римус не давил. Он не требовал объяснений, не пытался «починить» Регулуса своим присутствием или силой. В этом тихом омеге чувствовалась та же глубокая, подавленная природа, которую Регулус так отчаянно пытался скрыть под маской слизеринского высокомерия.Римус молча поставил сверток на прикроватную тумбочку и присел на край стула. Он не пытался занять всё пространство, оставаясь на почтительном расстоянии. — Я не буду спрашивать, как ты себя чувствуешь, — негромко сказал Римус, глядя в сторону окна, где уже сгущались синие сумерки. — Это глупый вопрос. Просто… я знаю, что это такое. Знаю, каково это — когда мир вокруг кажется чужим, опасным и слишком громким для того, кто привык молчать. Регулус сглотнул, чувствуя, как ком в горле становится меньше, почти исчезая. Он хотел съязвить, хотел выставить Римуса за дверь, но вместо этого лишь слабо кивнул. — Почему ты пришел? — голос его всё еще был хриплым, как будто он не разговаривал годами. — Потому что знаю, каково это — быть омегой в месте, где каждый второй альфа считает, что имеет на тебя права по праву рождения или статуса, — Римус горько усмехнулся. — И потому что я видел, как тебя довели эти двое. Сириус и Джеймс… они сейчас как два разъяренных зверя. Им нужно просто выпустить пар. Они не понимают, что тебе сейчас нужно совсем другое. Им нужно быть «героями», а тебе нужно просто не чувствовать себя вещью.Регулус перевел взгляд на сверток, а затем на спокойное, задумчивое лицо Римуса. Впервые за долгое время он почувствовал, что может дышать полной грудью, не боясь, что вдох причинит боль.— Ты другой, — констатировал Регулус, внимательно изучая гостя. — Ты… тихий. И ты не пытаешься меня «спасти» от самого себя.— Это выживание, — ответил Римус, и в его голосе проскользнула нотка бесконечной усталости. — А еще… это любовь. Любовь к человеку, который даже не подозревает, что он для меня значит. Регулус нахмурился, вглядываясь в профиль Римуса. Тот смотрел на дверь палаты, и в его глазах, обычно приглушенных, сейчас светилось нечто такое — безгранично бережное, почти жертвенное, — что Регулуса словно осенило. — Ты про Сириуса? — тихо спросил он.Римус вздрогнул, и на мгновение его всегда выверенная маска спокойствия треснула. Он отвел взгляд, его пальцы нервно сжали край мантии. — Это настолько очевидно? — спросил он так тихо, что Регулус едва расслышал вопрос через шум собственного сердца. — Только для того, кто сам привык прятать свои чувства, чтобы выжить, — ответил Регулус. — Ты смотришь на него так, будто он — единственная звезда на твоем небосводе, которая удерживает тебя от падения в бездну. А он… он просто идиот, который не видит ничего дальше собственного гнева, гордости и своих дурацких гриффиндорских идеалов.Римус грустно улыбнулся, глядя на свои руки. — Он Блэк, Регулус. У них в крови — не замечать того, что находится прямо у них под носом, пока всё не начнет рушиться. Но я не виню его. В некотором смысле, я его понимаю.Регулус смотрел на Римуса и чувствовал странную смесь симпатии и острой печали. Это был омега, влюбленный в безрассудного альфу, который прямо сейчас, где-то в коридорах, готов был разнести половину Хогвартса ради чести своего брата, не осознавая, что причиняет боль тому, кто искренне его поддерживает. — Если он когда-нибудь это поймет, — тихо сказал Регулус, глядя куда-то в пустоту, — он будет последним идиотом, если упустит тебя. Римус тихо рассмеялся, и этот звук, мягкий и настоящий, впервые за день заставил Регулуса расслабиться в постели. Впервые он не был «сломленным омегой» или «младшим Блэком». Он был просто человеком, с которым другой человек поделился своей самой сокровенной тайной. Эта тишина понимания длилась недолго. Внезапно дверь больничного крыла открылась с тихим, едва уловимым скрипом. На пороге стоял Альбус Дамблдор. Его присутствие всегда казалось инородным в тесных стенах медицинского кабинета — слишком яркие мантии, слишком глубокий, проницательный взгляд полумесяцев очков, который, казалось, видел не просто раненого ученика, а саму структуру его души.Римус мгновенно вскочил. Его лицо стало непроницаемым, как всегда, когда он пытался скрыть свою истинную суть от посторонних глаз. — Мистер Люпин, — мягко произнес Дамблдор. В его голосе не было ни капли осуждения, лишь бесконечная, мудрая усталость. — Я ценю твое желание поддержать товарища. Но не мог бы ты оставить нас с Регулусом наедине? Нам предстоит непростой разговор.Римус бросил на Регулуса быстрый, полный сочувствия взгляд, кивнул и, бесшумно ступая, удалился, словно призрак.Дамблдор подошел к кровати и присел на стул, который ранее занимал Сириус. Он не стал сразу переходить к делу. Он просто смотрел на руки Регулуса, лежащие поверх одеяла — руки, которые всё ещё мелко дрожали, выдавая остатки пережитого ужаса.— Свершившееся зло нельзя исправить щелчком пальцев, Регулус, — начал директор, и его голос звучал как шёпот старой библиотеки, хранящей тайны столетий. — Но я хочу, чтобы ты знал: Кроули был исключен из школы сегодня утром. Его ждет дознание в Министерстве, и, поверь мне, он ответит за содеянное по всей строгости закона. Регулус молчал, уставившись в стену. Ему было плевать на Кроули. Наказание обидчика не вернет ему то, что он потерял в том коридоре — ту хрупкую, обманчивую уверенность, что он может контролировать свою жизнь и свою природу. — Я знаю о твоей тайне, — продолжал Дамблдор, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на искреннюю печаль. — О том, что ты омега. Мадам Помфри была обязана сообщить мне об инциденте такого масштаба. Регулус вздрогнул. Это был конец. Изгнание, позор, клеймо «неисправного» наследника Блэков — всё это пронеслось у него в голове, как лента кинофильма. — Что теперь? — голос Регулуса был лишен эмоций, плоский, как поверхность холодного металла. — Вы отправите меня домой? В Министерство? Поставите на мне клеймо? Дамблдор мягко улыбнулся, но эта улыбка не дошла до его глаз, оставаясь лишь в морщинках у уголков.— Моя задача, Регулус, — защищать каждого ученика этого замка. Не важно, какой статус крови течет в их жилах или какова их биологическая природа. Ты останешься здесь. Твоя тайна останется тайной до тех пор, пока ты сам не решишь открыть её миру. Но… — он сделал паузу, становясь предельно серьезным, — ты больше не можешь позволить себе одиночество. То, что произошло, стало возможным не только из-за жестокости Кроули, но и из-за того, что ты слишком долго пытался играть роль, которая была тебе чужда. Одиночество — это крепость, в которой мы часто становимся пленниками.Регулус горько усмехнулся, глядя на свои бледные пальцы. — А вы предлагаете мне что? Найти «защитника»? Сириуса? Или, может, Поттера? Вы правда думаете, что они способны меня понять? Дамблдор внимательно посмотрел на него поверх очков.— Я предлагаю тебе перестать бежать от самого себя. Твой брат и мистер Поттер совершили много ошибок, Регулус. Они молоды, горячи и порой слепы в своем рвении. Но они искренне стремятся исправить их. Иногда даже самые гордые альфы должны научиться слушать, а не только действовать напролом.Директор поднялся, его мантия плавно колыхнулась, как крылья огромной, мудрой птицы. — Отдыхай, Регулус. Завтра к тебе придет мистер Поттер. Я разрешил ему навестить тебя, но при условии… — Дамблдор помедлил, — что он научится слышать то, что ты на самом деле хочешь ему сказать, а не то, что он сам хочет услышать. Он развернулся и пошел к выходу. В дверях он на мгновение остановился и, не оборачиваясь, добавил: — В этом мире, Регулус, самые страшные раны заживают не зельями, а доверием. А доверие — это риск, на который способны только самые смелые. Подумай об этом. Когда шаги Дамблдора стихли, Регулус остался один в наступившей темноте. В палате снова пахло травами, но теперь к этому добавился слабый, ускользающий аромат печенья, которое оставил Римус. Он закрыл глаза и впервые за много лет позволил себе не строить планов. Он просто лежал, пытаясь осознать, что мир не рухнул окончательно. В его душе оставались глубокие, кровоточащие осколки, но, быть может, Дамблдор был прав — может, доверие было единственным клеем, способным соединить их заново?