Одноклассница в очках

      Эту историю я услышал из уст своей бывшей одноклассницы восемь лет назад. С тех пор каждый год примерно в одно и то же время меня мучают кошмары. Четырнадцатого числа они становятся особенно невыносимыми и навязчивыми…              Ту девушку звали Лили. Она всю школу была очень тихой и неприметной. Носила очки с очень толстыми линзами и сидела за первой партой. Но и у Лили были подруги — я часто наблюдал, как они, своей небольшой группкой, уходили со звонком бесцельно прогуливаться по этажам нашей небольшой школы.         Лили не была обычной. По крайней мере, я всегда ощущал в ней что-то новое, чего не было у других девушек. Она предпочитала слушать других, чем говорить самой, но, если ей было некого слушать, она первая подходила завести диалог даже к тем, кто её не возлюбил. Лили нуждалась в непрекращающемся общении.        Она также нуждалась в своих очках. Пацаны, что ходили с ней в один детский сад, говорили, что в дошкольном возрасте она не носила их до определенного момента. А потом пришла с огромными круглыми очками и больше не расставалась с ними. Это… наверное, интересная информация.        Я с Лили не особо общался. Наши друзья между собой не ладили, поэтому и поводов для разговоров не было. Единственное, в седьмом классе мы сидели за одной партой целый триместр — за моё необразцовое поведение расплата меня ждала в виде места напротив учителя. Лили на первую парту не жаловалась никогда. Иногда эта ненавистная парта меня спасала — точнее, спасала Лили. Она, незаметно от учителя, поворачивала тетрадь, чтобы мне, стоящему у доски, было откуда списать правильные ответы.        Лили была умна. Кажется, она знала всё на свете. И я имею в виду не только учебную программу. Лили могла рассказать всё, что ты захочешь. Хочешь услышать прогноз погоды — пожалуйста, ей даже не надо заглядывать в телефон, — хочешь узнать, что делают твои друзья вне поля твоего зрения — у Лили всё было на ладони.        По-настоящему близок с Лили я стал в девятом классе. В тот учебный год умерла моя бабуля, которая воспитывала меня вместе с мамой. Это было нелегкое для меня время. Я никому не говорил об этом, но Лили всё знала. Это было видно по её сочувствующему шоколадному взгляду.        Присутствие Лили облегчало мою боль. Кажется, будто вокруг неё был купол, сквозь который навязчивые негативные мысли не пробивались. Но, так как я уже не сидел с Лили, быть рядом у меня получалось не часто.       Я старался исправить это — подсаживался к ней на перемене, вставал в одну пару на физкультуре, провожал до дома. Лили по этому поводу ничего не говорила — разрешала бегать за ней. Но, как мне тогда казалось, умудрялась мстить. Лили могла задеть меня плечом, ударить волейбольным мячом в спину, дать пощечину. И всё «случайно». И всё, когда мне становилось особенно тяжело, будто на плечах лежал камень.        Иногда мы с Лили ругались по этому поводу. Она не старалась объяснить своё поведение, что подливало масло. Я приходил домой, кидал портфель в стену и долго сидел, пялясь на свои протертые носки. Я скучал по Лили в дни разлуки. Долго со своей обидой я не сидел — бежал к дому Лили с конфетами, надеясь, что заслужу прощения. Она выходила сразу, как я звонил в домофон. Конечно, она знала, что я приду.        Родители Лили не скрывали своей ненависти ко мне. Я видел лицо её мамы из окна — она сверлила меня взглядом, что, казалось, к комару относятся с большим уважением.        Мы с Лили часто сидели на новой площадке возле её дома. «Новой» она называлась лет десять, поэтому там было не супер красиво. Зато людей там не было толком. Поэтому я усаживал Лили наперевязанные потертой веревкой качели, а сам вставал рядом. Лили любила качаться на качелях.        К концу девятого класса я понял, что взгляд не могу отвезти от её чернючих гладеньких волос, всезнающих глаз и миленьких бледных щечек. К тому моменту я не мог представить день без моей маленькой подруги. Поэтому я решил признаться Лили.        Я подготовился основательно: прокрутил придуманную речь в голове раз сорок, погладил футболку и надушился своим лучшим одеколоном. Хотел купить цветы, но в школу пронести не удалось бы. А признаться я хотел обязательно сегодня в школе. Лили оставалась дежурной после уроков, а я, как обычно, задерживался вместе с ней.         Вечер был идеальный: из окна стелился розовый свет, падая на парты, доску и наши лица. Мы остались вдвоём, но у меня не получалось взять себя в руки. Я слушал мерное тикание часов и не мог оторвать взгляд от Лили.       Она стояла у доски, спиной ко мне. Мокрая тряпка в её руке оставляла влажные следы на зелёной поверхности. Я подошел к Лили ближе, встал рядом возле доски. Лили не реагировала, и её спокойствие придавало мне уверенности. Я набрал побольше воздуха в легкие и резко обернулся к ней. Слова готовы были сорваться с губ: те самые, которые я прокручивал в голове.        Но когда я повернулся, из моей груди чуть не зазвучал истошный крик. На мгновение нежный закат исчез — он перекрасился в серый, потом в лиловый, но в конце стал тягучей нескончаемой чернотой, которая не была ночью. Она была живой. Она сочилась из углов класса, из-под парт, из щелей между досками пола, заливая пространство густой, вязкой тьмой, которая дышала. Которая смотрела.        Я хотел отшатнуться, но ноги приросли к полу. Я хотел закричать, но голос застрял где-то в горле. Я смотрел на Лили — и понимал, что она не та девочка, которую я знал. Она стояла передо мной, всё так же держа в руках мокрую тряпку, всё так же в своей школьной форме, всё так же с этими огромными круглыми очками на носу. Но что-то было не так.        Её лицо оставалось прежним — бледные щёки, тонкие губы, черные гладенькие волосы. Но оно перестало быть живым. Оно стало маской. А за маской, под ней, в ней, сквозь неё проступало что-то другое. Что-то древнее, что-то голодное, что-то, что смотрело на меня из-за стёкол её очков глазами, которых я никогда раньше не видел. Потому что этих глаз не могло быть у человека.       Стоило мне моргнуть, всё вернулось на круги своя: и закат, и нормальная Лили – она снова была человечной и смотрела на меня, всезнающими глазами и медленно растянула губы в улыбке. Только я стоял неподвижно, не понимая, что мне привиделось. Лили нахмурилась и положила тряпку на учительский стол.        — Я знаю, что ты хочешь сказать, — сказала мне Лили сухим и тихим голосом. — И, поверь, ты не хочешь мне этого сказать.        Она говорила, а я слушал, и с каждым её словом закат за окном становился всё бледнее, всё холоднее. Розовый утекал из класса, оставляя после себя серую, липкую полутьму. Лили держала свои очки в руках, и без них она казалась мне не просто другой — она казалась мне прозрачной, будто через неё уже можно было видеть стену позади.       Лили родилась четырнадцатого августа в полной и здоровой семье. Однако первым, что увидела Лили в этом мире была не мама и не папа. Она увидела ту, что стояла у её кроватки. Высокую, чёрную, глазами, смотрящими в разные стороны, но всё равно внутрь тебя. Она улыбалась младенцу, и в этой улыбке было столько пустоты, что только рожденная Лили не могла перестать плакать несколько дней, пока не пришла бабушка.        Лили подняла очки перед собой — тонкая металлическая оправа, толстые линзы, отражающие теперь уже не закат, а тусклый свет лампы под потолком. Обычные очки.        Мама Лили считала, что она просто испугалась тени. Папа – что у неё колики. Только бабушка понимала, что ребёнок непростой.        Лили старалась расти как обычный ребенок — много кушала, гуляла и общалась со сверстниками. Но родители видели все её странности — как она могла долго пялится в стену, будто видела кого-то, как иногда бормотала сама с собой, как ни с чего начинала махать руками во все стороны в гневе. Взрослые старались это игнорировать, думая, что от скуки она завела себе воображаемых друзей.        Но, когда Лили исполнилось пять, у родителей не осталось сил терпеть эту паранормальщину и они доверили ребенка бабушке Ру.        Бабушка отвела Лили к одной странной женщине, которая жила на краю города, в доме без зеркал. Она смотрела на Лили долго, очень долго. А потом сказала то, что Лили не смогла выкинуть из головы: «Ты не просто видишь их, девочка. Ты притягиваешь их. Они чувствуют тебя, потому что ты — одна из них. Не сейчас. Но в конце. Когда ты перестанешь быть человеком, ты станешь одной из них».       Та женщина пожалела маленькую Лили и дала ей очки. Сказала, что их сделал один человек, который понимал, как устроен наш мир. Он умер через неделю после того, как Лили их надела. Когда она подросла, бабушка рассказала: он увидел сквозь них то же, что видела Лили. И не выдержал.        Я молчал. Я не мог выдавить из себя ни звука. Только метал взгляд от её нервной грустной улыбки до ладони, что до побеления сжимала металлическую оправу.        — В этих очках я вижу мир таким, каким его видят все, — тихо сказала Лили. — Без них… без них я вижу настоящий мир. Тот, что кишит ими. Они везде, понимаешь? Они стоят у тебя за спиной, когда ты читаешь книгу. Они сидят на подоконниках и смотрят, как ты ешь. Они спят под твоей кроватью и слушают, как ты дышишь. Они не злые и не добрые — они просто есть. Они были здесь задолго до нас и будут здесь после.        Теперь я понимал, почему Лили всегда казалась необычной девочкой. Но это совсем меня не радовало. Лили горько усмехнулась, будто могла читать мои мысли. Правда, лучше бы она просто могла читать мысли.        — Без них я схожу с ума от их шепота. Они говорят, понимаешь? Тихо-тихо, но всё время. Они говорят о том, что было, о том, что будет, о том, чего никогда не случится. Они знают всё, потому что они — это память мира. А когда я снимаю очки, я слышу их всех. И они слышат меня. И они ждут.       Она подняла на меня свои красивые шоколадные глаза. В них стояли слёзы. А ещё в них была усталость. Тысячи лет усталости, которые никак не могли поместиться в пятнадцатилетней девочке.  Лили протянула руку к моей щеке – она была ледяной и неприятно охлаждала мою разгоряченную кожу. Она сказала, что знает, что я хочу сказать. И попросила не говорить ей этого.        Мне было больно. Но я уступил. Потому что моя боль по сравнению с её – ничто. Я не мог позволить себе уйти просто так, поэтому притянул её к себе за ледяную руку и обнял так крепко, как мог. Лили прижалась ко мне, но я больше не мог почувствовать, что мы близки.        Оказалось, что я совсем не знал Лили.       Но даже рассказ Лили не мешал мне попытаться узнать её заново. Я проводил с ней все дни каникул: мы гуляли по городу, ездили на море и прятались от жары в торговых центрах. Мы были счастливы вместе, но, стоило мне отдалиться от Лили, мир мрачнел. По ночам меня стал будить загробный шепот и тени, появляющиеся из самых темных уголков комнаты. Но я терпел. Боялся – мне не мог помочь даже включенный свет – они всегда были рядом.        В чувство меня приводила мысль – Лили живёт с этим всю жизнь. Поэтому я не мог сдаться. Даже если писался в штаны от страху.        Мне кажется, я был готов подарить Лили весь мир, но денег мне хватало лишь на скромный букет роз. Я был уверен, что Лили обрадовалась бы и такому. Однако Лили не получила его. Четырнадцатого августа, в день её рождения, я видел, как она падает с окна пятого этажа.        Я бежал к её дому. Я бежал быстрее, чем когда-либо в жизни. Сердце колотилось где-то в горле,лёгкие разрывались, но я не останавливался. Я видел это. Я видел, как она падает. Я видел её тёмные волосы, разметавшиеся в воздухе. Я видел её очки — они слетели с её лица, сверкнули на солнце и упали на асфальт за секунду до неё, разбившись на сотни мелких осколков.       Я упал на колени рядом с её телом. Она лежала на спине, руки раскинуты в стороны, глаза открыты. Шоколадные глаза. Красивые. Всезнающие. В них больше не было жизни. В них больше не было боли.        Я поднял голову и посмотрел на окно пятого этажа. Там, за стеклом, стояла её мама. Она не плакала. Она не кричала. Она не звала на помощь. Она просто стояла и смотрела вниз — на меня, на тело своей дочери, на разбитые очки. Смотрела так же, как обычно. С холодным, равнодушным презрением. Только в тот момент я понял, что из окна она всегда смотрела не на меня – её полный ненависти взгляд был направлен на Лили.        А потом она закрыла шторы. И мир погрузился в тишину.       Я не помню, что было дальше. Помню только, как приехала скорая, как меня оттаскивали от тела, как я кричал, как я бился в чьих-то руках, как я пытался добраться до неё. До моей Лили. Я не помню, как добрался домой. Не помню, как уснул. Но я помню, что проснулся от крика. Моего собственного крика.       И с той ночи всё началось.       Четырнадцатого августа, в годовщину её смерти, я впервые увидел её. Во сне. Она стояла в углу моей комнаты. Это было нечто, с до пола длинными волосами и впалыми бледными щеками.На ней не было очков. В «этом» не было ничего от Лили, но я чувствовал, что это она. И её глаза… они больше не были шоколадными. Они были абсолютно чёрными. Как та чернота, что заполнила класс в тот вечер, когда я хотел признаться ей в любви.       Она молчала. Просто стояла и смотрела на меня. И в этом взгляде не было ни боли, ни любви, ни того сочувствия, которое я так хорошо знал. В нём была пустота. Бесконечная, древняя пустота, которая никогда не будет заполнена.       Я просыпался в холодном поту. Я включал свет. Я проверял углы. Но я знал — она там. Она всегда там. Даже когда я не вижу её, она рядом. Она ждёт. Она сказала мне тогда, в школе: «Когда я стану одной из них, я не смогу защитить тебя. Я стану самой страшной из них». И она не солгала.       Прошло восемь лет. Я сменил город, работу, квартиру. Я заводил отношения, но они не длились долго — никто не мог понять, почему я просыпаюсь с криком каждое четырнадцатое число. Почему в этот день я не выхожу из дома. Почему я запираю все двери, завешиваю все зеркала и сижу в углу с включённым светом, пока за окнами не начинало светать. Я никому не рассказывал. Потому что кто бы поверил, что меня преследует девушка, которую я любил? Которая стала злым духом. Которая приходит ко мне каждый месяц в день своей смерти.        В последнее время Лили стала особенно активна. Она стала преследовать меня в моих снах. Я стал чувствовать её присутствие намного сильнее, чем раньше. Именно её шепот я слышу в своих кошмарах.        Потому что я не мог забыть её. Я и сейчас не могу. Спустя восемь лет.        Однажды, четырнадцатого числа, она заберет меня с собой.        И я не буду противиться. 

Я скучаю по тебе, Лили.