Мертвая зона. Чужой взгляд.

В три часа ночи, ровно по расписанию, дизельный генератор форта в подвале захлебнулся и заглох. В ту же секунду седьмой отсек погрузился в абсолютную, удушливую тьму. Кондиционер в углу затих с глухим, предсмертным хрипом, и комната мгновенно начала наполняться липким, субтропическим жаром Индийского океана. За окном набатом выл шторм, а внутри стояла такая звенящая, мёртвая тишина, что Оля отчётливо слышала сумасшедший, рваный стук собственного сердца. Пальцы Романа до боли, до хруста в суставах сжимали её подбородок, вдавливая затылок в холодную бетонную стену. Кобура с тяжёлым боевым пистолетом на его груди жёстко, безжалостно упиралась ей в рёбра, лишая возможности сделать нормальный вдох. Его бешеное, горячее дыхание обжигало Олины губы. Вся её прошлая легенда про Михееву и «мужа дома» была разорвана хакерами в клочья. «Кто ж ты такой, Пит, раз у тебя такие связи... — в диком, парализующем шоке пронеслось в голове Оли, пока адреналин выжигал остатки мыслей. — Простой спасатель теперь за пять минут поднимает закрытые архивы и пробивает людей до единой строчки. В какое же чудовищное дерьмо ты ввязался, Рома?» Но времени на рассуждения не было. Оля понимала: если она сейчас промолчит или продолжит глупо запираться, этот ублюдок выполнит свою угрозу. Пустит по казармам. Ей нужно было выдать ему новую, железобетонную полуправду. Такую порцию грязи и боли, в которую его израненная криминальная логика поверит без единого вопроса, но которая намертво скроет, чья на самом деле дочь спит сейчас на кожаном диване. Оля преодолела тупую боль в зажатой челюсти, перехватила его запястье своими пальцами и хлёстко, со стальной, вибрирующей ненавистью прошипела ему прямо в губы: — Хочешь правду, Пит? На, подавись, мразь. Да, паспорт липовый. Да, я сбежала из Москвы. И никакого мужа у меня нет и никогда не было. Я забеременела от подонка, который швырнул мне деньги на аборт и выставил за дверь, как только узнал, что я на третьем месяце. Я сделала этот паспорт через третьи руки, сменила всё, что могла, только бы этот урод и его дружки меня никогда не нашли. Я летела к маме, чтобы просто спрятать ребёнка и начать всё сначала! А теперь я здесь, в твоём проклятом форте. И если ты хочешь меня убить, оставить себе или отдать своим псам в казармы — валяй, сука, действуй! Мне плевать! Но девчонку мою не трогай. Она ни в чём не виновата. Оля рвано, тяжело задышала, уставившись своими огромными глазами в его ледяной, застывший силуэт. Она сознательно била по живому. Роман застыл. В темноте душной комнаты было почти осязаемо слышно, как в его голове с оглушительным скрежетом остановились все шестерёнки. Слова про «подонка, который бросил на третьем месяце» ударили его под дых сильнее, чем железный штырь в подвале. Роман ведь был свято уверен, что его Ольга ушла от него сама больше года назад, забирая документы.  В его сознании на секунду попыталась подняться сумасшедшая, судорожная математика сроков, но дикая, искренняя ненависть, клокочущая в её голосе, и эта готовность умереть ради младенца выжгли любые сомнения. Перед ним стояла просто несчастная, озлобленная на весь мужской род мать-одиночка с чужим ребёнком от какого-то московского ублюдка. Просто баба, похожая на его Олю как две капли воды. Хватка на её подбородке медленно, почти судорожно ослабла. Пальцы Романа лишь скользнули по её бледной коже вверх, к щеке. Крыша, державшаяся из последних сил весь этот проклятый год, рухнула окончательно. Пита  повело. Роман сделал короткий шаг вперёд, наваливаясь всем своим массивным, тяжёлым телом и буквально прижимая Олю к холодному бетону стены. Она замерла, перестав дышать, когда он медленно, томно наклонился к ней, перекрывая любой путь к отступлению. Роман прислонился носом к её шее, зарываясь лицом в густые, короткие чёрные волосы у самого уха.  Он сделал глубокий, жадный вдох, впитывая в себя её аромат — запах липкого тропического пота и тот самый, едва уловимый, родной запах Оли, который он помнил каждую секунду своего личного ада. Его трясло. Кобура жёстко тёрлась о её чёрную кофту оверсайз. И в эту секунду Оля сделала то, на что никогда бы не решилась в здравом уме. Её аналитический мозг, работающий на грани выживания, выкатил последнее, отчаянное решение: «Сломай его. Переключи. Заставь его поверить». Преодолевая дикий, парализующий страх, Оля резко подалась вперёд, обхватила его жесткую, горячую шею пальцами и сама, вслепую, хлёстко впилась в его губы. Пита словно током шарахнуло. Обойма в упор. Из его лёгких вышибло весь воздух. Его криминальное эго, авторитет Пита, приказы и паранойя — всё рассыпалось в прах за долю секунды.  Он глухо, рвано застонал ей в губы, полностью теряя контроль, и мёртвой хваткой перехватил её за талию, практически приподнимая над полом и до боли вжимая в бетон стены. Поцелуй был горьким, яростным, со вкусом тропической жары и железа. Роман целовал её как безумный, изголодавшийся пёс, задыхаясь от её близости, вкладывая в это всю свою годовую тоску и выжженную душу. Он подчинился ей полностью, ведомый её уловкой. Оля терпела этот напор, её сердце колотилось прямо в его грудь, но внутри её аналитический блокнот поставил жирную галочку:  Капкан сработал. Опасность отступила. Роман медленно отстранил лицо, тяжело и надрывно дыша ей в губы. В темноте душной комнаты он перевёл свой ледяной, ошалевший взгляд на диван, где тихо посапывал младенец. Пит прищурился, вглядываясь в крошечный силуэт, и хрипло, с едва уловимой издёвкой подметил: — А нос у неё совсем не твой, Оля. Ни капли не похож. Видать, пошла в папашу своего, ублюдка. У Оли внутри в эту секунду буквально оборвалось всё, кровь застыла в венах от дикого, парализующего ужаса. Сердце пропустило удар. Нос Нины был точной копией прямого, аккуратного Ромкиного носа — и Оля поняла, что ходит по самому краю бездны. Роман медленно отступил на шаг назад в темноту, возвращая себе маску безжалостного Босса, но голос его прозвучал непривычно хрипло, низко и глухо: — Ещё одна ложь, Оля... и будет хуже. Намного хуже. Жри, что дают, и не вздумай дёргаться. Он резко развернулся, тяжёлые шаги раздались в темноте, железная дверь со скрежетом открылась и тут же захлопнулась. Замок снаружи закрылся на два оборота. Оля обессиленно сползла по стене, падая коленями на каменный пол. Её колотило в настоящей, беззвучной истерике. Руки дрожали так, что она едва могла дышать. Она смогла.  Она выдержала этот кошмар. Её страшная, грязная легенда об «отце-подонке» сработала, и Роман поверил, закрыв для себя тему её личности. Оля тяжело поднялась с пола, держась рукой за ноющую грудную клетку — кобура оставила на коже саднящий след. В удушливой темноте, нарушаемой лишь свистом ветра за окном, она на ощупь добрела до дивана. Нина пошевелилась во сне, захныкала, и Оля торопливо легла рядом, прижимая дочь к себе.  Её всю трясло. Но страшнее физической дрожи был липкий, ядовитый стыд, который внезапно затопил душу. Оля до боли прикусила губу. Её собственное тело... оно предало её там, у стены. Когда Роман прижал её к бетону, когда зарылся носом в её волосы, Оля на какую-то сумасшедшую, ничтожную долю секунды перестала чувствовать ненависть.  Наоборот — её рецепторы жадно впитали его запах, тот самый цитрусовый парфюм, мешающийся с железом, и внутри раскалённым железом вспыхнула тоска по его рукам.  «Мразь, — мысленно избивала себя Оля, глядя в темноту потолка.  — Какая же ты мразь. Он чудовище, он угнал самолёт, калечит людей, а тебя ведёт от его близости. Соберись, дура, иначе вы обе сдохнете». Оля зажмурилась, и мрак комнаты мгновенно обернулся болезненным, ярким флешбэком. Их прошлая жизнь в Москве. Лето, за окном шумит тёплый дождь. Рома тогда только вернулся со сложной суточной смены в МЧС — уставший, с серыми кругами под глазами, но живой. Оля возилась на кухне, когда он молча подошёл со спины, обвил её талию своими огромными руками и уткнулся носом в её русые волосы. Он дышал глубоко, медленно, словно заряжался от неё жизнью после всего того ужаса, что нагляделся на пожарах. «Оля, ты пахнешь домом, — тихо шептал он ей в шею, пока она смеялась и пыталась перехватить его горячие ладони. — Всё отдам, только не исчезай».  В тех его руках было абсолютное, нерушимое спасение. Весь её мир держался на его плечах. Оля открыла глаза. Спасения больше не было. Мужчина, который обещал защищать её, теперь запер её в бетонном отсеке и угрожал пустить по казармам.

***

За дверью, в абсолютно тёмном коридоре форта, Роман стоял, прислонившись спиной к железу двери. Океан за стеной ревел, заглушая его тяжёлое, надрывное дыхание. Он достал зажигалку, чиркнул колесиком, и в жёлтом пламени его сбитые в кровь пальцы заметно ходили ходуном. Пит глубоко затянулся сигаретой, глядя в пустоту. В его голове намертво засел этот липкий, сводящий с ума запах её чёрных волос.  И её хлёсткое: «Я забеременела от подонка, который выставил за дверь». Этот чертов ублюдок... Пит готов был прямо сейчас сорвать с базы вертолёт, прилететь в столицу и лично закопать эту мразь живьём в землю за то, что тот посмел прикоснуться к этой девчонке, выставить её беременной на улицу и заставить прятаться. Мысль о том, что какой-то чужой мужик держал её за талию, целовал эти огромные глаза и стал отцом её ребёнка, выжигала Роману внутренности ядовитой, чёрной ревностью. Он закрыл глаза, выпуская дым, и басовый рокот заглохшего генератора уволок его в собственный ад — в день её побега год и два месяца назад. Тот проклятый вечер. Рома привёз её в загородный отель, снял дорогой номер, решив шикануть на первые крупные деньги, полученные от местных бандитов.  Он пришёл в номер поздно, на взводе после «неофициальной» зачистки. На его куртке была свежая чужая кровь, а в кармане лежала пачка чужих купюр. Оля увидела это, её глаза расширились от дикого, парализующего ужаса. Она кричала, требовала объяснений, умоляла его остановиться, а Рома, ослеплённый адреналином и злостью, просто рявкнул на неё, хлопнул дверью номера и ушёл бухать с пацанами в бар при отеле. Он был уверен, что она поплачет и успокоится.  А когда вернулся утром в номер — кровать была пустой. Оля сбежала прямо из гостиницы, забрала документы, вещи и исчезла, оборвав все связи. Она ушла, даже не зная, что внутри неё уже зарождалась новая жизнь. Роман резко открыл глаза, его ледяные голубые глаза потемнели до черноты. Жёлтый огонёк сигареты высветил его хищный, суровый профиль. Он выплюнул бычок прямо на бетонный пол и раздавил его тяжёлым армейским берцем. «Ты сбежала от меня, Оля, потому что испугалась капли крови на куртке в том номере, — хладнокровно и бешено подумал Пит, сжимая кулаки до белых костяшек. — Бежала, пряталась под чужими фамилиями. И куда тебя это привело? Ты прилетела на самолёте прямо в мои руки. В мой личный капкан». В голове Пита, сменяя ярость, медленно начала разворачиваться новая, пугающая и тёмная мысль. Если тот московский урод вышвырнул Олю на улицу, значит, эта девка и её ребёнок теперь ничьи. У них нет защитника. Мир отказался от них, а радары Индийского океана навсегда похоронили их рейс. Пит цинично оскалился в темноту.  «Она принадлежат мне, — хладнокровно размышлял Роман, чувствуя, как собственнический инстинкт затапливает сознание. — Я оставлю бабу и малышку себе. Навсегда запру в этом форте. Оля будет жить по моим законам, спать в моей постели и дышать только тогда, когда я разрешу. А девчонке я заменю отца. Воспитаю из неё сильного, преданного зверя, под стать себе в этом криминальном дерьме. Я сотру из памяти Оли воспоминания о том подонке». Логика криминального авторитета была мертва. Пит не знал, кто такая эта Ольга Михеева по документам, но он точно знал: живой он её с этой базы никогда не выпустит. Из этого отсека у неё выхода нет. Она останется здесь. С ним.