Мертвая зона. Чужой взгляд.

Седьмой отсек оказался небольшой квадратной комнатой с неоштукатуренными бетонными стенами. Здесь было чуть прохладнее, чем в душном маскировочном ангаре, а из мебели стояли лишь старый армейский стол, пара стульев и обтянутый грязной коричневой кожей диван. В углу тихо, с натужным басовым гулом работал древний напольный кондиционер, из последних сил гоняющий по комнате влажный воздух. Из подвала форта сквозь плиты пола пробивался монотонный, глухой стук дизельного генератора, который сливался с яростным шумом океанского шторма за окном. Тяжёлая железная дверь захлопнулась, и замок дважды щелкнул с противоположной стороны. Оля наконец-то смогла перевести дыхание. Её всю мелкой дрожью потряхивало от адреналина и пережитого шока. У неё на глазах эти твари за секунду превратили толпу цивилизованных туристов в испуганное рабское стадо, ломая челюсти прикладами и швыряя женщин лицами на бетон. Внутренний аналитик Оли, натренированный годами страховой работы, хладнокровно зафиксировал новую реальность:  здесь правил какой-то конченый ублюдок, здесь не существовало законов, а людей уже начали сортировать для отправки на дальние золотые прииски. Ошибка будет стоить жизни.  Ольга чувствовала, как внутри закипает жуткая, удушающая ненависть ко всей этой банде мразей. Она аккуратно расстегнула крепления эргорюкзака, освобождая Нину. Дочка вела себя тихо — духота и пережитая посадка измотали её, и сейчас малышка лишь капризно тёрла кулачками десны, засыпая. Оля уложила её на кожаный диван, закрывая собой от двери.  Оля судорожно погрузила пальцы в свои короткие чёрные волосы, с силой оттянула их назад, до боли в скальпе, пытаясь через физическую вспышку прочистить мозги. Нужно было собирать волю в кулак. Ради дочери. Дверь со скрежетом отворилась. На пороге вырос хмурый Илья. Он грубо пнул ногой её большой красный чемодан со следами авиационной гари на обшивке, так что тот с грохотом отлетел к дивану, и мерзко, цинично оскалился: — На, владей, черненькая. Радуйся, ты нашему Шефу приглянулась. Ща он придет тобой завладеет, покажет, кто тут хозяин. Сиди тихо, если жить хочешь, дура. Как только отморозок вышел, заперев дверь, Оля рванула молнию чемодана. Быстрым, автоматическим движением вытащила влажные салфетки и чистый комбинезон, переодела дочку, избавляя её от липкого самолетного пота, и швырнула грязные вещи обратно. В этот момент за её спиной раздался резкий, сухой щелчок дверного замка. Она резко обернулась, инстинктивно делая шаг назад и загораживая собой диван. Спина выпрямилась, подбородок взлетел вверх. Вся её фигура в огромной черной кофте оверсайз превратилась в натянутую струну. Внутри неё горела ледяная сталь. Дверь открылась, и в комнату вошел Роман. У Оли перед глазами всё на секунду поплыло, а воздух со свистом застрял в легких. Рома. Её Ромка.  Тот самый, от которого она сбежала. Только теперь этот ублюдок стал еще шире в плечах, налитый тяжёлыми мышцами. Поверх его простой чёрной футболки была наброшена кожаная оперативная кобура, в которой тяжело и устрашающе покоился ствол боевого пистолета. Костяшки его массивных пальцев были сбиты в кровь. От его фигуры разило сыростью, железом и смертью. Он шел вальяжно, но Оля видела, как цепко его пронзительные ледяные голубые глаза сканируют каждый сантиметр бетонной коробки.  Он остановился в двух шагах от нее, засунув большие пальцы рук в карманы джинсов. Дикий, парализующий ужас на долю секунды расширил её огромные оленьи глаза. Мозг Оли в панике взорвался: «Этот ублюдок и есть Шеф. Пит — это Рома. Господи, это его банда. Он угнал самолёт!». Но первобытный материнский инстинкт сработал быстрее страха. Она моментально подавила панику, сделала мимолётный шаг вбок, надежнее загораживая собой диван, чтобы он в упор не разглядел лицо спящей Нины. В её глазах осталась только ледяная сталь и клокочущая ненависть. Она заставила свой голос звучать максимально жёстко и чуждо: — Спасибо за чемодан. На этом твоё бандитское великодушие закончилось? Или нас тоже погонят на твои прииски? Роман медленно перевел свой ледяной взгляд с Оли на диван. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине голубых глаз плескался дикий, неуправляемый шторм. Доклад Ильи про «здоровенные глазища» бунтарки подтвердился на все сто процентов. Роман в упор разглядывал её. Внутренний голос орал, что эта баба в черной свободной кофте — ходячий триггер. Её манера выставлять подбородок, её интонации, этот ледяной взгляд огромных глаз...  Роман ловил себя на безумном, первобытном желании подойти, схватить её за плечи и стереть эту черную краску с её волос. Но жесткая логика Пита твердила: перед ним чужая женщина. У нее другая стрижка, другое лицо — осунувшееся, жесткое, взрослое. Его Оля была мягкой девчонкой, которая растворялась на изумрудных шелковых простынях, а эта сука готова вцепиться ему в глотку. Да и откуда Ольге взяться на этом затерянном в океане рейсе? Сумасшедшее, дикое совпадение. Просто похожая баба. Роман подошел к столу, опёрся на него поясницей и скрестил руки на груди, пряча сбитые пальцы. Кобура на его груди зловеще качнулась. — Кто ты такая? И куда летела на этом борту? — его тон моментально сменился на допросный, деловой. Оля выпрямилась, скрестив руки в точно таком же защитном жесте, скрывая, как сильно её трясёт внутри от близости Романа. — Ольга Михеева, — без единой запинки назвала она девичью фамилию своей мамы, которую Роман никогда в жизни не слышал.  — Сейчас в декрете, нигде не работаю. Летела с дочерью к маме в гости. Еще вопросы будут, товарищ начальник? Или как вас тут зовут в ваших джунглях? Роман прищурился, его голубые глаза превратились в две ледяные щели. — Пит. Зови меня Пит, — медленно произнес он, смакуя её голос.  — А муж твой где? Что-то я не видел в полетном листе мужчин с такой фамилией. Или ты мать-одиночка? Оля выставила подбородок вперед, включая максимальный холод. Ложь про мужа была её единственным щитом: — Муж дома остался. Работает. Ждет нас. И просто поверь, Пит... он ждет и будет искать. Перевернет всё, но найдет. Роман вдруг хрипло, тихо усмехнулся. В этой усмешке было столько горечи, злости и опасности, что Оля инстинктивно сжала кулаки. Он оттолкнулся от стола и сделал два медленных, тяжелых шага к ней. Оля не двинулась с места, хотя его бешеная, тяжелая энергетика буквально вдавливала её в бетонный пол. Он остановился так близко, что она почувствовала кожей тепло его тела и знакомый, едва уловимый запах цитрусового парфюма, который пробивался сквозь запах пороха и железа. Роман наклонился к её уху, и Оля затаила дыхание, боясь выдать себя сумасшедшим стуком сердца. — Твой муж может искать сколько угодно, Оля, — тихо, почти интимно прошептал Роман, и от этого шепота у нее по спине пробежали мурашки, а его голубые глаза потемнели до цвета грозового неба.  — Из этой мертвой зоны радары не бьют. Вы для всего мира мертвы. Лежите на дне океанской впадины. Так что сиди тихо, корми ребенка и не зли моих пацанов. Ты мне нравишься, черненькая. Не хочу, чтобы тебе пришлось отвечать за свои слова про выколотые глаза. На приисках бабам с младенцами не выжить. Он отстранился, еще раз мазнул тяжелым взглядом по её лицу, задержавшись на огромных глазах, развернулся и пошел к выходу. — Илья! — крикнул он, открывая дверь. — Седьмой отсек под замок. Охранять лично. Еду и кипяток привозить по первому требованию. Понял? — Понял, Шеф, — донеслось из коридора. Железная дверь со скрежетом закрылась, и замок щелкнул дважды. Оля обессиленно сползла по бетонной стене на пол. Её трясло так, что зуб на зуб не попадал. Она смогла. Она выдержала первый раунд. Роман не узнал её, а девичья фамилия мамы и жесткая ложь про мужа сработали. Оля посмотрела на спящую Ниночку и тихо, со сталью в голосе прошептала в пустоту комнаты под гул генератора: — Мы выберемся, маленькая. Мама что-нибудь придумает. За дверью, в темном коридоре под мерный рев дизельного генератора, Роман стоял еще около минуты, прислонившись лбом к холодному бетону. Пальцы на зажигалке дрожали, а в ушах все еще звенело её хлёсткое: «Он ждет и будет искать».  Он не понимал, что за чертовщина происходит, но эта чужая, наглая девка с мертвыми для всего мира документами за одну секунду пробудила в нем то, что он считал похороненным на самом дне своей выжженной души.