Why No One Will Miss Me / Почему никто не будет скучать по мне

      Когда они аппарируют возле фургона, Драко тихо чертыхается себе под нос. Ну почему он не мог потратить пять минут, чтобы подготовить кровать, прежде чем сорвался в лес за ней? Он вполне мог успеть и то и другое: поволноваться и сделать всё необходимое. Но нет. В очередной раз доказал всем женщинам, что мужчины не способны делать несколько дел одновременно.       Ладно. Придётся довольствоваться тем, что есть.       Похоже, Гермиону это совершенно не смущает. Более того, она выглядит до неприличия воодушевлённой. Стоит ему только отодвинуть дверь, как она тут же толкает его назад, и он едва успевает осознать глухой удар спиной о сиденье, прежде чем она уже оказывается верхом на нём.       — Какие мы нетерпеливые, — выдыхает он, так и не сумев придать голосу должную самодовольную нотку, пока его ладони находят её бёдра.       — Не ты? — сладко парирует она и с коварной точностью двигает бёдрами, наглядно доказывая, что его эрекция никуда не делась, делая самым нетерпеливым из них двоих именно его.       Он стонет. Громко. Она улыбается так, будто только что победила. Он уже даже не уверен, что ему есть дело до того, кто выигрывает, лишь бы это никогда не заканчивалось.       Она наклоняется к нему и целует с такой мягкой, нетерпеливой нежностью, что его мысли мгновенно превращаются в кашу. Его пальцы проскальзывают под облепивший тело край её футболки, совершенно не скрывая своих намерений.       Она всё понимает.       Слегка отстранившись, она стягивает через голову мокрую ткань, и Драко едва не издаёт звук, который, он почти уверен, не вырывался у него с двенадцати лет. Писк. От чистого, неприкрытого экстаза.       Он видел её в купальнике, да... но это? Это совсем другое. Нежно-розовый бюстгальтер, тонкий и влажный, льнёт к каждому изгибу её тела. Её мокрые волосы струятся по телу, и это даже близко не похоже на самую непристойную фантазию, какую только могло породить его воображение.       Он сглатывает. Громко.       — Красивая, —со стоном выдыхает он, протягивая руку так, будто до сих пор не до конца верит, что она настоящая. Кончиком пальца он проводит по волнистому кружевному краю чашечки бюстгальтера, и по её коже тут же пробегают мурашки. То ли от его прикосновения, то ли от холода мокрой одежды, он не знает... но Драко Малфой, если уж на то пошло, человек практичный.       Его руки скользят к застёжке бюстгальтера и встречаются у неё на спине. Он вопросительно приподнимает брови, с выражением такой надежды, что оно уже почти граничит с отчаянием.       — Снимай, — говорит она, улыбаясь так, словно точно знает, что именно ему сейчас нужно.       Дважды повторять не приходится. Застёжка расстёгивается, хотя ни особой координацией, ни самообладанием он сейчас похвастаться не может. Мерлин, можно подумать, он никогда прежде не видел обнажённую женщину.       Что ж. В своё оправдание, её обнажённой он действительно никогда раньше не видел.       Она настоящее произведение искусства. Словно изваянное специально для него.       — Драко?       Вот дерьмо. Он пялится. Да ещё и с открытым ртом. Он тут же захлопывает его. Идиот.       И как раз когда он собирается объясниться, прости, дорогая, ты, возможно, самое прекрасное, что я когда-либо видел, и, кажется, мой мозг просто закоротило, она вдруг начинает прикрываться. Зачем, он понятия не имеет.       — Нет. — Он отводит её руки в сторону и твёрдо кладёт их ей на бёдра. — Даже не вздумай.       Она едва заметно вздрагивает и пытается отшутиться.       — Уверена, я сильно отличаюсь от твоих модельных красоток. — Она избегает его взгляда. — Рон всё время отпускал комментарии... ну, ты понимаешь... что они слишком маленькие, что их недостаточно... вроде бы есть какое-то заклинание, но я...       Теперь её уже несёт. Она сбивчиво тараторит о тех самых комплексах, которые он видел глубоко спрятанными в её воспоминаниях. И он позволяет ей говорить. Целых пять секунд.       — Гермиона.       Впервые он произносит её имя вот так. Или, может, во второй. Возможно, раньше этим вечером он уже выкрикивал его, когда она то ли плыла, то ли не плыла в этом чёртовом море. Она вздрагивает, широко распахнув глаза и слегка приоткрыв губы.       Он берётся за её бёдра и подтягивает её ближе, пока её центр идеально не прижимается к нему. Они оба резко втягивают воздух.       — Чувствуешь? — шепчет он, слегка двигая её на себе. — Вот насколько сильно ты меня возбуждаешь. А ты ещё даже не полностью раздета.       Одной рукой он накрывает её грудь, большим пальцем с благоговением проводя по соску. Тот мгновенно твердеет под его прикосновением.       — Поэтому больше никогда не сравнивай себя ни с кем, — тихо говорит он, не отрывая взгляда от её глаз. — Потому что рядом с тобой ни у кого просто нет шансов.       Она судорожно вдыхает, и его почти ломает от мысли, что такой ведьме, как она, так трудно принять даже один комплимент. С этого дня, клянётся он себе, он будет хвалить её каждый день, пока не вернёт ей уверенность в себе. Он обнимает её за спину, мягко притягивая её грудь к своим губам.       — «Красивая»... Это даже близко не описывает тебя.       И затем берёт её в рот. И блять.       Она на вкус как соль, кожа и какая-то сводящая с ума сладость, которую он не может распознать. Как самый восхитительный леденец во всей кондитерской. Он лижет, посасывает, поклоняясь ей, а звуки, которые она издаёт, навсегда врезаются ему в память.       Его губы медленно поднимаются выше по её груди, вдоль шеи, к тонкой линии челюсти. Он осторожно прикусывает её за ухо.       — Как бы мне хотелось, чтобы ты хоть раз посмотрела на себя моими глазами, — шепчет он, слегка приподнимая её подбородок, чтобы снова увидеть эти глаза, которые почему-то до сих пор не верят. — Просто чтобы ты увидела себя такой, какой вижу тебя я.       Она моргает. Раз. Другой. И этого ему достаточно. Он поднимается на ноги, с лёгкостью подхватывая её, словно она ничего не весит. Осторожно усаживает её на узкий кухонный стол, раскладывая перед собой, как подарок, который вот-вот собирается развернуть. Его пальцы находят пояс её шорт, а взгляд не отрывается от её глаз, будто бросая вызов: попробуй возрази. Она не возражает. Вот и хорошо. Значит, она больше не прячется от него.       Сняв шорты, он обнаруживает на ней нежно-розовые трусики в тон бюстгальтеру, насквозь промокшие. В следующую секунду исчезают и они. Терпение сегодня явно не его сильная сторона. Особенно когда она вот так лежит перед ним. На чёртовом кухонном столе, за которым они едят.       При виде её полностью обнажённой у него наполняется рот слюной. Конечно же, она тут же пытается сомкнуть ноги. Он даже не вздыхает, просто мягко разводит их снова. Уизел действительно постарался.       Он опускается перед ней на колени. Только собирается прикоснуться к ней губами, как она резко приподнимается на локтях, тихо пискнув.       — П-подожди, — выдыхает она. — Ты не обязан. Мне говорили, что это... противно.       И какого хрена он отпустил этого рыжего уёбка? Потому что был не способен на убийство? Кажется, эта способность возвращается к нему... и с лихвой.       — Дай угадаю, — бормочет он, уже снова наклоняясь к ней. — Уизли?       Её румянец отвечает за неё.       Он даже не удостаивает её ответом. Просто прижимается к ней губами, проводя языком между её складок, и едва не стонет от её вкуса.       — Восхитительно, — рычит он, не отрываясь от неё. — У рыжего придурка, похоже, напрочь отсутствует вкус.       И он обстоятельно доказывает свою правоту, проводя языком, дразня, посасывая, пока её бёдра не начинают подаваться ему навстречу. Он ласкает её клитор всей поверхностью языка, затем втягивает его в рот достаточно сильно, чтобы она вскрикнула, а её бёдра беспомощно дёргаются в его хватке.       Когда он вводит в неё палец, сгибая его именно так, как нужно, наградой ему становится такой нуждающийся и очаровательный стон, что он едва не забывает, как дышать. Затем он снова обхватывает губами её клитор, и всё её тело напрягается, бёдра дрожат у его плеч, а сама она рассыпается на части в его руках.       Её крики разносятся по всему фургону, и, Мерлин, он больше не может ждать ни единой чёртовой секунды.       Он притягивает её к себе, её тело обмякло, всё ещё дрожит, он осторожно укладывает её на диванчик, и мягкие подушки принимают её спину.       — Готова ко мне? — тихо спрашивает он с улыбкой человека, окончательно потерявшего голову.       Она кивает. Глаза затуманены, губы приоткрыты. Полностью лишившаяся сил и всё ещё жаждущая большего.       А большего он ей дать может.       Он сбрасывает боксеры, всё ещё влажные после моря, и не пропускает мимо ушей её резкий вдох. Да, женщины обычно реагируют именно так. Одарённый, счастливчик, прекрасно сложён... он слышал все возможные варианты, произнесённые шёпотом или выдохнутые вслух. Но сегодня для него имеет значение только одна реакция.       Она шевелится, начиная приподниматься, вероятно, чтобы получше его рассмотреть, но он мягко укладывает её обратно на подушки, перехватывает оба её запястья одной рукой и заводит их над головой.       Затем одним осторожным толчком входит в неё. Медленно, но глубоко.       — О... Боже. — Её голос превращается в прерывистый вздох.       Грейнджер уже объясняла ему концепцию религии. На его взгляд, одно из самых озадачивающих магловских изобретений. Замысловатая система верований, построенная вокруг того, чего никто не видел, продиктованная книгами, достоверность которых никто не может проверить, навязывающая правила, с которыми никто не согласен, развязывающая войны и политический хаос... и всё это в надежде впечатлить невидимое всемогущее существо.       И именно это имя первым срывается с её губ?       Как символично.       Потому что силу, которая сейчас сжимает его, крепко и безоговорочно, он тоже не может объяснить. Но если это и есть вера, если это и есть поклонение, то он наконец понимает, почему это так притягательно.       Будто что-то окутывает его. Невидимая сила тянет его вниз, укореняет здесь, шепчет, что именно здесь — с ней — его место.       Поначалу он не двигается. Его руки дрожат. Не от напряжения, потому что он, чёрт возьми, в отличной форме, а совсем по другой причине. Осознает он это лишь позже. Впервые в жизни он занимается сексом с человеком, который ему по-настоящему, мучительно дорог.       Однажды Блейз пытался объяснить ему, что значит заниматься любовью с ведьмой, за которой ухаживаешь. Тогда Драко лишь закатил глаза, совершенно ничего не поняв.       Но теперь? Теперь понимает. Это связь. Откровение. Чёртово землетрясение.       Он начинает двигаться, сначала медленно, позволяя губам блуждать по каждому участку кожи, до которого может дотянуться, находя места, от которых она судорожно вздыхает, от которых её бёдра подаются ему навстречу так, что он едва не теряет самообладание.       Его руки предательски подкашиваются. Он совершенно неизящно валится ей на грудь. Делает вид, будто так и было задумано. Приподнимается на предплечьях, касаясь носом её щеки.       — Ты... — хрипло пытается сказать он. — Совершенна.       Какая банальность. Но другого слова он сейчас просто не способен подобрать. Всё остальное исчезло.       Его толчки становятся сильнее, глубже, отчаяннее. Его бёдра с каждым движением ударяются о её, а напряжение тугим узлом стягивает позвоночник, интенсивное и неотвратимое. Но он знает, что не один... он чувствует, как она всё крепче сжимает его, как сбивается её дыхание.       Окна полностью запотели, воздух стал густым от пара, поднимавшегося от их мокрой одежды и всего остального.       — Посмотри на меня, любимая, — тяжело дыша, просит он, прижимаясь лбом к её лбу.       Она смотрит. И это его добивает.       Он видит, как она рассыпается на части: рот приоткрыт в сорвавшемся крике, глаза потемневшие, сияющие, тело дрожит под ним. Она крепко сжимается вокруг него, и этого оказывается достаточно. Оргазм накрывает его с сокрушительной силой, а звук, который вырывается у него, больше похож на крик, чем на стон. Стыдоба. Но ему всё равно. Он никогда прежде не испытвал ничего подобного.       Это первозданно. Это всепоглощающе.       И это принадлежит ей.       В какой-то момент они перебираются на кровать, тратя всего несколько минут на то, чтобы её разложить и кое-как расправить одеяла, которые вскоре всё равно оказываются в дальнем конце постели, став ещё одной жертвой ночи, которую они продолжают дарить друг другу.       Они не могут перестать прикасаться друг к другу. Не могут перестать искать друг друга. Каждый раз, когда ему кажется, что он уже отдал ей всё, что только мог, полностью опустошённый во всех смыслах этого слова, её руки снова находят его, и кажется, будто она одним прикосновением возвращает его к жизни.       Они теряют счёт времени. Теряют счёт тому, сколько раз. Единственное, что существует, это кожа, тепло и тихий звук её шёпота, произносящего его имя. Ну и время от времени — «Боже», хотя он почти уверен, что большая часть заслуг всё-таки принадлежит ему.       Когда первые нити света протягиваются над океаном, страсть уступает место чему-то более неспешному. Нежному. Её пальцы медленно скользят вдоль его позвоночника. Его губы с лаской касаются её ключицы.       Он снова находит одеяла и укрывает ими их обоих, окутывая теплом ткани и друг другом.       Снаружи волны тихо шепчут, накатывая на берег. Внутри же единственный звук, который имеет значение, это её дыхание у него на шее.       Сон приходит медленно, а потом вдруг накрывает разом. Без сновидений. Потому что ничто, что только могло породить его воображение, никогда не сравнится с этим: Гермионой Грейнджер, с любовью заключённой в его объятия.

***

      — Меня так и тянет заставить тебя дать Непреложный обет. — Гермиона сверлит его взглядом, скрестив руки на груди и постукивая ногой.       — Это была шутка, — усмехается он, беря её за руку, потому что теперь может, и он беззастенчиво пользуется этой привилегией, пока они идут к лодке. — Торжественно клянусь не прикасаться ни к одному Жемчужному сниджету. — Для пущей убедительности он даже прикладывает руку к сердцу.       Она выдыхает, не убеждённая.       Сегодня Грейнджер проснулась с тем, что иначе как миссией и не назовёшь. Что, как ни прискорбно, не предусматривало возможности остаться голыми на пляже. Или и дальше лежать, переплетясь друг с другом, в фургоне. Или чтобы он оказался внутри неё каким бы то ни было образом, в какой бы то ни было позе.       Если уж быть справедливым, они и так провели три дня на одном и том же пляже. На том самом пляже, который стал свидетелем их первого... и второго, третьего, да кто вообще считает... весьма бурного секса. Она действительно выбрала идеальное уединённое место. Если честно, им стоит купить этот участок.       Но этим утром она откатилась от него и заявила, что им пора снова отправляться в путь.       Он ответил весьма убедительным аргументом: толкнул её обратно на кровать и напомнил, чем ещё они могли бы сейчас заниматься.       Она ответила на его аргумент не менее убедительным толчком и продуктивным планом на день.       Пожалуй, ему стоит поработать над своей стратегией ведения переговоров.       И вот они отправились на другой конец Таунсвилла, где их уже ждала лодка до острова Магнетик.       По словам Грейнджер, маглы никогда не осмеливались приближаться к этому месту, что делало его идеальным для заповедника Жемчужных сниджетов. Когда-то во время Второй мировой войны на острове располагалась военная база, но позже её вывели из эксплуатации. Слухи о проведённых там ядерных испытаниях распространились с невероятной скоростью. Основатели заповедника, явно не чуждые прагматизма, ухватились за этот миф и развили его ещё сильнее, уверяя, что даже почва там заражена.       Теперь, на борту лодки, вместе с горсткой других волшебников, каждый из которых буквально светится тем же восторженным, широко распахнутым взглядом, что и Гермиона, Драко снова обнаруживает свою руку у неё на бедре. Опять. Он уже даже не делает вид, будто собирается себя останавливать.       Потому что после той ночи, той самой, что переписала каждый синапс в его мозгу, он сделал о себе тревожное открытие: оказывается, он ласковый.       До отвращения.       Никогда прежде он таким не был. Ни разу. Но Грейнджер, разумеется, исключение.       Даже сейчас, притягивая её ближе под узкую тень навеса лодки, он отмечает, как странно ощущается возможность открыто прикасаться к кому-то на людях. Всё утро они бродили по магическому кварталу Таунсвилла: магазины, улицы, снующие туда-сюда ведьмы и волшебники, которые понятия не имели, кто такие Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Никто даже глазом не повёл, увидев бывшего Пожирателя смерти, спокойно идущего рука об руку с золотой девочкой Британии.       И Драко понимает, что ему это нравится. Всё. Анонимность. Его рука на её бедре. То, как она доверчиво прильнула к нему, устремив взгляд к горизонту.       Они создали вокруг себя маленький пузырь, и ему совсем не хочется, чтобы он лопнул.       Но, увы, как раз когда ему начинает казаться, что матушка-Англия его уже не достанет, он слышит его: этот безупречно отточенный, слегка тягучий британский акцент.       — Разве она не была с... как же его звали, дорогой? — бормочет женщина голосом, который явно должен был звучать незаметно, но разносился слишком хорошо.       Драко даже не нужно смотреть; тело Гермионы напрягается в его объятиях.       — У него было на редкость незапоминающееся имя, — отвечает муж. — Кажется, Арнольд?       — Нет, Дональд?       — Роланд?       — Реджинальд?       Драко мысленно усмехается тому, с какой лёгкостью Уизли вычёркивают из истории о Золотом Трио.       — Мам. Пап. — Подросток рядом с ними обречённо стонет, явно сгорая со стыда. — Вы меня позорите. — И тут же добавляет: — И, к вашему сведению, его зовут Рональд.       — Ах да, Рональд, — понимающе кивает мать, придвигаясь ближе к дочери, но по-прежнему совершенно не умея говорить шёпотом. — А ты знала, что они расстались?       Гермиона едва заметно вздрагивает, но продолжает смотреть на горизонт, делая вид, будто внимательно изучает быстро приближающийся остров.       — Нет, — бурчит девушка.       — Это же Драко Малфой, не так ли? — добавляет отец, и Драко наконец поворачивается к ним.       Одного его взгляда хватает, чтобы все трое откинулись обратно на свои места, внезапно вспомнив, что такое деликатность.       — Он самый, — лениво протягивает он бархатным голосом.       — Простите за любопытство, — поспешно говорит женщина, смущённо краснея, хотя её глаза так и искрятся от едва сдерживаемого восторга. — Просто не каждый день встречаешь знаменитостей с родины.       Подросток обречённо сползает ниже на сиденье, закрывая лицо руками.       — Если вас это хоть немного утешит, — добавляет женщина уже мягче, — по-моему, вы двое гораздо лучше смотритесь вместе, чем с... Арнольдом.       — Рональдом, — шипит девушка, даже не поднимая головы.       — Точно. Рональдом.       Ему даже зеркало не нужно, чтобы понять, как он сейчас выглядит: самодовольная ухмылка, расправленные плечи, самый гордый павлин во всей стае. Он чувствует, как всё это само собой расплывается у него на лице, прежде чем успевает себя остановить. И когда Грейнджер бросает на него взгляд, всё, что она делает, это закатывает глаза, явно не впечатлённая этим представлением.       Но он ничего не может с собой поделать.       Первое публичное упоминание их... как пары... отзывается у него в груди чем-то лёгким и шипучим. Они ведь пара? Мерлин, как же он надеется, что да. А что, если она так не считает?       Затем её пальцы крепче сжимают его в молчаливом заверении, останавливая его внутреннюю воронку ещё до того, как она успевает закрутиться.       Он буквально светится от гордости. Когда лодка мягко швартуется у причала, он обнимает её за талию и целует в волосы просто потому, что теперь может.       Спускаясь с лодки, он бросает взгляд через плечо на любопытное семейство.       — Спасибо, что заметили, как чудесно мы смотримся вместе, — говорит он с широкой улыбкой. — Я, кстати, тоже согласен, что Руфольд никогда её не заслуживал.       — Рональд, — бормочет девушка себе под нос, пока Драко и Гермиона спускаются по трапу, оставляя после себя недоумение. Гермиона молча щиплет его за бок в немом упрёке.       Небольшая группа посетителей постепенно расходится, каждый выбирая одну из извилистых тропинок, уходящих вглубь заповедника. Они молча идут по самой живописной, пролегающей вдоль утёсов острова: с одной стороны густая, переплетённая зелень, с другой сверкающая бирюзовая гладь моря, по которой пляшут солнечные блики.       — Итак... — начинает Драко, изо всех сил изображая непринуждённость и с треском проваливаясь. — Что ты думаешь об этом... о нас как о паре?       Она останавливается. И пять мучительно долгих секунд просто смотрит на него, молча, задумчиво, а его сердце стремительно проваливается куда-то в пятки. Он жалок. Слишком нетерпеливый.       Тут её губ касается лукавая улыбка, и сердце возвращается обратно в грудь, туда, где ему и положено быть.       Она берёт его за руки и подходит ближе, её глаза сияют в солнечном свете.       — Драко Малфой, — торжественно произносит она, хотя щёки её заливает смущённый румянец, — настоящим я повышаю тебя с должности попутчика до... моего парня?       Он не понимает, почему она так смутилась из-за этого слова. Возможно, теперь это лучшее слово на свете, раз оно прозвучало из её уст. Если только однажды его не превзойдут «муж» или «жена». Честно говоря, ему подойдёт любое слово, которое определяет их.       — Я принимаю эту должность, — говорит он с улыбкой. — И просто чтобы ты знала: назад дороги нет. Я засужу тебя за незаконное увольнение.       Она смеётся, и он наклоняется, чтобы поцеловать её, уже готовый сделать этот поцелуй таким, от которого у неё пальцы ног подожмутся прямо в ботинках.       Но она слегка отпихивает его, восторженно распахнув глаза.       — О, смотри!       Он делает шаг назад и поворачивается. На низкой ветке прямо впереди, изящно устроившись, сидит круглая мерцающая птица, её перья переливаются на солнце, словно отполированные жемчужины.       Он прищуривается.       — Ты удивлена, что увидела Жемчужного сниджета... в заповеднике Жемчужных сниджетов?       Она тут же замахивается, чтобы стукнуть его, но слишком очарована увиденным, чтобы довести дело до конца. Он тоже подходит ближе, молча признавая, пусть и продолжая подтрунивать над ней, что это создание... необыкновенное.       Крупнее европейского золотого сниджета, этот сияет, словно бриллиантовая тиара, а его серебристые перья ловят свет при каждом крошечном движении.       Драко ловит себя на том, что восхищён, хотя бы потому, что здесь никому и в голову не придёт гоняться за ним на метле ради развлечения. Варварство Европы XII века, где на сниджетов охотились до тех пор, пока они едва не вымерли, пока эта забава не превратилась в квиддич, теперь кажется чем-то невероятно далёким.       — Правда, красавец? — Из кустов выходит женщина. Судя по ламинированному бейджу на шее, скорее всего, сотрудница заповедника.       Гермиона мгновенно оживляется, тут же пользуясь возможностью получить ответы. Она буквально светится любопытством, засыпая женщину вопросами один за другим. Драко остаётся рядом, кивая, когда это требуется, но в основном наблюдает за Гермионой. За тем, как сияют её глаза, как она убирает волосы за ухо, внимательно слушая.       — Хотите подержать его? — предлагает сотрудница, протягивая Гермионе жемчужного сниджета.       Глаза Гермионы радостно распахиваются, и она осторожно принимает маленькую круглую птицу в ладони.       — Какие у него мягкие пёрышки, — тихо произносит она, поглаживая его по спинке. — Какая жалость, что ваше правительство не вкладывает больше средств в такие заповедники.       Сотрудница тяжело вздыхает.       — И не говорите. Каждый год нам урезают финансирование. Наверное, именно у нас в стране больше всего магических существ, нуждающихся в защите, а Министерство финансирует всего три заповедника. Есть ещё несколько частных инициатив, но их едва ли можно назвать этичными, если не вовсе незаконными: контрабандой переправляют магических существ богатым инвесторам за границу.       Гермиона кивает, и по её лицу ясно видно, как она расстроена. Поэтому Драко, разумеется, тоже напускает на себя такую же обеспокоенную хмурость, потому что теперь её настроение заразительно.       А что, если?       В его голове медленно начинает зарождаться одна идея.       После того как они проводят в заповеднике весь день, они возвращаются на лодке на материк, садятся в фургон и отправляются в долгий путь через бескрайние просторы кустарников и песка. На карте это место весьма условно обозначено как «Аутбэк», регион, занимающий восемьдесят процентов Австралии.       Неделя пролетает как в тумане: красные каменистые пустыни сменяются густыми лесами, а затем бескрайними равнинами, покрытыми выжженной травой. Дни они проводят, гуляя по туристическим тропам и то и дело натыкаясь на местную живность. Драко наконец понимает, почему маглы так опасаются Аутбэка. Каждый день ощущается как опыт, едва не закончившийся смертью. По крайней мере, с его точки зрения. Грейнджер же, разумеется, называет его нытиком.       По крайней мере, у них есть волшебные палочки. Без них он был бы совершенно беспомощен. Да, он любит изысканную кухню, и да, краб с чесноком ему очень по вкусу. Но когда краб размером с маленького ребёнка карабкается тебе по ноге, это уже не ужин. Это травма. Он благодарит Мерлина за заклинание оглушения.       Так что вполне естественно, что ночи просто обязаны были быть менее травмирующими, и он не раз это утверждал. И, Салазар, так оно и есть. Он не любит разыгрывать карту нытика, но, если честно, результат того стоит. Гермиона целует его синяки, окружает теплом и мягкой заботой. Достаточно лишь указать на особенно жуткий змеиный укус (неядовитой змеи, как она уже пять раз его заверила), и она уже воркует: «бедненький малыш», целуя его так, будто он только что выжил в зоне боевых действий. Он прекрасно понимает, что это сарказм, но всё равно принимает это.       Но при всей его драматичности он не может не замечать звёзд в её глазах. Каждый раз, когда они встречают новое магическое существо, она словно загорается, и не только от восхищения, но и от чего-то более сильного. От желания защищать. От той нежности, которая заставляет его думать, что она всегда была создана для того, чтобы заботиться о тех, кого никто другой не понимает.       И тогда он наконец задаёт вопрос, который давно не даёт ему покоя.       — Почему бы тебе не открыть здесь приют?       Он абсолютно серьёзен, несмотря на то, что они подпрыгивают на дороге, существование которой с каждой минутой кажется всё более сомнительным. Идёт дождь, лобовое стекло наполовину заляпано грязью, а видимость сократилась метров до пяти.       Гермиона разражается таким глубоким смехом, что хватается за живот. Драко инстинктивно хватается за руль — хотя понятия не имеет, как водить — решив, что если чуть повернуть его влево, то, возможно, удастся избежать столкновения с несущейся навстречу гигантской курицей.       — Это эму, — выдыхает Гермиона сквозь смех, выравнивая машину и забирая руль.       — Ну и? — упрямо возражает Драко, наблюдая, как огромная индейка возмущённо уносится в кусты.       — О, так ты серьёзно.       — Абсолютно. — Он бросает карту на приборную панель и заменяет её куда более приятным предметом, устраивая свою руку у неё на бедре сразу после того, как они проезжают дорожный знак с надписью «Улуру», подтверждающий, что они движутся в правильном направлении. Прошла ровно неделя с тех пор, как они стали парой, и для Драко любой повод хорош, чтобы лишний раз проявить свою привязанность.       — Ты ведь сама говорила, что работа целителя никогда не была работой твоей мечты. Ты всегда хотела заниматься магическими существами.       Она бросает на него взгляд, и её игривое выражение лица сменяется чем-то более задумчивым. Тихим.       Он уже ясно это видит: какой-нибудь удалённый, но уютный приют посреди глуши, дикие существа свободно бродят по территории, а Гермиона буквально светится от счастья, выхаживая больного книзла.       А он? Разумеется, финансирует всё это.       И в основном наблюдает за ней. Благородный, совершенно бескорыстный вклад в магическую экосистему.       — Я подумаю, — рассеянно отвечает она, её голос звучит тише, чем прежде. Но есть что-то ещё... что-то более холодное. Будь он склонен к драматизму (а он склонен), сказал бы, что температура упала на несколько градусов.       Ему казалось, что это была хорошая идея.       Следующий час тянется в молчании. Она вроде бы не злится. Просто... отдалилась. Будто отстранила какую-то часть себя.       Решив прояснить эту внезапную перемену, он прочищает горло.       — Грейндж...       Фургон резко подпрыгивает, попав в глубокую выбоину. Переднюю часть повело влево, машину занесло, а затем вынесло с дороги прямо в вязкую грязь.       Его рука инстинктивно взлетает поперёк её груди, пытаясь защитить её, но большую часть работы делает ремень безопасности.       — Ты в порядке? — спрашивает он, крепко стиснув челюсти.       — Д-да. Прости. — Она звучит ошарашенно. Она пытается сдать назад, но колёса лишь прокручиваются. Вперёд, то же самое.       — Колёса увязли, — бормочет она. — Я нас откопаю. Можешь найти что-нибудь, чтобы улучшить сцепление? Коврик, картон, что угодно?       Она уже выскакивает наружу.       Что?       Он тут же следует за ней, уже сжимая в руке палочку и готовый левитировать весь чёртов фургон обратно на дорогу. Он находит её сидящей на корточках у заднего колеса, руки по локоть в грязи.       — Грейнджер! — зовёт он сквозь шум дождя. — Перестань. Давай просто левитируем...       Она переходит к переднему колесу, и в следующее мгновение поскальзывается и падает лицом прямо в грязь, приземлившись у самых его ног.       Грязь липнет к её ресницам, волосам.       Она садится, хватая ртом воздух, промокшая насквозь, её руки дрожат в этой грязной жиже. Она вслепую протирает глаза и, когда наконец начинает различать что-то сквозь грязь.       Воспоминание накрывает его, словно несущийся поезд. Второй курс. Её окровавленные руки. Его презрительная усмешка. Разбитый подарок, который она принесла ему.       Он, не раздумывая, опускается на колени прямо в грязь.       — Грейнджер...       Но она поспешно отползает назад, поскальзываясь.       Он не идёт за ней. Просто остаётся стоять на коленях, наблюдая, как она отшатывается от него, словно он всё ещё тот самый мальчишка. Его пальцы едва заметно дёргаются, беспомощно застыв перед ним. Это причиняет боль. Больше, чем он когда-либо готов будет признать. Но он понимает.       Она тоже помнит.       И его это убивает... быть для неё тем воспоминанием. Той угрозой. Призраком того, кем он когда-то был.       Он просто садится прямо в грязь и смотрит на неё. Глаза широко распахнуты, лицо открытое. Никаких масок. Никакой гордости. Только: Я здесь. Я не уйду.       Что-то в ней меняется. Она моргает, потом подползает ближе. Они сидят вместе под дождём, насквозь промокшие, дрожащие от холода, нелепые.       Если бы сейчас мимо проехала машина, они выглядели бы как законченные психи: два идиота, устроившие пикник в луже.       — Я хочу, — шепчет она.       Шум дождя оглушает, но он всё равно её слышит.       — Я хочу открыть приют, — повторяет она, уже громче.       В нём расцветает радость... но вместе с ней приходит и недоумение.       Теперь она сидит на корточках, дрожа, и её голос тоже начинает дрожать.       — Но я... я не хочу потерять тебя, — говорит она, её губы предательски подрагивают.       И в этот момент он понимает всё.       Разве он недостаточно ясно выразился? Неужели она правда решила, что он предлагает ей открыть приют одной?       Похоже, именно так. Потому что жизнь научила её верить, что всё нужно делать самой. Что люди уходят. Что и он может уйти.       — Выходи за меня.       У неё приоткрывается рот, но ни слова не срывается с губ. Ни одного слова, которое помогло бы ему выбраться из той ямы, в которую он только что сам себя закопал.       Выходи за меня?       Во имя Салазара, что с ним не так? Из всего, что он мог сказать, наружу вырвалось именно это? Не то чтобы эта мысль никогда не приходила ему в голову... блять, она там уже целый дом себе отстроила. С тех самых пор, как он увидел это ужасное кольцо у неё на пальце после предложения Уизли. Оно ей не подходило. Он ей не подходил.       Драко мог бы дать ей гораздо больше. Но, разумеется, всё это так и оставалось лишь мыслью. Потому что смелость, если уж говорить откровенно, никогда не была его сильной стороной.       Она резко поднимается на ноги, а он так и остаётся стоять перед ней на коленях... ну зашибись. Теперь это и впрямь выглядит как предложение.       Не хватает только чёртового кольца.       — Ч-что? — запинаясь, выдыхает она, делая шаг назад и качая головой, будто пытается осмыслить его слова, которые, если честно, и правда совершенно не имеют смысла после одной-единственной недели их официальных отношений.       Хотя сам он прекрасно знает, почему сказал именно это.       Он тоже поднимается на ноги, мягко сокращая расстояние между ними. Его ладони ложатся ей на бёдра, и он осторожно отступает вместе с ней, пока она не оказывается прижатой спиной к фургону.       — Потому что ты не слушаешь, когда я говорю, — тихо произносит он, наполовину укоряя, наполовину умоляя. Дождь уже почти стих, превратившись в морось, хотя они оба по-прежнему промокли насквозь. Его волосы прилипли ко лбу, образуя, как ему хочется верить, непринуждённую причёску в стиле «растрёпано ветром».       — Но я повторю это снова. И снова. Столько раз, сколько понадобится. — Он наклоняется ближе, касаясь её носа своим. — Я. Не. Уйду. От. Тебя. — На его губах появляется улыбка. — Никогда.       Её глаза невозможно широко распахнуты, и в них переплелись неверие. И надежда.       — И если для того, чтобы убедить тебя, нужно обещание навсегда, тогда да... я женюсь на тебе, Гермиона Грейнджер       Точно по сигналу облака расходятся. Одинокий луч солнечного света прорезает серость.       Знак, если угодно.       — Но если я открою здесь приют… если построю здесь жизнь… ты останешься? — спрашивает она, нахмурившись, словно всё ещё не может понять, почему он готов выбрать такой путь для своей жизни. Это место. Её.       Он едва не смеётся. Если бы она только знала... он всегда выберет тот путь, по которому идёт она.       — Останусь, — обещает он. — Я профинансирую все приюты, какие только пожелает твоё сердобольное сердце.       Она закатывает глаза. Вот он. Фирменный Взгляд Грейнджер™, который означает: я скорее умру, чем приму твои деньги. Ничего страшного. У него есть время одержать победу и в этом.       — А как же твоя жизнь дома? — тихо спрашивает она.       — Какая жизнь? — фыркает он — и эти слова ударяют сильнее, чем он хотел. — Я был лишь пустой оболочкой, бессмысленно тратящей время. Всё, что у меня там есть, это Блейз, Тео и моя мать... вот и всё. Всё остальное лишь шум.       — Ты не будешь по ним скучать?       — Нет. Они будут приезжать. И я буду приезжать. Нас будет разделять всего один портключ.       Она смотрит на него, словно выискивая трещины. Но их нет.       Она выдыхает. И вместе с этим выдохом, он готов поклясться, с её плеч спадает тяжесть всего мира.       — Ладно, — тихо говорит она, опуская взгляд. Но он видит это — дрогнувшие уголки губ, улыбку, которую она пытается скрыть.       — Ладно? — переспрашивает он.       — Ладно.       Тишина.       А потом она заливается румянцем — великолепным розовым румянцем — и, смутившись, взмахивает рукой.       — Ладно, я согласна открыть с тобой приют! А не на твоё странное, грязное, импульсивное предложение! — взвизгивает она, сгорая от стыда.       Он смеётся, на этот раз по-настоящему.       — Принято к сведению, — говорит он, подходя вплотную; их промокшая одежда смущающе хлюпает, когда он прижимается к ней. Его нос скользит по её шее. — Будем считать это пробным заходом. Перед тем днём, когда я действительно сделаю тебе предложение.       Он шепчет у её виска:       — Потому что я сделаю.       Она ахает, но он поглощает этот звук своим поцелуем — тёплым, глубоким и абсолютно уверенным.       Он обхватывает её под бёдра и без усилий поднимает; её ноги смыкаются вокруг его талии. Он прижимает её спиной к фургону, не сильно, но ровно настолько, чтобы почувствовать всё, что она готова ему отдать. Она слегка дрожит, но не от холода. Он знает, потому что сам тоже дрожит.       Его губы находят её шею, и она запрокидывает голову, открывая ему больше, а её пальцы зарываются в его волосы и слегка тянут их, ровно настолько, чтобы заставить его тихо застонать ей в шею. Кончик его языка скользит по влажному изгибу её шеи, ощущая вкус дождя, кожи и... да, довольно внушительного количества грязи. Не то чтобы его это волновало.       Они возмутительно грязные. Во всех смыслах этого слова.       Именно тогда, когда ему начинает казаться, что стать ещё мокрее или грязнее невозможно, волна бурой воды взмывает вверх и снова окатывает их обоих. Следом раздаётся громкий гудок, а из проезжающей машины доносятся крики: «Срамота!», «Снимите комнату!» — и другие полезные предложения от хора проезжающих мимо ханжей.       Грейнджер вдруг разражается смехом и ловко выскальзывает из его рук, и хотя он позволяет ей уйти, это идёт вразрез со всеми инстинктами его тела. Они быстро смывают с себя грязь под жалким наружным душем фургона, оба перешёптываясь о самых непристойных обещаниях на потом, когда они будут сухими, одни и не под угрозой обвинения в непристойном поведении в общественном месте.       Вернувшись на дорогу, где фургон теперь плавно скользит благодаря небольшой помощи левитации, она открывает рот. И пока он всё ещё купается в сиянии её лукавой улыбки, ожидая очередного непристойного предложения, она говорит нечто куда более отрезвляющее.       — Я хочу, чтобы ты отправил сову Тео, Блейзу и своей матери, когда мы доберёмся до следующего города, — говорит она мягко, но твёрдо. — Просто дай им знать, что с тобой всё в порядке.       Он открывает рот, чтобы возразить, скорее инстинктивно, но слова умирают, когда она просто добавляет:       — Потому что семья и дружба важны. И о них нужно заботиться.       Он с трудом сглатывает, затем кивает.       Правда в том, что он действительно по ним скучает. Увидев прошлое Грейнджер, он не просто узнал о ней сотню новых вещей, но и получил несколько собственных, тяжело усвоенных уроков. Когда тебе настолько везёт, что у тебя есть искренняя дружба, живая мать, в отличие от неё, нельзя принимать это как должное. Или, по крайней мере, не следует.       И кто знает, может быть, они принесут новости из мира за пределами их маленького пузыря.       Он ещё пожалеет об этой мысли.       Потому что пузыри не вечны. Какими бы идеальными они ни были, они всегда лопаются, а внешний мир держит иглу.       Хлоп.